Гельмут с каким-то ужасом озирался по сторонам, не узнавая своего старого дома, который новые хозяева подвергли перепланировке. Огромная прихожая была превращена в нечто вроде гостиничного лобби со стойкой дежурного и небольшой эстрадой, на которой стояло фортепьяно – очевидно, здесь отдыхающие устраивали самодеятельные концерты или слушали заезжих гастролеров. Отсюда вел коридор в многочисленные комнаты, где сейчас жили отдыхающие. С правой стороны от лобби прочная каменная лестница поднималась на второй этаж.

Дежурная, стоявшая у лобби, улыбнулась новым клиентам, поздоровалась, спросила, что им угодно. Пока отец продолжал осматриваться, Отто любезничал с девушкой, спрашивая, какие у них есть комнаты и можно ли им вселиться прямо сейчас.

– Вы иностранцы? – с некоторым сомнением уточнила дежурная.

– В смысле гражданства – да, – признался Отто, – мы из Америки. Но по рождению мы немцы, просто мой дед уехал отсюда давным-давно, а вот теперь мы с отцом решили вернуться, посмотреть на землю предков…

Внезапно Гельмут задрожал, рука его впилась в плечо сына.

– Что? – с тревогой спросил тот по-английски, веселое настроение сняло с него, как рукой. – Что ты увидел?

– Не увидел, – дрожащими губами выговорил отец. – Не увидел, понимаешь? Его нет, его нет…

– Кого нет? – переспросил Отто.

– Фазана, – с отчаянием в голосе сказал Гельмут. – Его украли.

– Ты уверен? – нахмурился младший фон Шторн.

О да, он был уверен. Здесь, у лестницы, на первом этаже должна была стоять бронзовая статуэтка фазана и его курочки. Она стояла тут, сколько он себя помнил, и никто, никогда не сдвигал ее с места. И вот теперь ее нет, ее украли!

Ноги изменили Гельмуту, и он, не помня себя, повалился на коричневый кожаный диванчик, стоявший прямо у входных дверей. Лицо его сделалось багровым, он задыхался. Отто вытащил из кармана таблетки, попросил у дежурной воды, дал отцу выпить. Тому, кажется, стало немного легче, но он по-прежнему в ужасе водил глазами по парадному залу, как будто надеясь вдруг обнаружить пропавшую скульптуру.

– Отец, прошло сорок с лишним лет, – Отто смотрел на фон Шторна с тревогой. – Статуэтку могли переставить, могли убрать в другое место, могли, наконец, поставить рядом с другой такой же. Не волнуйся, я осмотрю дом, и мы все отыщем.

Но отец не слушал его, он был в отчаянии. Он, Отто, не понимает, что случилось. Если они потеряют хоть одну статуэтку, то никогда не узнают, где именно спрятан золотой конь.

– Не волнуйся так, – говорил Отто. – Наверняка остались следы на том месте, где они стояли.

– Следы неважны, – хрипел отец, – важны сами статуэтки! Внутри них, точнее, снизу, выбиты цифры. Они указывают на местоположение коня, по ним можно понять, где он спрятан.

– Хорошо, хорошо, не надо так кричать, – сын улыбнулся дежурной, на лице которой выразилось беспокойство и опасливо оглянулся по сторонам. – Я прямо сейчас отправлюсь к администрации и все выясню.

– Постой, – закряхтел отец, – погоди, я с тобой.

Как ни отговаривал его Отто, старший фон Шторн был неумолим – он пойдет вместе с сыном. Разумеется, ничего хорошего такое упрямство не сулило.

Едва барон, поддерживаемый сыном, поднялся на второй этаж, он задрожал сильнее прежнего и от ужаса закрыл глаза.

– Ее нет, – закричал он во весь голос, – ее тут нет!

Оказалось, вторая статуэтка должна была стоять на лестничной площадке второго этажа. Теперь на этом месте зияла пустота. Глаза у барона сделались безумными, он судорожно цеплялся за руку сына…

– Все погибло, – шептал он, – все погибло! Они осквернили над дом, они уничтожили статуэтки. Мы не найдем коня, никогда не найдем, мы кончим жизнь нашу в нищете, и мы, и предки наши будут опозорены навеки…

– Отец, ты с ума сошел, – Отто взвалил Гельмута на плечо, – какая нищета, о чем ты? Я юрист, я буду зарабатывать приличные деньги.

– Ты не понимаешь, – скулил Гельмут, – теперь нас никто не спасет!

Внезапно он забился в руках сына, так, что тот едва не уронил его прямо на лестницу, потом обмяк и потерял сознание. Изо рта его вытекла струйка слюны.

Кляня всех на свете коней и всех монгольских ханов, Отто на руках снес отца вниз по лестнице и положил на диван. К ним от стойки уже бежала обеспокоенная дежурная. Гельмут фон Шторн не подавал признаков жизни. Встревоженный Отто повернулся к дежурной, заговорил на немецком:

– Ему плохо! Умоляю, врача! Скорее, иначе он умрет.

В санатории, конечно, был врач, который оказался на месте через пару минут. К несчастью, принимать какие-то меры было поздно. Гельмута фон Шторна, как когда-то его отца, разбил сильнейший инсульт. Он не двигался, с трудом дышал, глаза его остекленело глядели прямо перед собой…

Глава двенадцатая. Семейная реликвия

Сергей Сергеевич Воронцов смотрел на полковника Лукова сердито, шевелил бровями, супился.

– Ты все сказал? – спросил он сурово, когда Луков умолк.

– Да вроде все, – отвечал полковник, – а впрочем, если понадобится, то и для протокола добавить могу. Если, к примеру, одной прослушки недостаточно будет.

Полковник с детства не лез за словом в карман, а с возрастом это его ехидное свойство только усилилось. Вероятно, именно поэтому он закончил службу всего только полковником, хотя по талантам и в генерал-лейтенанты мог выбиться. Так, во всяком случае, считал его старший друг и начальник генерал Воронцов.

– Язык твой – враг твой, – частенько говаривал он Лукову. – Засунь его себе в службу тыла и помалкивай, когда не спрашивают. А и когда спрашивают, тоже особо не распинайся. «Так точно» и «слушаюсь» – этим твои речи и должны ограничиваться. Болтать по душам ты с подследственными будешь, а с начальством должен быть чуть умнее еловой дубины… Иначе не видать тебе генеральских погон, как своих ушей.

Но, однако, Луков его не слушался, при всяком случае норовил свое мнение показать, следствием чего и явилась прискорбная задержка по службе и выход на пенсию в чине всего только полковника. Впрочем, и это было неплохо, потому что полковничья пенсия в КГБ – это как армейская генеральская, то есть деньги очень даже приличные.

– Ну, это если один живешь, – сурово уточнял Луков. – Или, к примеру, с женой-старушкой, которая даже трусов новых себе не покупает, потому что за возрастом некому их с нее снимать. А если у тебя двое детей и трое внуков, из которых один болен, а остальные сидят на ипотеке и работают на трех работах каждый… Вот тут, брат Сережка, оказывается, что пенсия моя генеральская – просто плюнуть и растереть.

– Ну, ты, Сашка, ври да не завирайся, – окорачивал его генерал. – Во-первых, пенсия у тебя такая, что многие работающие такую бы зарплату мечтали иметь. Во-вторых, насчет ипотек. Ты советские времена вспомни. Там люди десятилетиями на улучшение жилищных условий стояли, по три поколения в одной квартире ютились. И это еще хорошо, если в отдельной. Мы-то с тобой и бараки застали, и коммуналки, и общаги разновсякие. И ничего, жили люди, никто на большую пенсию не жаловался.

Луков хмыкал. Эвон чего вспомнил: бараки, коммуналки. Он бы еще пещеры первобытных людей вспомнил или каменные топоры вместо пистолетов! Это все когда было – в незапамятные времена. А сейчас вон прогресс куда ушел – у каждого смартфон, а в смартфоне целый мир. Хочешь, книги читай, хочешь, музыку слушай, хочешь, кино смотри. Или в музей пойди – виртуальный. В космос уже не космонавты летают, а обычные туристы – из тех, что побогаче. А люди по-прежнему от зари до зари трудятся, чтобы по квартире ипотеку выплатить. И при этом у некоторых олигархов яхты по полмиллиарда долларов и самолетов личных целая эскадрилья. Нехорошо это, неправильно.

– Вот как был ты, Сашка, диссидентом, так диссидентом и остался, – сердился Сергей Сергеевич. – Ты вообще с такими взглядами революционными чего на службу в КГБ пошел?

– А чтобы социалистическую законность восстановить, – отвечал Луков. – У меня отца ни за что ни про что репрессировали. Вот я и решил помочь Никите Сергеевичу разогнать всю эту малину, да так, чтобы органы наши были примером всему миру, а не пугалом огородным.

Воронцов только руками разводил: вот, нашел себе пугало! Да КГБ во всем мире боялись. Боялись и уважали. И до такой степени, между прочим, что в пятидесятые годы американские генералы из окон сигали с криком: «КГБ идет!»

Во-первых, не КГБ, а красные, отвечал полковник. Во-вторых, не генералы сигали, а один только всего генерал, он же министр обороны США. И в третьих, что нам за радость, чтобы нас боялись? Его мнение такое – не бояться должны, а уважать и любить.

– Вот они нас и любили в девяностые – при Горбачеве и Ельцине, – кивал Воронцов. – Уж так они нас любили, до сих пор звон в ушах стоит. Только недавно разгибаться стали потихонечку да с колен вставать от той любви. Нет, Сашка, враг есть враг, и нечего тут с ним хороводы водить, ни к чему хорошему, как показывает опыт, это все не приводит.

Луков только рукой махнул и домой засобирался: разговоры эти вели они не первый раз и толку от них никакого не было. Ну, даже, предположим, взял бы генерал его сторону и во всем бы с ним согласился – что дальше? Люди от этого что, лучше бы жить стали? Его собственные дети и внуки, которым, сколько он ни бейся, а помочь не в состоянии… Нет, если хочешь жизнь изменить, тут надо не с генералом разговаривать, а с полковником. Вот только сидит тот полковник высоко, смотрит далеко, и Александра Анатольевича Лукова со всеми его гуманистическими идеями никто к нему не подпустит.

Так, обуреваемый грустными мыслями по обустройству России, которые сам Александр Анатольевич звал стариковскими прожектами, добрался он до собственной квартиры. Несмотря на почтенный возраст, зрение у Лукова оставалось орлиным. С таким зрением, шутил он, хоть обратно на службу поступай – в снайперы. Однако шутки шутками, а зрение в этот раз не подвело его и, возможно, спасло от серьезных проблем.

Вы конечно, спросите, что значит слово «проблемы» в представлении отставного полковника спецслужб? Ответить на это легко: серьезная проблема – это когда тебя на тот свет отправляют, на встречу со святым Петром. Все остальное – лишь досадные мелочи, в крайнем случае, неприятности.

Приблизившись к двери и вытаскивая уже ключи из кармана, вдруг увидел полковник Луков, что замок его двери слегка поцарапан. Ключами таких царапин не сделаешь, тут чем-то другим шуровали. Ясно как день, что в квартиру его вошел взломщик, при этом, похоже, взломщик неопытный.

Луков застыл на несколько секунд, обмысливая ситуацию. Словечко это, «обмысливать», почерпнул он, кажется, у Солженицына еще в те годы, когда тот был не лауреат никакой и не патриот отчизны, а отщепенец и идейный враг. Очень оно тогда полковнику понравилось своей картинностью. Он обычно так и делал, то есть именно что обмысливал, подходил к проблеме с самых разных сторон. Правда, голова у полковника работала с реактивной скоростью, иными словами, пока у обычного человека рождалась всего одна мысль, да и то хромая и кургузая, перед Луковым проходила целая рота размышлений, ровных, крепких и хоть сейчас готовых в бой.

Итак, что мы имеем? Первое – кто-то пытался взломать дверь его квартиры. Проще всего, наверное, было спуститься на этаж ниже и вызвать полицию, чтобы та повязала незваного гостя. Однако, судя по царапинам, субчик этот был человеком во взломе не очень опытный, так что может быть, ничего он и не взломал, а просто ушел домой, несолоно хлебавши. Таким образом, если вызвать полицию сейчас, можно оказаться в смешном положении старого беспокойного пердуна, которому чудится невесть что. А могут и штраф выписать за ложный вызов.

Следовательно, прежде, чем кого-то вызывать, надо убедиться, что вор находится в квартире. А как в этом убедиться? Правильно, войти в квартиру самому – благо, наградной пистолет у полковника всегда с собой, в пиджаке. Тут люди непосвященные скажут, конечно, что вор наверняка дверь за собой запер изнутри, чтобы его не беспокоили разные там хозяева квартир и прочие сомнительные старички. Но полковник знал, что запереть дверь его квартиры изнутри можно, только имея ключ. Никаких засовов и самозакрывающихся английских замков в доме у него не было. Таким образом, открыть-то вор квартиру еще мог, а вот запереть – вряд ли. Именно поэтому есть смысл незаметно зайти в квартиру самому, при поддержке верного ПМ[40], и спросить у грабителя, чем это он тут занимается?

Только действовать надо быстро, чтобы застать противника врасплох, а то он сдуру и в окно может сигануть. Второй этаж – высота небольшая: прыгнул – и был таков! Не хотелось бы, дамы и господа, взять и упустить врага, который имел наглость явиться грабить квартиру отставного полковника КГБ.

Голова еще только додумывала все эти мысли, а правая рука уже извлекла из пиджака пистолет. Взявшись за дверную ручку, полковник мягко и медленно на нее надавил. Дверь открылась так же мягко, медленно и совершенно бесшумно. Полковник затаил дыхание и направил пистолет прямо перед собой. Даже если вор услышал его и притаился в прихожей, рефлексы должны сделать свое дело. Собственно, чего тут делать, только на спусковой крючок нажать, уж на это его подагрические пальцы еще способны.

С другой стороны, нажимать на крючок не хотелось бы, совсем не хотелось. Что, если грабитель окажется безоружным, а он его из пистолета? Это, дамы и господа, явное превышение необходимой самообороны. Правда, в последнее время ходят упорные слухи о смягчении закона о самозащите. То есть типа как в Америке: если вдруг зашел незваный гость на твою территорию, защищаться можешь любыми способами – хоть кулаками, хоть из пистолета, хоть баллистической ракетой по нему ударь. Потому что, что он делает в твоем доме, этот незваный гость, если его никто не звал?

Но у нас, пожалуй, еще лет сто такой закон не примут, потому что традиции другие: типа, ударили по щеке, подставь другую. Но если на его, луковский взгляд, не надо бы так делать. Потому что уж больно много злого и дикого народа вокруг. Если каждому подставлять щеку, никаких щек не хватит, придется другие места подставлять, более, что ли, стыдные и болезненные.

Полковник уже стоял в прихожей и внимательно прислушивался. Квартира у него двухкомнатная, помимо того, есть еще кухня, санузел и кладовка. Очень важно понять, куда идти первым делом, чтобы враг не оказался у тебя за спиной.

Слух у полковника был похуже, чем зрение, но и такого слуха оказалось довольно, чтобы различить движение в гостиной. Что ж, спасибо, что не в туалете заперся добрый человек, есть некоторое пространство для маневра.

Луков прижал руку с пистолетом к печени – случись чего, так труднее его выбить из руки – и шагнул в гостиную. Диван был наполовину разобран, из его недр вывалилось одеяло и подушка, все шкафы, все ящики в комнате были раскрыты и выпотрошены. На полу валялась разбросанная одежда хозяина. Среди этой одежды сидел человек лет пятидесяти в сером костюме, устремив застывший взгляд куда-то в стену.

– Руки вверх! – отчетливо произнес полковник.

Человек медленно повернул голову к Лукову, глаза его были водянистые, голубые.

– Руки! – повторил тот.

Грабитель как-то нехотя поднял одну, правую руку.

– Обе руки, – сказал полковник.

Тот поднял и вторую – невысоко, примерно на уровне лица. Несколько секунд Александр Анатольевич изучал физиономию пришельца. В смысле волос белобрысый, черты лица правильные, хотя и слегка отекшие – видимо, злоупотребляет спиртным. Круги под глазами и килограммов двадцать лишнего веса, неравномерно распределенные по всему телу, подтверждали эту версию. Пьет, но не алкоголик, подумал полковник. Что называется, культурно употребляет. В целом же лицо неприметное, находка для шпиона.

– Ну, и что мы тут делаем? – осведомился полковник.

Лицо грабителя исказилось, словно бы от сильной боли.

– О’кей, о’кей! – заговорил он с явным акцентом. – Это ошибка. Я шел к вам поговорить. Дверь была открыта, я толкнул и вошел внутрь. Я думал, вы дома.

– Ага, – кивнул полковник. – А когда увидел, что меня дома нет, решил обчистить квартиру. Так, что ли?

– Нет-нет, – замотал головой белобрысый. – Не есть так, есть не так…

– Ты иностранец, что ли?

– Ес, ес, иностранец, – облегченно закивал непрошеный гость. – Я есть очень иностранец. Из Юнайтед Стэйтс оф Америка. Приехал поговорить. Вы же есть Александр Луков, это правда?

Полковник хмыкнул: ну, предположим. То, что грабитель знает, как его зовут, Лукова не удивило. При нынешних гуглах и интернетах можно в две минуты личность черта лысого установить, не то, что какого-нибудь пенсионера. Украли личные данные из банка, вот ты уже и весь, как на ладони.

– Можно, я вставать с пола? – жалобно спросил иностранец. – Тут холодно и дует.

– Ничего, посидишь, – сурово окоротил его полковник. – Воровать ему не холодно было, а сидеть – холодно. Если такой теплолюбивый, ходи в шубе.

Суровость полковника происходила вовсе не из природной жестокости, а из практических соображений. Если грабитель встанет или расположится на диване, ему напасть на хозяина квартиры будет гораздо проще, чем из положения сидя на полу. Так что ничего, померзнет.

– У меня ревма… ревматизм, – не без труда выговорил гость длинное русское слово.

– Мало ли, – отвечал полковник. – А у меня, может, геморрой, артроз, тугоухость и старческая деменция. Кто ревматизм боится застудить, тот по чужим квартирам не шастает.

Иностранец снова затряс головой: он не шастает, это ошибка. Ему нужно было поговорить с господином Луковым по очень важному делу. Полковник кивнул – если нужно, говори. И, кстати, неплохо бы назваться, а то он Лукова знает, а тот его – нет.

– Меня зовут Отто фон Шторн, – представился иностранец.

– Фамилия немецкая, – заметил Луков. – А говорил, что американец.

– Мой дедушка из Германии есть, – объяснил фон Шторн. – Уехать после войны.

Понятно, кивнул полковник, привет эмигрантам, свободный Нью-Йорк. Небось, дедуля из Германии бежал не просто так. Небось, рыльце-то в пушку. Наверняка фашистом был, да и не простым, судя по фамилии, а родовитым.

Гость, однако, запротестовал. Его дедушка вовсе не был фашистом, он просто бежал от коммунистического режима. Все знали, что Красная армия расстреливала аристократов.

– Красная армия расстреливала не аристократов, а врагов, – назидательно сказал полковник. – И в первую очередь – врагов немецкого народа. Так что если дедушка твой враг, то, значит, и поделом ему.

– Он не враг, – замотал головой Отто фон Шторн. – Он просто испугался. Но это неважно. Это не иметь отношения к делу.

– А что иметь отношение к делу? – Луков остро глядел на гостя.

К делу, как выяснилось, имел отношение тот факт, что отец полковника, Анатолий Евгеньевич Луков, после Второй мировой войны был комендантом немецкого города Виртинген. Он был прекрасным человеком и снискал себе среди жителей города уважение и благодарность. Поэтому, когда в 1947 году он возвращался на родину, магистрат города преподнес ему в подарок бронзовую статуэтку. Это были фазан и лис.

– Да, – кивнул полковник, – помню такую, как же. А вы тут с какого боку с вашим дедушкой-нацистом?

Дедушка, как выяснилось, тут был с того боку, что скульптура эта была семейной реликвией фон Шторнов. И вот он, Отто фон Шторн, очень бы хотел вернуть эту реликвию в семью. Он человек небогатый, но готов даже заплатить некоторые, хоть и небольшие деньги. Если же нет никакой возможности вернуть скульптуру, он хотел бы по крайней мере сфотографировать ее, чтобы американские мастера воссоздали ее по фотографиям.

– Семейная реликвия, значит? – Луков хмурил брови, его раздражала необходимость держать иностранца на мушке, но пистолет, он чувствовал, опускать еще рано, слишком много неясного было во всей этой истории. – А ты знаешь, что реликвию эту делал советский скульптор Георгий Лавров?

– Ес, ес, – закивал фон Шторн. – Именно есть он, Жорж Лаврофф!

– Вот только случилось это не ранее, я думаю, чем во второй половине двадцатых годов прошлого века, когда Лавров учился в Париже, – продолжал полковник. – Так вот мой к тебе вопрос: когда его работа успела стать вашей семейной реликвией?

– Примерно в то же время, – не моргнув глазом, отвечал Отто фон Шторн.

По его словам, бронзовая скульптура была свадебным подарком его деда своей невесте. Потомки долго эту скульптуру искали и вот, наконец, стало известно, что она была увезена отцом полковника Лукова. Теперь же они очень хотят ее вернуть. Художественная ценность скульптуры невысока. На «Сотбис», конечно, продать можно, но больших денег не выручишь. А для их семьи она очень, очень важна!

Полковник насмешливо глядел в лицо американскому жулику. Ну, разумеется, и ценность невысока, и вообще, смысла в ней никакого особенного нет. Именно поэтому господин фон Шторн вломился в квартиру в отсутствие хозяина. А знает ли он, что эта его, как он говорит, ошибка, может потянуть на семь лет заключения в местах не столь отдаленных?

Отто фон Шторн побледнел. Как это – семь лет? А вот так, отвечал полковник. Взлом квартиры считается квалифицированным ограблением, это не удочкой кошельки через форточку вытягивать. А если учесть, что влез он в квартиру к человеку, который по роду своей работы был связан с государственной тайной, тут уже попахивает не просто ограблением, а и шпионажем. А это совсем другой коленкор. За это, прямо скажем, можно такой срок получить, что домой, в Америку, больше не вернуться никогда. До двадцати лет дают за такие преступления. Не говоря уже о том, что сидеть в российской тюрьме – само по себе удовольствие ниже среднего… Впрочем, это уже не его, полковника, дело. Пусть этим занимается полиция и российский суд, известный своей суровостью по отношению к иностранным шпионам.

Услышав эти слова, фон Шторн, до того просто бледный, сделался белым, как простыня.

– О’кей, я просить вас, я умолять, я не хотеть ничего плохого, – забормотал он. – Я просто хотеть узнать о судьбе семейной реликвии.

– Вот и узнаешь – в тюремной камере, – отвечал полковник и показал ему пистолетом вниз. – Руки за голову и носом в пол, быстро!

Американец несколько секунд оцепенело смотрел на него, потом поднял руки, словно защищаясь. Хорошо, пробормотал он, хорошо… Он все расскажет господину Лукову. Но сначала он должен уточнить, действительно ли интересующая его скульптура находится в доме полковника?

– Можешь не сомневаться, – сурово отвечал Александр Анатольевич.

В таком случае, все в порядке. И он, Отто фон Шторн, приглашает уважаемого полковника поучаствовать в его предприятии.

– Что за предприятие? – деловито осведомился Луков. – Денежное?

Незваный гость кивнул: весьма денежное. Более того, он уверен, что господин полковник в жизни своей не мечтал о подобном. Речь идет о миллионах долларов. Что известно господину полковнику о золотых конях Батыя? Ничего? В таком случае, он расскажет…

И фон Шторн, торопясь и перемежая русские фразы английскими словами, взялся за повествование. Луков слушал его историю молча, не перебивая, только глаза его, от старости, кажется, совершенно выцветшие, время от времени вспыхивали неясным огнем.

– Значит, ты считаешь, что выбитые на скульптурах номера – это географические координаты – градусы, минуты и секунды? – спросил он, когда американец, наконец, умолк.

Тот кивнул: не просто считает, он в этом уверен. Всего скульптур в доме деда было восемь. Однако в письме, которое оставил дед, есть фотографии лишь шести из них – именно они являются ключом к местонахождению золотого коня. Так вот, последние лет тридцать он, Отто фон Шторн, потратил на то, чтобы проследить судьбу пяти скульптур, найти их и выкупить. Одну он нашел в краевом музее, другая украшала кассу в провинциальном зоопарке, третью увез в Швецию любитель сувениров, четвертая оказалась у русского издателя, пятая… Впрочем, это все неважно. Важно, что из шести скульптур не найденной осталась только одна – та самая, которую увез отец полковника Лукова. Если он узнает, какой на ней номер, они смогут найти золотого коня и продать его коллекционерам, а деньги после этого поделить между собой в разумных пропорциях.

Полковник слушал его вполуха, а сам думал о чем-то.

– Это все хорошо, конечно, – перебил он гостя, опуская пистолет и головой указывая американцу на диван. – Но как же понять, какие цифры обозначают градусы, какие минуты, а какие – секунды?

Фон Шторн, забравшись на диван, отвечал, что это очень просто. Все статуэтки стояли в доме в определенном порядке. Первая означала градус восточной широты, вторая – минуту, третья – секунду. Четвертая указывала на градус северной долготы, пятая – на минуту, шестая – на секунду.

– Но ведь скульптуры пропали из дома, как же установить верный порядок, в котором они стояли?

Фон Шторн улыбнулся. Его дед был предусмотрительный человек. Он понимал, что изваяния не привязаны к местам и могут быть увезены или просто украдены. Поэтому он сочинил стишок, который позволяет установить порядок расстановки скульптур.

Полковник только головой покачал. Почему же их дед, такой предусмотрительный, просто не взял и не написал, где именно лежит сокровище? Американец осклабился. Дед был слишком подозрительным, он не доверял людям, не доверял даже нотариусу. И потому устроил все так, чтобы найти сокровище смог только его сын, потому что только он знал некоторые детали, указывавшие на местонахождение коня Батыя. Впрочем, полковник может убедиться в его правоте, ему достаточно только сказать, где именно он хранит последнюю из баронских скульптур. Они посмотрят, что там за цифры и сразу узнают, где именно спрятан конь.

– Ну, конечно, – усмехнулся Луков. – Ты посмотришь, а потом уедешь к чертовой матери и ищи тебя, свищи.

Фон Шторна такое предположение, кажется, даже оскорбило. То есть как это – ищи-свищи? У них ведь джентльменское соглашение. Он, Отто фон Шторн, предлагает полковнику участие в прибылях. Они справедливо разделят деньги от продажи золотого коня и заживут припеваючи.

– Справедливо – это как? – полковник сурово глядел на американца из-под седых бровей.

Ну, учитывая силы и время, которые потратил фон Шторн, а также его потомственные права на сокровище…

– Украденное сокровище, – уточнил Александр Анатольевич.

Гость поморщился: эти русские – такие буквалисты. Если бы не его дед, золотой конь и до сих пор лежал бы на дне озера Листвянка, скрытый от всех под трехметровым слоем ила. Теперь же он может попасть в музей, люди будут любоваться этой красотой. И всего только и требуется, что выкупить его за заранее оговоренную сумму… Так вот, учитывая все вышесказанное, лично ему справедливым представляется такое разделение: десять процентов от суммы – уважаемому полковнику, остальная часть, как бы ни была она скромна – Отто фон Шторну.

– Ишь ты, – усмехнулся полковник. – Девяносто процентов. Губа у тебя, я гляжу, совсем не дура. А мы ее сейчас тебе закатаем, эту твою губу. Учитывая, что я поймал тебя на месте преступления, и грозит тебе остаток жизни сидеть в тюрьме, а также учитывая, что без моей статуэтки ничего ты не найдешь, предлагаю настоящую справедливость. Половина тебе, половина – мне.

Американец – или правильнее все-таки было бы называть его немцем? – так вот, американец, услышав такие слова, вытаращил глаза. По его мнению, это была совершенно несуразная цифра. О’кей, если десять процентов полковнику кажется недостаточной долей, можно взять двенадцать, пусть даже пятнадцать процентов. В самом крайнем случае он согласен отдать ему двадцать процентов. Двадцать процентов – это же пятая часть от миллионной сделки!

Однако полковник был не настроен торговаться. Или американец принимает его условия, или идет куда подальше.

Вздыхая и сокрушаясь, кляня горькую свою иностранную судьбину, Отто фон Шторн все же вынужден был согласиться на предложение Александра Анатольевича.

– Так-то оно лучше, – подобрел Луков и даже верный свой «макаров» опустил. – Только имей в виду, ты хитер, а я хитрее. Поэтому код я посмотрю, а тебе не скажу. Мы с тобой вместе с Германию поедем. Приедем на место, ты мне скажешь свои координаты, и я лично покажу, где копать надо.

Это хитроумное предложение расстроило фон Шторна еще сильнее, однако крыть ему все равно было нечем и он согласился. Вообще, его уже била дрожь от нетерпения, он становился то красным, то снова бледнел.

– Когда же, – спросил он, – когда вы посмотрите код на вашей статуэтке?

Тут полковник неожиданно вздохнул и отвел глаза.

– Что? – забеспокоился немец. – Что означать эти ваши вздохи? Что-то не так? У вас, может быть, нет доступ к статуэтка?

– Нету, – признался полковник. – Да ты сядь обратно, что ты вскочил?

И он коротко объяснил иностранному гостю, что после того, как отца арестовали по навету, в квартире у них произвели обыск и бронзовую статуэтку унесли чекисты.

– Как – унесли? – пролепетал Отто фон Шторн. – Куда унесли?!

– Изъяли, – объяснил полковник. – Как вещественное доказательство.

– Какое доказательство? – не понял немец. – Доказательство чего?

Доказательство того, что майор Луков в Германии брал взятки. На самом деле ничего он не брал, конечно, но кому-то очень хотелось его посадить. И тут уж, как говорится, все средства оказались хороши. Так что вот, посадили, а фазана с лисой изъяли и увезли неизвестно куда.

На фон Шторна теперь жалко было смотреть. Он сразу как-то весь сдулся, потек и черты лица его, до того вполне респектабельные, словно смыло дождем. Теперь на этом замазанном холсте не разглядеть было ни глаз, ни бровей, ни даже носа – только обиженные, сложенные в ижицу губы.

– Значит, все пропало?! – простонал он. – Почему же вы сразу не сказать? Ведь это значит, что все зря?!

Полковник с минуту глядел на него, морща лоб. Потом проговорил:

– Почему же зря? В архивах есть дело отца, а там имеется протокол обыска и изъятия. Надо только добраться до него…

* * *

Воронцов глядел на полковника, как на сумасшедшего.

– Найти протокол сороковых годов? – переспросил он. – Ты в своем уме, дружище?

Луков поморщился. Не за тем он пришел к приятелю, чтобы его сумасшедшим называли.

– А как же тебя называть изволишь? – язвительно спросил генерал. – Аристотелем, может быть? Или Сократом?

Полковник сидел хмуро. Да все он понимает, но потому и явился к Воронцову. Тот, во-первых, генерал, во-вторых, историк. У него к архивным документам допуск есть.

– Так то – архивные документы! – Сергей Сергеевич уже не сдерживался и теперь почти что кричал. – Это приказы, распоряжения, приговоры и все в таком роде. Это содержательные бумаги. А ты чего захотел? Ты знаешь, сколько тогда было таких протоколов? Знаешь? Миллионы! Да кто и где бы стал их хранить?! Или, может, по-твоему, в госбезопасности каждую использованную туалетную бумажку хранили? Если нет грифа «совершенно секретно» или там «хранить вечно» – полежала бумажка свой срок, да и под нож ее.

Полковник это понимал хорошо, сам, слава Богу, всю жизнь отслужил в органах. И все же, все же. Может быть, если найти само дело его отца, там найдутся и следы статуэтки?

Генерал только головой покачал. Дело его отца майора Лукова надо было искать в девяностые, когда архивы КГБ открывали. Сейчас все снова закрылось. Если есть в деле хоть одна страница под грифом «секретно», дело не откроют.

– Слушай, Сережа, – полковник давно не говорил со старым другом так серьезно. – Я ведь не просто так прошу, мне статуэтка эта по горло нужна. Это ты свою жизнь со смыслом прожил – даже когда все обрушилось, нашел себе дело – историю. А я, понимаешь, ни Богу свечка, ни черту кочерга. А тут на склоне лет появился такой шанс.

– Какой еще шанс? – генерал внимательно смотрел на Лукова. – Ты о чем вообще?

Луков замялся: не знаю, говорить ли. Генерал вспылил, застучал кулаком по столу.

– Ты меня такой задачей грузишь, а зачем оно тебе, объяснить не хочешь?

Полковник умолк, повесил голову. Молчал наверное, минуты три. Потом посмотрел на друга мученическим взглядом.

– Я тебе расскажу, только ты – никому…

* * *

Спустя полчаса, когда полковник закончил свой рассказ, Воронцов встал с кресла, открыл форточку и сделал то, чего не делал уже лет двадцать, а именно – закурил. Выкурив папиросу, он выбросил ее прямо в форточку, что для аккуратного генерала было делом тоже невиданным. Потом повернулся к Лукову и посмотрел на него крайне хмуро.

– И все равно, грязная история, – сказал он. – Грязная и противозаконная.

– Что в ней противозаконного? – оскорбленно спросил полковник. – Хочу найти скульптуру, которую подарили отцу благодарные люди.

Воронцов отвечал, что дело не в скульптуре, а в том, для чего она ищется. Какой-то проходимец, фашистский отпрыск к тому же, хочет заграбастать археологическое сокровище, которое, между нами говоря, было украдено из России. И он, Луков, собирается этому проходимцу помочь.

– Я не проходимцу пытаюсь помочь, – отвечал полковник хмуро. – Я внуку своему пытаюсь помочь… Я же тебе сказал, у него спинальная мышечная атрофия. Пока ребенком был, нам по госпрограмме «Спинразу»^� давали. Но парню скоро шестнадцать лет исполняется. А для взрослых бесплатного лекарства добиться гораздо труднее. А если самим покупать, так это почти четыреста тысяч долларов в год. Где их взять? Негде! Значит что выходит – умирать мальчишке? За что? Чем он виноват?

Перед глазами его отчетливо встал хрупкий, изломанный, словно сухая веточка и самый любимый внук Сашка. Он сидел в инвалидном кресле, маленький, нечеловечески худой, упакованный в корсеты и улыбался деду счастливой почему-то и тоже прозрачной улыбкой. Луков только что купил ему очень дорогой и очень хороший планшет, которым можно было управлять при помощи голоса. Одна, правая, ручка у парня худо-бедно работала, левая же была зажата в локте и не действовала почти совсем. Да и правая, между нами говоря, не очень-то была рабочая. Даже пластиковую чайную ложку, с помощью которой он пил чай, было трудно ему держать, очень быстро рука уставала. Поэтому планшет с голосовым управлением оказался для парня настоящим подарком.

– Спасибо, дед, – сказал Сашка, освещая полковника огромными, в пол-лица глазами. – Уж и не знаю, что бы я без тебя делал. С тоски бы волком выл, наверное круглые сутки. Вот был бы сюрприз соседям.

Острый язык и саркастический нрав внук унаследовал, видимо, по прямой линии от деда. Разговаривая с ним, Луков быстро забывал, что перед ним сидит тяжело больной мальчишка, обреченный в лучшем случае, на пожизненную инвалидность, а в худшем – на скорую мучительную смерть. Пока власти платят за «Спинразу», внук живет. Но что будет дальше?

– Не печалься, дед, все будет пучком, – Сашка его еще и утешал, и поддерживал в отчаянные часы. – Посмотри, как далеко ушло человечество, какие технические изобретения, какие лекарства! В прошлом веке бы я родился – до двух лет бы не дожил. Что-нибудь придумают.

Да придумали уже, придумали! Есть уже препарат, способный безнадежно больного превратить в здорового. Вот только стоит он таких денег, которые нормальный человек за всю жизнь не заработает.

– Есть, есть лекарство, которое проблему решает, – горячо повторил полковник, глядя во внимательные глаза Воронцова. – Раз и навсегда решает притом. Оно просто вытесняет больной ген, и человек становится здоровым. Один раз его принял – и все. Но цена этому препарату – больше двух миллионов. И не рублей, Сереженька, а долларов! И откуда, скажи, могу я достать такие деньги? Ниоткуда. И ты не достанешь. Так, может, это Бог мне такой шанс дает? Может, вся эта история с золотым конем только потому и началась, что нужно спасти жизнь одному мальчишке. И пока есть хоть какой-то шанс, я не отступлюсь.

Воронцов только руками развел беспомощно. Да он ведь и не отговаривает, но невооруженным глазом видно, какая это все авантюра. Ну, предположим, найдет Луков статуэтку, посмотрит, что у нее там за номер. А дальше что? Ехать с фон Шторном в Германию? Как только золотой конь окажется в руках американца, он просто избавится от Лукова. Прирежет, как барана. И все его благие намерения на этом и кончатся.

Полковник упрямо мотнул седой головой: не прирежет. Для того он всю историю Воронцову и рассказал.

– Фон Шторн знает, что друг мой, генерал КГБ, случись чего, его из-под земли достанет. Так что ему дешевле будет от меня откупиться.

Воронцов покачал головой: ну, спасибо, удружил. Еще и его к этой афере приплел. Ему девяносто уже, он сам на ладан дышит, кого и как он сможет достать? Ну, так американец-то этого не знает, возразил Луков, у них на слова «генерал КГБ» одна реакция – поджилки начинают трястись. А то, что КГБ уже тридцать лет, как не существует, а генералу триста лет в обед, такие тонкости никого не волнуют. Единственное, что они там у себя усвоили – что у КГБ длинные руки. И никто не хочет, чтобы эти длинные руки взяли его за горло. Так что ничего, не убьют его. А главное сейчас – любыми средствами добраться до статуэтки.

Генерал еще немного подумал, почесал нос. Ладно, сказал он, шансов ноль из ста, но попробуем. И попробуем одновременно с двух концов. Он, Луков, составит заявление в Московское управление ФСБ. В заявлении этом он попросит выдать ему дело его отца, незаконно репрессированного в 1947 году и реабилитированного в 1957 за отсутствием в его действиях состава преступления.

– Они, конечно, упираться будут, тысячу бумажек и справок попросят, но это ничего, продавим, – уверенно сказал Воронцов. – В конце концов, ты же человек из системы, заслуженный ветеран спецслужб. Сейчас это ценят, не то, что в девяностые. Я, со своей стороны, попытаюсь зайти с черного хода, через свои связи. Скажу, что для книги нужно – о героизме и гуманности работников НКВД-МГБ в послевоенные годы.

– Гуманности? – удивился Луков.

– Ее, матушки, – кивнул Воронцов. – Сейчас, понимаешь, мода пошла на гуманность и человечность и не просто каких-то обывателей, а именно, что спецслужб. Доказано, что даже во время репрессий в советское время рядовые работники органов как могли, спасали людей, отмазывали их от высшей меры, старались смягчить наказание.

– Кем доказано? – спросил полковник с невинным видом.

Генерал поглядел на него свирепо. Да он издевается, что ли? Говорят ему – доказано, значит, доказано! Или он что, не верит в гуманность родных органов?

– Верю всякому зверю, а ежу погожу, – ухмыльнулся Луков.

Такой уж, видно, был у полковника зловредный характер, что даже в самых сложных и драматических обстоятельствах продолжал он над всем ехидно посмеиваться.

– Знаешь, Сашка, если б я тебя не знал сто лет и не дружил с тобой еще столько же, я бы тебя лично своими руками расстрелял – как человека, дискредитирующего специальные службы, – сказал Сергей Сергеевич.

Полковник отвечал, что у них расстрел законом не предусмотрен, а Воронцов на это ответил, что для него, Лукова, можно было бы сделать исключение. Так, привычно поддевая друг друга, кажется, обрели они наконец более-менее устойчивое расположение духа. Теперь можно было браться за дело, каким бы ни казалось оно трудным и бесперспективным.

– Нет такого дела, с которым не справились бы генерал и полковник, пусть даже и в отставке, – заметил Луков.

Генерал рассеянно покивал, что-то соображая. В голову ему пришла новая мысль.

– Знакомства знакомствами, но народ нынче пошел жадный, – проговорил он озабоченно. – Может такое случиться, что понадобится кое-кого подмазать.

– Это сколько угодно, – кивнул полковник. – Фон Шторн все оплатит. Как говорится, в его интересах.

– Ну, и ладушки, – успокоился генерал, – будем считать это немецкими репарациями за ущерб, нанесенный нам в Великой Отечественной…

Эпилог. Трудные вычисления

Сергей Сергеевич, наконец, умолк – кажется, долгий рассказ утомил его.

Волин тоже молчал, смотрел на Воронцова выжидательно. Однако Сергей Сергеевич повесил голову на грудь и сидел молча – то ли думал о чем-то, то ли просто по старческому своему обыкновению, не говоря худого слова, взял да и заснул. Можно было бы, конечно, пока поставить чайник, авось минут через пять-десять генерал сам очнется, но старшего следователя заело любопытство. С минуту оно боролось с чувством приличия, но, как и следовало ожидать, любопытство все-таки победило.

Волин деликатно откашлялся.

– Сергей Сергеевич, а что было дальше?

Воронцов медленно поднял на него взгляд. Нет, непохоже было, что он спал. Похоже было, что наоборот, о чем-то сосредоточенно думал.

– Дальше не было ничего, – отвечал он медленно. – Точнее сказать, ничего хорошего не было дальше. Искали мы скульптуру, искали, перерыли все, что только можно, даже дело майора Лукова нашли. Однако ничего об изъятом фазане так и не узнали, кроме того, что, очевидно, пропал он с концами. Фон Шторн, насколько я знаю, уехал в Германию, может быть, надеялся не мытьем так катаньем там, на месте что-то выяснить…

– Значит, внук Александра Анатольевича так лекарства и не дождался?

Генерал вздохнул: похоже на то. Луков, правда, не сдавался, все искал, думал. И вот как раз в тот день, когда его убили, позвонил Воронцову – есть, говорит, кое-какие соображения. Приехал в гости, оживленный был, почти радостный. Воронцов пошел в магазин – печеньки купить, может и запить чем-то. А когда вернулся, Луков уже лежал мертвый, убили его эти сволочи, перепутав с генералом. Вот так-то, Орест Витальевич, судьба, как говорится, индейка, а жизнь и того хуже.

– Н-да, – покачал головой старший следователь. – Грустная история, однако. А я, честно говоря, надеялся, что Луков все-таки установит координаты места, где спрятан золотой конь.

– Да он, может, и установил, только сказать не успел, – генерал встал из-за стола и сам, как это делал почти всегда, отправился на кухню ставить чайник. Волин двинул за ним, его беспокоило какое-то неясное соображение.

На кухне, впрочем, соображение это оформилось в совершенно определенную мысль. В самом деле, дамы и господа, если полковник, не имея подсказки в виде статуэтки, все-таки до чего-то додумался, кто помешает сделать то же самое им самим?

Воронцов хмыкнул: что, золотой конь покоя не дает? Собрался бросить Следственный комитет и уехать на теплое море?

– Ничего я не собрался, – огрызнулся Волин. – Просто хочется справедливости. В конце концов, Луков ведь и по нашей с вами вине погиб. Думаю, лучшей памятью от нас ему будет, если мы все-таки найдем этого чертова коня, получим деньги и вылечим его внука.

Генерал помолчал с полминуты. Потом, разлив чай по чашкам, вдруг хмуро кивнул: он и сам об этом думал. И если души людей после смерти не умирают, то душа полковника, конечно, будет довольна, если им удастся отыскать коня. А если даже и умирают, все равно – его, Воронцова, душа будет спокойна: чем мог, помог внуку старого друга.

– Тогда давайте попробуем прикинуть, до чего и как мог додуматься полковник, – деловито сказал Волин, ставя на поднос кружки с чаем и вазочку с любимым генеральским печеньем.

Он отнес поднос в гостиную, за ним задумчиво шаркал тапками генерал. Уселись за столик, отпили из чашек по глотку. Старший следователь захрустел печеньем.

Итак, вопрос первый. Какой по счету стояла в доме утерянная статуэтка, или, говоря проще, какую из координат могла она обозначать?

– Она стояла третьей с начала, – отвечал генерал. – Цифры на первой статуэтке в ряду означали градусы северной широты, второй – минуты, третьей – секунды. Цифры на четвертой, соответственно, градусы, минуты и секунды восточной долготы. Таким образом, наша статуэтка содержала в себе указание на секунды северной широты. Предположим, нам известны все координаты до секунд включительно. Если бы мы были на экваторе, площадь, где надо было бы начинать искать, составляла бы примерно девятьсот квадратных метров, на нашей широте – примерно четыреста квадратных метров, то есть где-то двадцать метров на двадцать. Вполне обозримое пространство.

– А если мы, как сейчас не знаем секунд северной широты? – спросил Волин.

– Тогда площадь существенно увеличивается. Минута широты примерно равно морской миле, то есть что-то около тысячи восемьсот пятидесяти метров. Таким образом, не зная секунд широты, но зная секунды долготы, искать нам пришлось бы уже на площади в тридцать семь тысяч квадратных метров. Длина поиска в этом случае составит те же двадцать метров, а вот ширина – уже около двух километров. Найти на такой территории что-то сравнительно небольшое довольно затруднительно.

Волин согласился: да, затруднительно. Но только в том случае, если нет дополнительных указаний. Может быть, они были, эти указания? И, может быть, благодаря им полковник смог вычислить точное расположение золотого коня? Генерал пожевал губами.

– Может быть, – сказал он раздумчиво. – Очень может быть. Луков говорил про стишок, благодаря которому можно установить правильную расстановку статуэток в доме, то есть правильный порядок координат. Не исключаю, что в нем содержались и другие указания.

– Скорее всего, – кивнул старший следователь. – В противном случае как бы еще полковник вычислил точное место, где барон фон Шторн спрятал коня Батыя? Вы записали текст этого стишка?

Генерал посмотрел на него, как на дурака: конечно, нет. Хорош бы он был, начав на глаза у Лукова переписывать стишок. Полковник мог заподозрить, что он, генерал, тоже пристраивается к золотому коню. Нет, ничего он не записывал.

– Вот черт! – Волин не скрывал досады. – Не знал, Сергей Сергеевич, что вы такой деликатный. Только из-за вашего, пардон, чистоплюйства ничего мы теперь не найдем. Теперь остается нам только поднять лапки и искать себе другое занятие.

Генерал секунду глядел на него без всякого выражения. Потом вдруг бесцветные старческие его губы разъехались в бледной ухмылке.

– Я не записал, – повторил Воронцов и постучал себя пальцем по лбу. – Да мне и незачем, я и так все помню.

И он, улыбаясь, продекламировал.

«Фазан с супругою в гнезде,И лис, что шастает везде…Фазан стремглав вперед летит,Коварный лис за ним бежит.Пусть лис от ярости визжит -Фазан семейство защитит.Пусть даже в схватке он падет,Во тьму забвенья не уйдет.Он одолел глухую тьму —И память вечная ему.Порядок ты узнал – и что ж?Ты внутрь взгляни и все поймешь».

– Ну и стишата, – поморщился Волин. – Как будто на конкурс провинциальной песни и пляски писались.

– Да, не Пушкин, и даже не Сергей Михалков, – согласился генерал. – Можно даже сказать, натуральный графоман писал. Но не для красоты писано, а с конкретной целью. Я думаю, что свою функцию эти стишки выполняют отлично.

– Они так и написаны – по-русски, или это с немецкого перевод?

Оказалось, именно так, по-русски, они и были написаны. Для старого лифляндского барона оба языка были родными, однако он резонно полагал, что европейцам понять смысл русского стихотворения и связать его с тайной будет гораздо сложнее.

Волин на всякий случай записал все-таки весь стишок на бумагу и теперь снова и снова проглядывал его сверху вниз.

– Очень может быть, что это шифр, – сказал он задумчиво. – Осталось только понять, где искать ключ.

Воронцов саркастически пожевал губами, потом осведомился, играет ли старший следователь в шахматы.

– Не так, чтобы очень, – отвечал Волин, – ходы путаю. Да нам и не нужно, мы, слуги закона, все больше на футболе да на самбо специализируемся. Бросок через пупок, навес в штрафную – это мы понимаем хорошо. Как говорит наш полковник Щербаков: «Футбол – это вам не шахматы, тут думать надо!»

– И футбол, и самбо – дело нужное, – одобрил Сергей Сергеевич. – Но и шахматами пренебрегать не стоит. Они мозги упорядочивают. Знаешь, какое в шахматах первое правило?

– Какое?

– Рассматривать самые очевидные ходы. Вот и тут то же самое – сначала будем рассматривать самое простое. Тем более, главное мы знаем – стишки описывают порядок, в котором должны стоять статуэтки. Последние две строчки – «Порядок ты узнал – и что ж? Ты внутрь взгляни и все поймешь». Как сказал мне Луков, они указывают на то, что внутри, точнее, снизу у статуэток выбиты номера. Выглядит это как номера отливки, но на самом деле они-то как раз и указывают на координаты. Следуя верному порядку расстановки, можно было узнать правильные координаты. Пять из шести статуэток фон Шторн нашел, осталась шестая. Найти ее не удалось, но, может быть, место мы сможем уточнить, исходя из других указаний.

Произнося этот монолог, генерал все косился на печенья, которые в глубокой задумчивости поглощал старший следователь. Наконец сказал ревниво:

– Не хомячь!

Волин поперхнулся.

– Печенье, – продолжал генерал, – нужно есть с чувством, с толком, с расстановкой. А ты лопаешь все равно как бульдозер. Имей в виду, с такими манерами на прием к королеве английской тебя не пустят. Учись куртуазности поведения, молокосос!

Волин пообещал учиться, и Воронцов снова взялся за листок со стишком.

– Итак, первая строчка «Фазан с супругою в гнезде» относится к первой по счету статуэтке, которая, как мне рассказывал Луков, изображает фазана и фазаниху. Вторая строчка – «И лис, что шастает везде»… Чего ты морщишься? Рифма не нравится? Подбери другую!

Волин только рукой махнул: не обращайте внимания, это он так. Продолжайте. И генерал продолжил.

– Второй строчке соответствует одинокий рыжий лис, высматривающий добычу. Третья и четвертая строчки – «Фазан стремглав вперед летит, Коварный лис за ним бежит» – описывают третью скульптуру: летящего фазана, за которым гонится лис. Пятая и шестая строчки «Пусть лис от ярости визжит – Фазан семейство защитит» иллюстрируют четвертую статуэтку, которая изображает схватку, где фазан пытается закрыть от хищника гнездо и фазанью курочку.

– Видимо, безуспешно, – заметил Волин. – Следующие строчки гласят: «Пусть даже в схватке он падет, во тьму забвенья не уйдет». Я так понимаю, лис все-таки забил несчастного фазана ногами.

– Правильно понимаешь, – кивнул генерал. – Пятая статуэтка изображает гибель фазана от злобного лиса.

– А что после? «Фазан застыл и онемел, но указует путь во тьме». Это что такое?

Генерал объяснил, что эти строчки описывают последнюю, шестую скульптуру, где фазан стоит, как памятник самому себе. Волин кивнул: хорошо. Но есть еще одно двустишие. Звучит оно так. «Он одолел глухую тьму – И память вечная ему». Что это за вечная память такая и с чем она соотносится?

– Хороший вопрос, – кивнул генерал. – Над этим стоит поразмыслить.

Оба на минуту задумались. Волин осторожно похрустывал печеньем, генерал, нахмурясь, глядел в пустоту. Наконец старший следователь предположил, что, возможно, последние строки посвящены седьмой скульптуре.

Но Воронцов только головой покачал. Да, были еще две скульптуры, но они к делу отношения не имеют, это Луков сказал железно. В разгадке было только шесть статуэток, только о них идет речь в стихотворении.

– Но тогда получается, что последнее двустишие – лишнее? – сказал Волин.

Не лишнее, а избыточное, поправил его генерал. В таких случаях обычно то, что избыточно, содержит в себе дополнительную информацию. Последнее двустишие по смыслу как бы дублирует предыдущее. И там, и там речь идет о погибшем фазане, который указует путь во тьме, преодолевает эту тьму и становится носителем вечной памяти.

Волин кивнул задумчиво.

– Ну да. А что у нас служит носителем вечной памяти? Памятник какой-нибудь, стела, кладбище…

– Культовое сооружение, – добавил генерал. – Например, кирха. В подвале которой может быть спрятан золотой конь.

Старший следователь посмотрел на Воронцова. Тот чуть заметно улыбался.

– А что, Сергей Сергеевич, идея-то неплохая, – сказал Волин.

Генерал кивнул головой: во всяком случае, есть с чем работать.

– И как именно будем работать? – полюбопытствовал старший следователь.

Воронцов вздохнул: вот тут-то как раз и затык. Если бы Луков знал остальные координаты, они бы и сами все дело могли дальше устроить. Но фон Шторн, конечно, Лукову координат не сказал. Таким образом, придется теперь связываться с фон Шторном и самим ехать на место. Так сказать, предложить ему их координаты против его. Когда немец скажет им, что знает, они скажут, что знают, ему. И тогда уж останется только раздобыть подробную карту этих мест и изучить эти два километра, чтоб понять, какие там есть памятники, некрополи и культовые сооружения.

– Да, – сказал Волин, – только карта должна быть старая. Потому что на новых картах наверняка не все отмечено, а кое-что, может быть, и вовсе снесено. В общем, не мытьем так катаньем разберемся, всего-то два километра надо исследовать.

Волин победно схрумкал последнее генеральское печенье и вдруг задумался. Ладно, это все они сделают, золотого коня найдут – а потом что?

– За потом не беспокойся, – сказал генерал, – главное – найти коня. А там уж возможны варианты. Например, выкопаем его, передадим государственным органам ФРГ, а на положенную нам по закону премию купим луковскому внуку лекарство. Пусть порадуется парень, и дед его пусть порадуется – заслужил.

Старший следователь только головой покачал. А если фон Шторн не захочет сдавать коня государству?

– А кто ж его спросит? – удивился генерал. – Тут уж закон скажет свое веское слово. Или, думаешь, захочет наш Отто ближе к пенсии сесть в тюрьму? Наверняка не захочет. Да и незачем. Такой конь столько стоит, что всем хватит – и фон Шторну, и внуку луковскому и даже, может, нам с тобой по мелочи чего-нибудь перепадет. Я вот, например, давно хотел ремонт в кухне сделать. А тебе не мешало бы новую машину купить.

– Да у меня и старая еще ничего себе бегает, – заметил Волин. – А, впрочем, если настаиваете, можно и новую – не помешает.

– Только нашу, российскую покупай, а не этот зарубежный хлам, – строго сказал генерал. – Поддержи отечественного производителя.

– Тогда две куплю, – отвечал старший следователь. – Одну, российскую – чтоб поддержать производителя, и вторую, иностранную – чтобы ездить.

Воронцов засмеялся, но вдруг умолк. Хитро посмотрел на Волина.

– А знаешь, что мы сделаем, Орест Витальевич? Мы коня-то этого найдем, вот только сдавать его не будем. Во всяком случае, не в Германию. Конь-то ведь, он что такое? Он собственность Российской империи, которой современная Россия является наследником. Так вот тебе мой юридический сказ: золотой конь Батыя был незаконно вывезен их России и должен быть туда возвращен! А мы с тобой как раз этим и займемся, как только его найдем!

– А как же премия? – спросил старший следователь. – Мы же хотели ее луковскому внуку отдать.

– За премию не беспокойся, – отвечал генерал. – Премия будет, только выплатит ее нам не Германия, а Россия!

– А фон Шторну, значит, ничего не достанется? – спросил Волин.

– Как – ничего не достанется? – удивился Воронцов. – А радость человеческого общения с нами? А удовлетворение от торжества исторической справедливости?

Старший следователь только головой покачал: суровый все-таки человек, Сергей Сергеевич. Все же фон Шторн тридцать лет искал этого коня, мечтал, надеялся. А мы у него раз – и в одночасье все отнимем!

Воронцова нахмурился: опять Волин лезет со своим абстрактным гуманизмом. Старший следователь кивнул: опять лезу. Но согласитесь, товарищ генерал, жалко человека. От такого огорчения недолго и коньки отбросить, особенно, если здоровье слабое.

Генерал поскреб в подбородке и махнул рукой: черт с ним! Отдадим фон Шторну все деньги, которые останутся у нас после покупки лекарства для полковничьего внука!

– Значит, новой машины мне не видать, – вздохнул Волин.

– Ничего, у тебя и старая еще неплохо бегает, – отвечал генерал. – Поездишь на ней, не рассыплешься.

– Как скажете, – согласился старший следователь. – А можно мне по такому случаю еще печеньку?