Мы никак не перестанем смеяться. Устав от хихиканья, продолжаем прерванный завтрак, толкая друг друга локтями и подначивая. И глубоко дышим, стараясь прийти в равновесие.

Я беру еще одно авокадо, разрезаю его крокодилью кожу и выковыриваю косточку. Перекатываю ее в ладони, как переросший каштан или каменный шарик для игры, весь лакированный.

О господи, чуть не забыла: мне говорили, что, вообще-то, косточка в авокадо – это самое вкусное. Вроде как ее нужно поджарить или обезводить, потом стереть в порошок, и это потрясающе. Только вот не знаю, что потом с этим порошком делают – посыпают кашу?

Нет, пора выбросить из головы такие мысли. Думать нужно о своей жизни как таковой. Типа, что есть мое существование для планеты. Я не хочу сама себя запугивать, но уйти из школы – это все равно что выйти из утробы матери во второй раз, и теперь… – я правда встречу настоящую реальность.

Хорошо бы от суперпищи можно было стать суперменом. Я бы тогда знала, какого рожна я хочу в этой жизни.

Шоколадная паста

Одна из моих дурных привычек связана с шоколадной пастой и банками. Часто так бывает, что у меня по всей комнате валяются банки с «Нутеллой», шоколадной пастой и арахисовым маслом, а из них торчит нож или ложка. Ну вас как медсестру это может обеспокоить, но не волнуйтесь. Я не свинья какая-нибудь, я вовсе не сижу и не вылизываю банки до дна, как коробочки с мороженым, – хотя, вероятно, могла бы, да только, боюсь, будет тошнить. На самом деле мне просто нравится, когда типа читаешь книжку или одеваешься поутру, между делом тянешься к баночке, откручиваешь крышку, а потом сладкий комок пристает к зубам, как глина, и тает на языке. На самом деле одной банки мне хватает на несколько недель. Я вообще могу забыть, что она у меня есть, и начать новую, вот поэтому банки «Нутеллы» и украшают комнату, как горшки с цветами.

А ведь правда, Нутелла – очень миленькое имя для ребенка?

Конечно, если бы им не называлась самая популярная в мире ореховая паста?

Трюфельный торт

В моей комнате все вращается вокруг кровати. Я считаю, что спальня должна быть святилищем. Личным пространством для покоя, отдыха и удобства. Все это и дает кровать. У меня кровать с пологом – не беспокойтесь, я не пошлячка, просто она уже была в доме, когда мы его купили, и папа хотел ее выбросить, потому что она была проедена жучками и вся шаталась, но я упросила ее оставить. Мы все привели в порядок, заменили болты, хотя папа и говорит, что вся она – «опилки» и «труха» и когда-нибудь подо мной рухнет. Но она жива до сих пор. Так же как и сам дом – он тоже весь старый и шаткий и набит старыми, подержанными вещами, которые больше никому не нужны. Трещина в стене все увеличивается, и похоже, что все сооружение вот-вот разломится надвое.

На кровати я держу груду подушек и одеял и называю ее «трюфельный торт» – слой за слоем роскошной мягкой помадки, которая поддается и поддается. У меня столько одеял, что я редко добираюсь до матраса и простыни – обычно просто нахожу мягкое местечко и зарываюсь в удобную норку. Так мне больше всего нравится. Ну да, она и сейчас шаткая и скрипучая, но скрип меня ободряет и успокаивает. И баюкает на ночь. Мне нравится лежать в моем трюфельном торте и смотреть вверх, а надо мной самодельный полог из одеял и ткани. Вышитые волны цветов, звезд и пальм, картинки из мультиков, фестоны купленной на рынке шелковой ткани, которая идет на сари, лоскуты, вырезанные из скатерти. Я часто забываю выключить гирлянду китайских фонариков, висящую над кроватью, и их теплое мерцание переносит меня в волшебный грот, где время ничего не значит и мировая гармония существует только под пологом моей кровати, в четырех стенах моей спальни. Сейчас мне хочется плюхнуться на кровать лицом вниз, но я не могу. Я надеваю голубую джинсовую юбку и топ без рукавов и с высоким горлом, с узором из клевых разноцветных рыбок. Топ до пупка, и на боках между ним и юбкой собираются складки жира. Я собираю волосы в пучок на макушке, подцепляю пальцем комок шоколадной пасты, сую в рот и отправляюсь на работу. Господи, ну что это за дрянной дневник слезливой толстой девчонки? Как же Дав права насчет меня. Мелодрама.

«Планета Кофе»

Так называется место, где я работаю. Мы продаем кофе. Вообще-то я не особенно люблю кофе. Горький, и мысли от него крутятся слишком быстро. Кофейня расположена напротив парка, и у нас вечно полно колясок с галдящими младенцами и офисной публики в костюмах, снующей туда-сюда. Но случаются здесь и первые свидания, и встречи старых школьных друзей, и собеседования перед приемом на работу, и немало наших салфеток окроплено слезами тихого расставания.

В общем, в «Планете Кофе» мне нравится все, кроме одного: здесь не продают мое самое любимое «печенье миллионера»: маленькое плотное архитектурное сооружение с песочным фундаментом из крошащегося ацтекского песчаника, промазанного соленой карамелью, а сверху блестящая крыша из шоколадной черепицы. А вообще-то все нормально, потому как нам не надо носить форму, или сетку для волос, или еще какую-нибудь дикость, правда, в первый же день менеджер Алисия сказала мне (внимание: австралийский акцент!):

– Тебе здесь понравится, Биби. У нас через дорогу детский сад, а там есть такие толстые няни, по сравнению с которыми ты покажешься анорексичкой.

Как будто это комплимент, словно я об этом всю жизнь мечтаю. Но это было блестяще. Правда. Когда мне говорят что-нибудь в этом роде, я чувствую обычно колоссальный душевный подъем. Понимаю, что это звучит странно, но могу объяснить: злобность – знак слабости. Нужно поистине ненавидеть себя, чтобы быть такой вредной. Алисия не в моем вкусе. Камилла считает, что у меня аллергия на австралийский акцент, но это не так. У меня аллергия на хамов, которые к тому же носят кольца на пальцах ног. Иногда говорят, что в эстетической оценке девичьих габаритов мы должны в первую очередь полагаться на мнение парней, но я училась в школе для девочек, и можете мне поверить, все эти издевательства исходят в основном как раз от девчонок, и Алисия в этом плане одна из худших. Не нравятся мне девчонки, которые ненавидят девчонок. Тех девчонок, которые не похожи на спортсменок из рекламы. Парень просто скажет мне: «Ты толстая», а это медицинский факт. С этим я могу смириться. А девчонки в школе говорят мне, что я «крутая» или «красивая», и отпускают комплименты в адрес моей фигуры – «о, мне бы такой большой зад, как у тебя», но на самом деле, будь у них возможность поменяться со мной задницами, они бы скорей поменялись задницей с дикой обезьяной, которая только что свалилась в заросли ощетинившихся кактусов.

Алисия из тех, кто скажет про меня: «мячик». «Мячик» – это такой секретный код, означающий «толстуха». Это вовсе не значит легкая, подвижная, забавная, яркая – ну то, что связано с этим словом. Если кто-нибудь говорит: «Я тут познакомился с симпатичной девчонкой, она настоящий мячик», – они имеют в виду улыбчивую толстушку.

Хамство.

И это несправедливо. Иногда «мячиками» называют полных зануд, хотя понятно, что они скучны, как стоячая лужа, но зато толстые, и слово к ним тоже подходит, и мы все свалены в кучу, как сдувшиеся мячики в детском саду. Тоска какая.

Я на самом деле думаю, что Алисия «одинока», но не трублю об этом направо и налево… Знаете Алисию? Она так одинока, правда?

И вообще, это мой дневник, а не Алисии. Пока, Алисия!

Хотя мне всего шестнадцать, очень скоро я буду управлять этим заведением. Поскольку Алисия не видит во мне угрозы, я могу всюду лазить, притворяясь стереотипным «мячиком», который так же стереотипно отвлекается на пирожные, на самом же деле я тайно, истово и серьезно ломлюсь вверх по социальной лестнице в коварной личине невинной стажерки, чтобы в конце концов стать единственным надежным человеком, который знает, что к чему. Которому можно доверить принятие всех решений. Это было бы очень неплохо, потому что мне страшно не нравятся эти холодные, голые, беленые стены, как в картинной галерее. Не нравится кирпичная кладка, вымученная подделка под стиль восточного Лондона. Не нравятся дешевые галогеновые светильники. Если бы я была главной в кофейне, я бы все устроила по уму. А это значит, что кексы не черствеют из-за того, что их нарезают заранее, все, что надо, щедро покрыто глазурью из сырного крема и мы продаем хорошее, размером со столовую тарелку, печенье с шоколадной крошкой. И это треклятое «печенье миллионера». Ну ладно… не знаю… пусть не «миллионера», а хотя бы «тысячника».

Но я пока еще не главная.

Тошнит!

– Отойди, отойди, отойди, меня сейчас стошнит, сейчас стошнит.

Это Алисия, она подбегает ко мне, закрывая рот ладонью. Жаль, что ее тошнит именно сейчас, потому что мне нужно попросить подписать заявление на мою стажировку. Черт. Я пытаюсь втянуть живот в то время, как она проносится мимо меня в туалет за кулисами. Я говорю «туалет за кулисами», потому что иногда мне кажется забавным воображать, что кофейня – это сцена, а подсобка и прочее находятся за кулисами, но теперь, когда я произнесла это, да еще попыталась разъяснить, понимаю, что ничего забавного в этом нет.

Она не добегает. На полу брызги рвоты цвета ванильного крема, они пузырятся, как растопленное масло, пузырьки лопаются. Фу. Еще и воняет. Алисия всегда какая-то пересохшая: на губах запекшиеся корочки, и вся она похожа на съеженную жареную треску. Может быть, она такая вредина из-за того, что ей всегда хочется пить? Брызги попадают на мои кеды фирмы «Конверс». Я этому даже рада. Мне требуется предлог, чтобы испробовать мои более удобные и менее фасонные старушечьи ортопедические сандалеты, которые я откопала в благотворительном магазине Армии спасения замотанными в эластичные бинты и купила за пятерку. Вот и предлог. Они лежат у меня в ящике – сейчас же и надену.

– Ой, Алисия, что с тобой? – Я наклоняюсь рядом с ней, стараясь говорить как чревовещатель, пытаясь не дышать и не вдыхать запах рвоты. Я приподнимаю ей волосы, как положено друзьям, но волосы у Алисии жиденькие и детские, даже ухватиться не за что, и потом, она мне не подруга. Может быть, сейчас самое время попросить ее разобраться с этими бумажками, чтобы я стала легальной стажеркой? Или…

– Неси тряпку, неси тряпку, – кричит она. Похоже, она так теперь и будет говорить, умножая каждое слово на два. – Никого не впускай, никого не впускай, – добавляет она. Так я и думала. Ну ладно, сейчас не время.

– Не впущу, не впущу, – отвечаю я ей в тон на всякий случай – вдруг мне захочется включиться в эту игру. Но нет, скорее похоже, будто я попала в какой-то кошмарный мюзикл.

– Алисия, может быть, позвонить кому-нибудь?

– Все хорошо, все хорошо. – Она вытирает губы.

– Может быть, твоей маме?

– Нет-нет, Биби, не нужно маме. – Ее передергивает. – К тому же в Оз звонить очень дорого. – Будь я менеджером кофейни, я бы каждый день звонила в Австралию по рабочему телефону с межконтинентальной линией. – Все хорошо, все хорошо, неси тряпку, неси тряпку, быстрее, быстрее, никого не впускай.

– Тебе ничего не нужно? Может быть, воды?

– Да, пожалуйста, – скулит она.

– Сейчас принесу тебе воды. – Я наливаю в свою щербатую кружку со 101 далматинцем (если держишь далматинцев, все непременно станут дарить тебе всякие штуки с изображением далматинцев) водопроводной воды над раковиной в стиле лофт – она у нас в туалете за кулисами, посетителям туда нельзя. Вода с шипением хлещет из большого латунного крана.

– Ой, нет, не надо мне этой гадости! – пищит Алисия, отпихивая кружку. Ничего удивительного, что ее тошнит. Никакого иммунитета от снобизма.

– А чем тебе не нравится?

– Я просто… я просто… может, лучше кока-колы? – Понятно, ее злоупотребление служебным положением в том, что она таскает напитки из холодильника на главной сцене «Планеты Кофе», а вовсе не треплется с Австралией по межгороду. Она все еще сидит на полу. На ней джинсы в обтяжку, туфли на «школьном» каблучке, полосатая футболка. Из ближайшего торгового центра, с претензией на французский стиль, но слегка смахивает на форму сотрудников «Пицца-Экспресс». Дешевая ткань так выношена, что уже просвечивает на груди, демонстрируя пестрый узор лифчика.

– Сейчас принесу тебе воды, – успокаиваю я ее.

Я иду в переднюю часть зала. Народу полно. У нас всегда полно народу. Полно «землян», как прозвала их Алисия (иногда называет так и нас, если мы, по ее мнению, мало работаем, – как будто инопланетяне угрожают нашим рабочим местам и мы вынуждены снова стать людьми).

– С ней все в порядке? – Это Макс. Очередной инопланетянин с «Планеты Кофе». Симпатичный, конечно, инопланетянин, но сейчас, ясное дело, не до этого. Так что хватит о нем.

– Похоже, в порядке. – Я утаскиваю бутылку воды из холодильника и невольно ухмыляюсь. Потому как есть у меня тайное подозрение, что Алисия беременна.

Беременс-Макгременс. Фу, чушь какая. Вычеркивать поздно, да? А знаете, что это значит? Что «Планете Кофе» придется искать нового менеджера. Так что я могу метить выше, чем какая-то дурацкая стажировка, – и пусть Джулиана из службы занятости кондрашка хватит.

Я всовываю ноги в свои ортопедические тапки и ощущаю приближающийся успех.

Гранат

Во время обеденного перерыва встречаю в парке Камиллу.

На ее одежде впереди гигантское красное пятно, будто она выдрала кому-то сердце.

– Не спрашивай.

– Что это?

– Я решила устроить для себя самой пикник, чтобы обдумать новый фасон купальников, и произошел несчастный случай.

– Что за случай?

– Все этот пикник. Я решила вести здоровый образ жизни и взять с собой салат, приготовленный дома…

– Из чего?

– Ну из экзотических фруктов.

– Ну и?..

– Я пошла к вегетарианцам в овощную лавку и увидела там чудные ломти арбузов, и хотела купить, но у них были еще и гранаты. А я недавно заметила, что в супермаркетах во все готовые салаты кладут гранаты, и подумала – о-о, это, наверное, будет здорово, ну и купила один.

– Мне почему-то кажется, что этим дело не кончилось?

– В общем, да… я не смогла его вскрыть. У него твердая кожура, наверное, чтобы не повреждались все эти камешки – ты же видела зерна граната?

– Красивые, да? Как маленькие инопланетные коконы.

– Да господи, они похожи… на бижутерию, на драгоценные камешки. И, в общем, я пыталась и наступить на него, и разгрызть зубами, но… не вышло, и я подошла к дереву и придавила гранат грудью к стволу и типа навалилась…

– Ты обнималась с деревом?

– Ну да, наверное, было похоже на то.

– И он лопнул тебе на майку?

– Вот именно. Все уже высохло. Салаты ужасно трудно готовить, а еще удивляются, почему их так мало едят.

– Гранат – это вроде бы пища богини.

– Вот как. Не зря, значит, я на него запала. – Камилла задирает нос и высовывает язык – изображает богиню, но тут же сникает и в отчаянии мотает головой. Я обнимаю ее за плечи.

– Придумала фасон купальника?

– Да, с тесемками, такими, прямо в заднице, чтобы ягодицы могли загорать.

– Кому нужны загорелые ягодицы?

– Можешь не сомневаться, рынок сбыта для таких купальников имеется. А когда-нибудь, лет через пять, я поеду на Неделю моды. Париж, Нью-Йорк, Милан… это все само собой… и Дубай тоже. Ты там когда-нибудь была? Чума полная. Одновременно футуристический и первобытный – все эти безумные металлические сверкающие конструкции посреди пустыни.

– Звучит как помесь «Флинтстоунов» с «Матрицей».

– Ага. Вроде того. Кажется, что птицы заводные, а солнце можно отвинтить от неба. – Камилла ложится на спину. Она уже успела загореть, похожие на рыбьи чешуйки веснушки усыпали ее нос, в прическе «афро» поблескивает неоновая пыльца.

– Угадай, что.

– Что? – Она резко садится.

– Мама согласна.

– На что?

– После каникул я не вернусь.

– Что-о?

– То-о. Больше не пойду в школу.

– ДА ИДИ ТЫ!

– Нет, серьезно.

– Фигасе! Би! Это фантастика. ВАУ!

– Знаю. Пока еще до конца не осознала.

– А в школе знают?

– Мама разберется.

– А папа что сказал?

– Считай, что ничего. А что он может сказать?

– Ух, Блюбель, это отпад! А что будешь делать?

– Пока не знаю. По идее, нужно пройти стажировку, потому что мне шестнадцать, типа, начать профессиональное обучение…

– Ты бы могла работать со мной!

– Хотела бы я быть твоей стажеркой! А что надо делать? Шить купальники на толстозадых девчонок?

– Ну да! С крупным рисунком, например… ну не знаю….

– Жабы или вроде того.

– Ага. Именно жабы.

– Чувствую, купальник с жабами стал бы для меня ориентиром – могу я подружиться с этой девчонкой или нет?

– Для меня то же самое в магазине: если покупательница не захочет носить купальник с жабами, тогда вон из моего магазина, ты не моего круга!

Я смеюсь.

– Так что пока я поработаю в «Планете Кофе», но… мне нужно уговорить Алисию оформить для меня статус стажера по специальности баристы. – Я сбрасываю туфли, воздух лижет мне распухшие пальцы. – Погляди на мои бахилы, так их растак. – Я смеюсь. – По идее, это удобная обувь. – Я щурюсь на солнце. – Но сегодня не могу ее попросить, потому как она, кажется, беременна.

– ЧТО-О?

– Вот-вот.

– Бедняжка. – Камилла цокает языком. – И почему мы не можем попросту работать механиками, как в кино?

– Сейчас для всего требуется бумажка. Ты не можешь просто начать работать после того, как подружишься, ну скажем, со слесарем, а он тебе и говорит: слушай, крошка, а почему бы тебе не стать слесарем, как я? Я научу тебя всему, что нужно для работы… Нет, фигушки, везде бумажки и прочая муть.

– Да, и вообще… Откуда ты в детстве можешь знать, чем хочешь заниматься всю оставшуюся жизнь? Выбираешь предметы для экзаменов в таком нежном возрасте, что даже не понимаешь, что от этого зависит все твое будущее. Бред собачий.

– Ясное дело. И представь, на экзамене по рисованию я замалевала все вокруг своей вазы с фруктами черным углем. Красотища. – Я вцепляюсь пальцами ног в траву.

– Как вообще узнать, какое место на планете предназначено именно тебе? Ну откуда я знаю, что мне положено быть именно здесь, именно сейчас и делать именно это? Откуда мне знать, что я приземлилась в нужном месте? Может быть, моя судьба… ну не знаю… в Новой Зеландии, на Сент-Люсии, или в Мехико, в Нью-Йорке, в Берлине…

– Или в Дубае?

– И никогда не узнаю. И поэтому жизнь кажется ужасно короткой. Просто нет времени все испробовать и понять, где мое место.

– Ну нельзя же всю жизнь скакать туда-сюда и искать свое место. Тебе просто некогда будет остановиться, чтобы понять, подходит оно тебе или нет. – Камилла ложится на спину и закрывает глаза. – Как бы там ни было. Здесь тебе самое место, это же твой дом.

– Откуда мне знать?

– Нужно просто знать. – Она срывает маргаритку и вертит ее в пальцах.

– И ты тоже часть этого…

Мимо проходит девица в джинсовых шортах с разрезами на ягодицах и в маечке до пупа.

– О-о-о, вот эта девчонка чувствует себя на своем месте! – Камилла кивает на нее. – Так держать, подруга! – кричит она.

– Хорошо ей. – Я улыбаюсь. – Но речь сейчас обо мне.

– Не дай бог отвлечься от твоей персоны хоть на тысячную долю секунды. Что ж, пардон. – Мы смеемся.

– Так вот, хотя мне всего шестнадцать, но я уже знаю, что есть вещи, которые не смогу делать никогда в жизни.

– Ты уже их делаешь – начинаешь предложение с «так вот», а я должна понимать, что ты имеешь в виду.

– Ну, типа, я никогда не буду лучшей в мире балериной, не буду лучшей скрипачкой…

– Неправда.

– Правда, потому что некоторые начинают этому учиться чуть ли не с двух лет. Ты же видела всякие передачи про вундеркиндов. А мне уже поздно. Мне нужно хоть куда-то двинуться. Я же ничего не умею.

– Ну а что бы ты хотела делать? В чем бы ты хотела стать лучшей, Биби?

– Мне нужно время, чтобы решить.

– Ну и решай себе.

– Мне нужно понять, что я умею… делать хорошо.

– Что же ты умеешь хорошо делать?

– Жрать.

Мы хихикаем. Наши животы так и ходят вверх-вниз. Вверх-вниз.

Камилла приглашающе хлопает ладонью по траве. Я ложусь с ней голова к голове. И слушаю визги лета. Дети в бассейне-лягушатнике, собачье тявканье, смех, ностальгически пронзительный колокольчик фургона с мороженым, сердитые гудки распаренных, вздрюченных водителей с проезжей части.

Через несколько минут мы стряхиваем с задниц прилипшие травинки и счищаем друг другу с волос мучнистый пух. На локтях у нас остается травяной узор.

– Позвоню тебе, когда закончу.

– Я тебя провожу, но не до дверей. Не хочу встречаться сегодня с Алисией, учитывая последствия операции на открытом сердце, произведенной с помощью граната.

– Это правильно. – Мы обнимаемся и нежно прощаемся.

– Черт возьми, – ворчит Камилла. – На солнце все какое-то желтое.

Я оглядываюсь: Макс с моей работы выкатывает на улицу мусорный контейнер.

Чизбургеры

Ты остаешься нормальным человеком, пока не сядешь в автобус. Но едва пройдя мимо водителя, становишься частью Автобусного сообщества. Автобусного клуба. Получаешь знак отличия за возмущение при виде кружка жевательной резинки, прилепленного к ворсистому подлокотнику. Ждешь повода воздеть очи долу и поцокать языком, обращаясь к незнакомцу. Думаю, эта потребность строить отношения – вопрос выживания.

В автобусе всегда пахнет чизбургерами – чизбургерами, или мочой, или потом, или холодными пирожками с сыром и луком, но на самом деле, по-моему, все перечисленное тоже может пахнуть как чизбургеры.

Если уж речь зашла о бургерах, для меня тут все просто. В них должен быть сыр. Булочка должна быть сдобной и сладкой, почти как кекс. Мясо должно быть хорошего качества, сочным и хорошо прожаренным, с чуть подгорелой корочкой. Я еще люблю, чтобы был маринованный огурец. А если лучший вариант чизбургера, который вы заслуживаете, недоступен, советую на него забить и съесть тостик с сыром.

Мне не удается сесть у окна, и через головы пассажиров я пытаюсь высмотреть Дав. Внезапно я вижу ее белобрысые космы в районе следующей остановки. Она вертится, пригибается и лавирует в потоке людей, как обученный охранник, переодетый Рождественской феей, в погоне за магазинным воришкой. Сердце у меня так и колотится, пока она влезает в автобус. Убить мало всех, кто мешает ей пройти, – прочь с дороги! Она вся красная и запыхавшаяся, но быстро приходит в норму. Я бы на ее месте уже давно валялась на полу в приступе удушья.

– Могла бы подождать следующего! – На мой голос оборачивается весь автобус. Все пассажиры взмокли от жары, несмотря на открытые окна.

– Я хотела поехать с тобой. Ты ведь уже ждала меня.

Ехать нам восемь остановок.

– Ты всегда ездишь этим автобусом?

– Нет, обычно я бегу. Что бы ни делали парни. Иногда меня подвозят на велике, на багажнике.

– Бежишь до самого дома?

– Ну да, идти пешком слишком долго.

Как удачно, что мы обе сегодня нарушили свои привычки и возвращаемся домой одним автобусом. Нос у Дав обгорел до рубиново-красного цвета. Ее ресницы и пушок на руках стали белыми, как лебяжий пух. Я ей завидую – она-то использует шестинедельные каникулы на всю катушку. В отличие от ее сестры, которая корячится на работе, как взрослая, и в то же время вынуждена вести дневник питания, как малолетка.

– Как думаешь, уговорим вечером маму взять еду навынос?

– Не уверена, она только и говорит о том, что у нее нет денег. Наверно, боится, что они с папой так и не помирятся, и тогда ей придется стать матерью-одиночкой.

– Но папа же все равно будет давать ей деньги? – Дав, похоже, обеспокоена.

– Какие там деньги! У папы их тоже нет. К тому же, если они разойдутся, он наверняка потратит все, что у него есть, на какой-нибудь душеспасительный вояж в Индию. – Я стискиваю ее руку. – Все будет в порядке, – говорю я. В этот самый момент автобус очень кстати резко поворачивает, так что мой жест можно расценить скорее как физическую поддержку, чем моральную.

– По-твоему, папа – самое большое огорчение в маминой жизни?

Нет. По-моему, это я. Если бы не я, папу она бы как-нибудь пережила.

– Возможно. – Я меняю тему. – А представь себе, что наступил конец света и в мире остались только вот эти люди. С кем бы ты поделилась содержимым своей сумки? У меня с собой ничего нет, так что мне пришлось бы попросту присосаться ко всем этим незнакомым людям.

Дав принимает задачку всерьез, с сосредоточенным видом кусает внутреннюю часть губы. Я продолжаю:

– Давай представим все, что они везут с собой, сложенное в кучку… – Мы рассматриваем людей, пытаясь угадать содержимое сумок по их поведению и одежде. – Вот у нее в сумке, могу поспорить, увлажняющий крем для рук… жвачка… и…

– Сигареты, – добавляет Дав.

– Почему сигареты?

– Моя учительница всегда носит в сумке жвачку и увлажняющий крем, чтобы отбить запах сигарет.

– Здорово подмечено! – Я с улыбкой киваю. – Отлично, значит, имеем крем для рук, жвачку и курево. Что еще?

– Вон тот мужик с коляской, значит у него куча классных штук… влажные салфетки, рисовые крекеры, яблочный сок, виноград… молоко наверняка!

– Хороший вариант. Буду его держаться. О, смотри, у этой тетки полные пакеты из магазина. Все в основном замороженное, но в такую жару… Картофельные котлетки вот-вот размерзнутся.

– Значит, обходим все, как буфетную стойку, и берем нужное. Или меняем? – предлагает Дав.

– Все, наверное, думают, что у меня в сумке куча еды. Почему-то все всегда считают, что я таскаю с собой еду.

– Будут разочарованы, – откликается Дав.

– Никто не захочет со мной делиться. Они решат, что я жадная, могу поспорить. И побоятся поделиться половинкой своего дохлого бутерброда с сыром. Потому что вообразят, что я выхвачу этот бутерброд и пожру в один присест. Знаешь, как великан – положу на язык, а он тут же растворится, как съедобная почтовая марка!

Дав смеется и изображает некоего динозавроподобного голодного зверя, рыча: «МОЕЕЕЕ!»

– Именно, люди думают, что толстые не могут наесться. Никогда. Будто у нас вместо желудка бездонная бочка, где перемалываются «вечные леденцы».

Дав хмурится.

– Что, правда?

– Да, они думают, что именно поэтому толстяки такие мрачные – потому что они всегда голодны. Будто мы едим, чтобы заполнить пустоту в себе. Вот что дуры-училки говорят обо мне в школе – и вот почему я ненавижу школу. С тобой они не станут говорить о разводе наших родителей, потому что ты худенькая. А сама эта мысль такая нелепая, что просто бесит.

– И вовсе ты не мрачная. Мне ты никогда не казалась мрачной. – Вид у Дав сосредоточенный. – Тебя это злит?

– Нет, смешит. – И это истинная правда. Придумают же такое: если толстый, то обязательно мрачный. Как будто от мрачности толстеют. Но так думают все девочки и все учителя в школе. «О, Биби такая толстая, потому что она мрачная, а мрачная она потому, что ей, КОНЕЧНО ЖЕ, грустно, ведь ее родители снова разводятся».

Мой вес не имеет ну ни малейшего отношения к родителям. Уж если мне вправду отчего-то грустно, то от того, что другие так думают. Будто я не могу управлять своими эмоциями.

Миф «худоба-равняется-счастью» – просто кошмарное уравнение, придуманное СМИ и брендами для того, чтобы женщины верили, будто быть худой достаточно, чтобы вести беззаботную, успешную жизнь. Будто, будучи стройной, ты автоматически делаешься ослепительно красивой, умной, свободной, популярной, крутой, доброй, дисциплинированной, целеустремленной, успешной, остроумной, оригинальной, авантюрной, сильной, отважной и честолюбивой, и при этом у тебя серьезные, глубокие любовные отношения с мужчиной твоей мечты, который, скорее всего, еще и богат, потому что он собственный босс на идеальной работе.

Интересно, а как худые все это воспринимают? Чувствуют, будто им запрещается быть несчастными?

Да на нашей неуверенности в себе просто зарабатывают деньги, выбивают нас из колеи, подсовывая недостижимый вылизанный образец, жрущий низкокалорийный йогурт, и внушая, что ВОТ кем мы должны стать, чтобы иметь вышеперечисленные достоинства, а для этого нужно покупать их товары и читать их журналы.

Иными словами, нам внушают, что, если ты худой, значит, преуспел в жизни.

Если нет – наоборот, проигрываешь.

И все это нагромождение абсолютной, дурно пахнущей чуши.

– Так что эти «все» могут сколько угодно думать, что обжора – это я, но если бы на самом деле настали лихие времена и дошло до каннибализма, съели бы меня. Все до единого, весь автобус. Встали бы вокруг, начали бы точить свои скидочные карточки, как самодельные ножи, орали бы какую-нибудь ужасную кровожадную варварскую песню, а потом попытались бы меня поджарить на двигателе автобуса…

Дав хохочет так, что в уголках глаз появляются слезинки.

– А мне всегда хотелось съесть эти жирненькие складочки, которые у тебя висят из-под лифчика сзади, у подмышек.

– О-о, это нежные кусочки. Настоящее филе. Из-за этих деликатесов начнется драка.

– Добавить чуть-чуть маслица…

– Ты наверняка все испортишь – обмажешь кетчупом.

Дав, хихикая, кивает.

– Ты, наверное, будешь вкусная, ведь ты сама ешь всю эту потрясающую суперпищу…

Мы выдыхаемся от смеха и впадаем в приятное молчание. Сестрички. Обе распаренные и уставшие от жары. Липкие и мокрые от пота. Интересно, кто-нибудь считает нас похожими? Нет. Скорее всего, нет. Никто из моей тощей семейки ни капельки не похож на меня. Но рядом с Дав я чувствую себя сильной. Она протягивает руку над моей грудью, чтобы достать до поручня.

– Ой, скорее, там два места…

Раздавлю!

Людям не нравится сидеть рядом со мной в автобусе, поэтому я обычно избегаю часов «пик». Не потому что мне неловко – не может же всерьез задевать то, что какие-то незнакомцы обвиняют меня в том, будто я наступила им на ногу или раздавила задницей коробку с яйцами. Эти люди быстро кладут свою сумку с ноутбуком на соседнее сиденье, пока я не успела сесть: «Это место занято моим скучным черным портфелем». Однажды, когда я садилась, какая-то тетка с такой скоростью выдернула из-под меня полу своего пальто, как будто, если бы я на нее приземлилась, случилось бы страшное и пальто было бы утрачено навеки. Как будто мои ягодицы УКРАЛИ бы его. Всосали бы, как пылесос, в один миг.

Я тихо сижу и гадаю, что у незнакомых людей в сумках; интересно ли им, что в моей? Но могу поспорить, они просто думают: «Она была бы вправду симпатичной, если бы похудела».

Такое я слышала неоднократно: «Ты высокая, Биби. Если бы ты похудела, могла бы пойти в модели».

Не хочу я идти в модели. Как будто это золотой билет, позволяющий бесплатно идти по жизни. Я ничего не имею против моделей. Как-то я смотрела по телевидению реалити-шоу про моделей и поняла, что быть моделью просто очень скучно. Стоять, выпячивая губки и щуря глазки, при этом думать о других, более важных вещах, которые можно было сделать за это время, а больше и дольше всего думать о том, как ты выглядишь. Наверное, это страшно утомительно. После смены в «Планете Кофе» у меня немеют щеки от постоянной улыбки. Я бы предпочла работать с более нейтральным выражением лица.

Ну и представьте, что вы модель. Я не хочу таскать шмотки из фирменных журналов, чтобы показывать девушкам, как их надо носить. Демонстрировать, как это должно носиться. Одежду надо носить так, как тебе хочется. Все равно что рекомендации на упаковках, как подавать блюдо. А кто обращает внимание на эти рекомендации? Никто и никогда.

– А ты так и не спросила, что у меня в сумке! – кричит вдруг Дав. – Тебе повезло, рядом с тобой как раз тот пассажир, что тебе нужен. – Дав сует руку в сумку и выуживает сияющую золотистой оберткой шоколадку.

Тосты с сыром

Чайник кипит, тостер мигает зеленым огоньком.

– Как ты думаешь, меня не хотят принимать по жизни всерьез из-за того, что я толстая? – Не знаю, почему заинтересовалась мнением тринадцатилетней девчонки.

– Нет, так я не думаю. Скорее тебя не принимают всерьез, потому что тебе шестнадцать лет. Шестнадцать. А еще ты дуреха. Вот. – Дав вгрызается в сыр, в целый брусок. Я с отвращением делаю вид, что ничего не замечаю. Она продолжает:

– Почему ты вообще об этом говоришь? Эта болтовня о лишнем весе уже достала. Только и слышу: толстая, толстая, толстая. Слишком много об этом говоришь для особы, которой наплевать на свой вес.

– Нет, я просто хочу об этом сказать прежде, чем скажут другие.

– Ну и ладно. А я о том, что это бесит, давай, продолжай в том же духе.

Дав облизывает большой палец.

– Это, вообще-то, не единственное твое качество.

– Ага, знаю, спасибо, Дав. – Пытаюсь уничтожить ее сарказмом.

– Ну и веди себя соответственно. Оооох.

Небыть поддает мне башкой под коленки.

– И буду из-за этой стажировки. Я правда хочу работать и что-то зарабатывать, чтобы мама отвязалась и я могла бы делать то, что мне хочется, а что – пока не знаю, и это тоже дивно.

– Вообще-то неплохо хотя бы представлять, чем хочешь заниматься… Я вот знаю, что хотела бы делать. – Я смотрю, как Дав тянется за джемом и мажет его на ломтик сыра. Слежу за ее рукой, пока она подносит это месиво ко рту.

– Не жирно?

– Очень вкусно.

– Ну так что бы ты хотела делать?

– Быть каскадершей в кинофильмах.

– Хорошо, прекрасно, ты хочешь стать каскадершей – здорово, но у тебя есть хороший шанс ею стать, Дав, потому что ты уже готовая каскадерша. Другое дело я – хочу стать руководителем, или главой компании, или открыть свой бизнес.

– И что такого?

– А то, Дав, что толстых не берут на руководящие должности – слишком очевидны вредные привычки. Например, игрок может скрыть, что он игрок, а жулик – что он жулик. Можно скрыть, что ты куришь или даже употребляешь наркотики… ты же не носишь все это на себе. Но для всех на свете я ношу на себе свою вредную привычку, свой изъян. Я просто одета в свою слабость… как в обитый фольгой спальный мешок, который не могу с себя снять.

– Хммм. Мне кажется, лучше, чтобы о твоих слабостях знали с самого начала. Тогда нечего будет скрывать. – Она обсасывает большой палец.

– Как боевые шрамы.

– Ну типа того. – У нее самой все ладони в стертых мозолях, похожих на лунные кратеры – все от того, что она постоянно хватается и цепляется за кирпичную кладку. – В собеседованиях при приеме на работу должен участвовать хиромант.

– Именно! Хиромант по учету кадров. – Мы смеемся. Дав всем своим весом наваливается на тостер, он шипит. Интересно, сможет ли кто-нибудь догадаться, что Дав может влезать на крыши домов одними голыми руками, только поглядев на ее ладони? Едва ли. Скорее эти идиоты из отдела кадров подумают, что она ездит в школу на скутере.

– Как по-твоему, Небыть, я толстая?

– Фу! Избавь хоть собаку от этого эмоционального стресса!

– Погоди, хочу услышать ответ. Гавкни, если нет, и сядь, если да.

– НЕБЫТЬ, СИДЕТЬ! – вопит Дав.

– Дав! Прекрати портить тест.

– Дурочка, это же жульничество, а не тест. Спрашивать собаку, толстая ли ты… совсем уж тоска. Смотри-ка, сел.

– Просто беспричинная пакость с его стороны.

– О господи, Биби, глянь-ка.

Теплый, растопленный, вязкий сыр сползает с поджаренного хлеба, как в сцене из «Охотников за привидениями». Светлый, нитевидный, солененький, сливочный… Р-ррр-р! Сердце начинает колотиться, будто это фильм о любви, а главные герои в нем – я и сыр.

– М-м-м!

– Нужно было бобов добавить. – Дав цокает языком, как будто мы отправились на вечеринку, которая не удалась. Лучше бы вообще не ходили…

Но мне и без бобов хорошо. Уютный комок ароматной, соленой, липнущей к щекам маслянистой массы растворяется у меня на языке. Вслед за Дав я иду в гостиную, где нас ждут дымящиеся чашки чая.

– Ну что, сходить за бобами? – спрашиваю я.

– Хорошо бы, – отвечает Дав.

Печеные бобы

Я отчетливо помню, как кое-кто из Манчестера назвал меня «бобоманкой». В смысле что я без ума от бобов. И в этом что-то есть – по-моему, печеные бобы подходят абсолютно к любому блюду. Я люблю их холодными в салате, люблю добавлять их в спагетти или пастуший пирог, люблю класть горкой на тост. Помню, как-то я прочла в газете, что какой-то тип нашел в банке с бобами дохлую мышь. И фото этой несчастной слепой мыши, истекающей бобовым соком и смертью. За это полагалась компенсация – типу, конечно, не мыши. Мышь просто утонула в бобовом соке. Вообще-то, не худшая смерть. Если честно, на короткое время это меня расхолодило – но ненадолго, вскоре я вернулась к бобам. Я снова полюбила их – с картофельными вафлями, с растопленным сыром. Хотя первое мое воспоминание о бобах на самом деле относится к раннему детству – когда я проверяла, сколько штук поместится в моем пупке.

Должна сказать, что помещалось много.

Овощные роллы

– Я на мели, – говорит Камилла. Мы с ней потягиваем свежий лимонад во вьетнамском кафе. Нам нравится, какие мы крутые, – наш ланч состоит не из кошмарной сосиски в тесте, купленной в булочной, а эта кафешка дешевая, но все же с обслуживанием. Лимонад, как положено, одновременно терпкий и сладкий, и цитрус с сахаром так аккуратно перемешаны с колотым льдом, что первый глоток кажется ледяным, а второй – почти теплым. Будто в выходной плаваешь в бассейне, где вода с одной стороны почти горячая, а с другой, там, где падает тень от дерева, холодная.

– Мне даже не положено здесь находиться, – продолжает Камилла. – Если брат меня увидит, то расскажет отцу, и мне влетит по первое число. Эти деньги мне дал дядя. Папа даже не знает об этом.

– Я тоже без гроша.

– Ага, но ты все же инопланетянка.

– Все равно не знаю, хочу ли на всю жизнь оставаться инопланетянкой.

– Быть или не быть, как сказал бы твой папа, – шутит Камилла.

– ВОТ в чем самый насущный вопрос.

Камилла подпирает голову рукой. На запястье у нее браслет дружбы, который я ей сплела, – он уже весь потемнел и обтрепался.

– Я хотела найти подработку на лето, но никто не хочет брать несовершеннолетнюю на шесть недель. Сейчас уже поздно. Этих шести гребаных недель только и хватает, чтобы познакомиться с людьми и перестать делать все наперекосяк.

– Верно, – киваю я. – Меня бы не взяли в «Планету Кофе», если бы я каждый день не приходила туда и не притворялась, будто умею обращаться с их кофеваркой. А это, между прочим, и вправду не так легко. Но ты же при деле в индийском ресторане.

– Брось, Блюбель, они раздают флаеры раз в неделю, и это несерьезно.

– Лучше, чем ничего, учитывая, что ты все же уговорила их дать тебе работу.

– Везет тебе, что не надо возвращаться в школу.

Везет?

Кажется, я уже готова об этом пожалеть. Так и представила себе: Камилла заканчивает школу в чудесной черной мантии и четырехугольной шапке, потом учится дальше на нейрохирурга, а я страдаю в какой-нибудь дыре за деньги, которых хватит ровно на один кебаб.

Нам принесли летние роллы. Четыре пухлых змеевидных ролла в липкой прозрачной рисовой обертке, а внутри витраж из оранжевой тертой морковки, салата, свежих креветок и кориандра и еще веточек мяты. Это сочетание – легчайший летний кусочек здоровья, обмакнутый в сладкий соус чили или арахисовый дип, от которого невозможно оторваться. Камилла окунает свой ролл и несет ко рту, но снова начинает говорить. Она похожа на суриката, изготовившегося, чтобы откусить голову скорпиону.

– Работу для несовершеннолетних так шикарно рекламируют – как будто можешь прийти в любой ресторан и тебя тут же берут, пока ты учишься на актрису или еще кого-нибудь. Но это вранье, на самом деле нужны рекомендации. А не то что ты куда-то заявляешься – тебе тут же выдают посудное полотенце, и ты начинаешь работать. И при этом как-то умудряешься целыми днями пахать и при этом находить время, чтобы сделаться рок-звездой, или актрисой, или премьер-министром. Все изменилось.

– Знаю. И эта классическая графа в анкете: «Есть ли у вас опыт работы?» НЕТ! Конечно, у меня нет этого хренова опыта, мне поэтому и нужна работа!

– Именно! – Камилла вгрызается в ролл. – Ой, закройте входную дверь, она ужасно хлопает. Знаешь, как только я откусываю первый кусок, сразу хочется заказать еще тарелку.

– Очень вкусные, на самом деле кусочек лета. Мне кажется, и у других блюд должны быть такие поэтичные названия. По ощущению, которое они тебе дают. – Я качаю головой. – Знаешь, мне только для этого и нужны деньги – чтобы можно было есть в кафе.

– Чокнемся за это! – Камилла стукает своим роллом о мой, как будто мы чокаемся бокалами с шампанским. – Я пыталась сама их приготовить, но с этой рисовой бумагой не-воз-можно иметь дело: прилипает к тебе во всех местах. Не представляю, как им это удается.

– Я однажды пыталась приготовить рыбные пирожки, в результате на мне оказались две полноценные рукавицы из лосося и картофельного пюре.

Камилла смеется, я тоже смеюсь, но не очень активно. Не хочу терять ни крупицы этой прекрасной еды в процессе фырканья. Я откусываю еще кусок. Мне нравится даже сам процесс обмакивания начинки в соус. Кустик салата, ленты капусты. Вообще-то я люблю, когда овощи, например, огурцы и морковь, вырезаны в виде розочек и прочих фигурок, но здесь так не делают. Дешевая забегаловка.

– Я была бы замечательным премьер-министром: на автобусных остановках выдавала бы бесплатный картофель в мундире, потому что, по крайней мере, бездомным будет что пожевать.

– Да-да! – Камилла хлопает в ладоши. – Только представь, какой кошмар, ты вечером возвращаешься домой, без денег и иллюзий, и – худшее липнет к худшему – на остановке получаешь картошину в мундире.

– Худшее липнет к худшему? Ты хочешь сказать, лучшее?

– Обожаешь картошечку? А где она будет храниться?