II

Сущность[13]

1

Суббота. Кабинку туалета заливал ультрафиолетовый свет. Так устроено освещение во всех центральных клубах, чтобы наркоманы не видели вены на руках. «Рубик» не был исключением. Иногда торчки еще на улице наносят на кожу крестик шариковой ручкой, идут в туалет и втыкают иглу в помеченное место. Потом сидят с остекленелым взглядом, а крестики в сгибе локтя напоминают кроваво-красные поцелуйчики на поздравительной открытке.

Я запер дверцу и встал на унитаз. Принесенной с собой отверткой аккуратно скрутил болты с плафона и снял его с потолка. Я несколько недель наблюдал за барменом. В баре была целая команда уборщиц, но Смитсон всегда надолго застревал в туалете. Я просунул руку в отверстие на потолке и пошарил там.

Пакеты.

— Так и есть.

В первом был кокаин. Еще в одном – три вида таблеток, а в полиэтиленовом пакетике со струнной застежкой – крохотные, готовые к употреблению дозы «восьмерки». Я вернул почти все наркотики на место, прикрутил плафон и слез с унитаза.

— Люблю дорогие вещи, — сказала она. — Так что думает полиция?

Потом выложил кокаиновую дорожку на тыльной стороне ладони. Рука задрожала до кончиков пальцев. Я зажмурился, глубоко вдохнул носом и напряженно замер, пытаясь вернуть контроль над телом. Потом открыл глаза и уставился на граффити над бачком: «Забудь эту ночь»[14].

— Я не знаю, что они думают сейчас, — ответил я, — раньше они предполагали наркотики, но…

С минуту я рассматривал надпись, потом аккуратно ссыпал кокаин в пакетик.

Я спустил воду, отпер дверцу кабинки и вышел из туалета.

— Наркотики? — повторила она и рассмеялась. — Мой брат однажды застал меня за курением марихуаны и так отшлепал, что я неделю не могла сидеть. — Она, казалось, на мгновение задумалась, вспоминая тот случай. — Нет, наркотики, несомненно, отпадают. Кстати, а у вас ничего нет? Травки, я имею в виду?

Бар просыпался. Унылые часы сменились счастливыми. К дневным посетителям прибавились те, кто шел с работы, встречался с друзьями. Кэтрин делала заказ в баре – как обычно, водку безо льда. Каштановые волосы рассыпались по плечам. Сердца всех мужчин в баре забились чаще.

— К сожалению, нет.

С ней была Изабель Росситер.

— Я бы привезла с собой, но я всегда боюсь возить ее в машине. Боюсь, что проеду на красный свет, а меня засадят в тюрьму за намерение продать наркотики, или как там у них это называется. Нет, Джек не так получил эти деньги… Они думают, что он был перевозчиком?

Я впервые видел их вместе. Может, Кэтрин – та самая подруга, которая привела Изабель во Франшизу? Хотелось думать, что нет. Внезапно я сообразил, что из-за меня Кэтрин наверняка попадет в тюрьму. Я отодвинул бокал с пивом, чтобы не видеть в нем собственное отражение. Изабель, теребя шарф на шее, робко флиртовала с амбалистым барменом. Мне тут же вспомнился газетный заголовок:

— Мы не вникали в это особенно глубоко.

СМИТСОН ОПРАВДАН.


— Отличный случай со смертельным исходом. Блестящая выдумка департамента мышиной полиции. Я вижу, Блум все расставил по местам, да? Каким способом во Флориде мог бы парень вроде Джека раздобыть сорок тысяч долларов? Наркотики. Ничего другого им и в голову не приходит. Но вы можете сказать своему другу Блуму, что мой брат не имел никаких дел с наркотиками. Никоим образом.

Бармен что-то сказал. Кэтрин посмотрела на него. Они оживленно заспорили. Кэтрин заслонила собой Изабель и произнесла:

– Нет уж, хватит.

— Почему вы не скажете ему это сами? — спросил я. — В самом деле, если у вас есть какие-либо достоверные сведения о том, где ваш брат взял деньги…

Изабель о чем-то договорилась с барменом и стала ее успокаивать. Кэтрин направилась к столику в углу. Бармен что-то сказал своей напарнице, обошел барную стойку и вышел на улицу. Немного погодя Изабель последовала за ним. Мужчины за столиками прилипали к ней взглядами так, что глаза едва не выскакивали из орбит. Я думал, что Кэтрин выйдет следом, но она осталась.

— Мне не нравится разговаривать с полицейскими, и особенно не нравится разговаривать с детективом Блумом, — сказала она. — Он допрашивал меня и Джеки так, будто именно мы были убийцами или вроде того. Все, что мы делали, — это спали вместе, разве это преступление? Но Блум…

Барменша, веселая светловолосая австралийка студенческого возраста, обслуживала сразу троих.

— Было совершено преступление. Вашего брата убили. Детектив Блум был…

– Четверную порцию водки, пожалуйста.

– Не положено.

— Детектив Блум испытывал от этого нездоровое наслаждение.

– А ей положено? – Я указал на Кэтрин.

— Я очень сомневаюсь.

Барменша посмотрела на нее, потом улыбнулась:

— Да? А зачем он хотел знать, где мы этим занимались, и в какое именно время, и все вплоть до того, что на мне было надето? Ваш друг — сексуальный маньяк. — Она опять улыбнулась.

– Она – особый клиент, дружок. А ты – нет.

— Мой друг полицейский, который выполняет свою работу, — спокойно пояснил я.

– Тогда «Джеймсон» с содовой. – Я оставил ей чаевые за остроумие, отпил глоток и отошел от бара.

— Если он так рьяно выполняет свою работу, — возразила она, — почему он не узнал, где мой брат достал эти деньги? Вы думаете, его заинтересовало бы, если эти сорок тысяч были бы впутаны…

Убедился, что попал в поле зрения Кэтрин, уселся за столик неподалеку, спиной к ней, и задумался, что делать дальше. Позади скрипнул стул, по деревянному полу застучали каблучки. Левая рука у меня опять задрожала, и я пожалел, что ничем не закинулся.

— Его именно это интересует. И если вы знаете, где ваш брат…

– Эйдан, – сказала Кэтрин.

Я посмотрел на нее.

— Я не знаю. Я не говорила, что знаю. Я сказала, что у меня есть кое-какие соображения, вот и все.

Черные замшевые сапожки на каблуках, кожаная юбка в обтяжку, топ с глубоким вырезом. Каштановые волосы, распущенные по плечам. Я знал эту девушку всего несколько недель. Наши взгляды встретились. Это было похоже на чудо.

— Тогда изложите их полиции.

– Кэт.

Она улыбнулась:

— Нет. Вы были адвокатом моего брата, не так ли? И, как мне сказала мать, теперь вы представляете ее интересы, правильно?

– Все еще в поисках фингала?

– С каждым днем все ближе к цели. Садись ко мне.

— Да.

Она переставила свою водку на мой столик, села напротив меня и спросила:

– И от кого же ты рассчитываешь схлопотать?

— Так с кем же мне говорить?

– Думал, Карвер меня ударит, но нет, не обломилось.

– Случай еще подвернется, не сомневайся.

Ее явно расстроило то, что произошло между Изабель и барменом, поэтому разговор не клеился.

— Все, что вы рассказываете мне, я повторю Блуму, — предупредил я. — Если это имеет вообще какое-нибудь отношение к преступлению…

– Что ты вообще о нем думаешь?

– О Зейне? Он устраивает классные вечеринки.

— Вы действительно такой круглый дурак, как кажетесь? — спросила она, опять улыбнувшись. — Любой, кого я знаю, был бы счастлив видеть меня разгуливающей абсолютно голой.

– И все?

– Я не так долго с ним общался.

– Он с тобой поговорил. Уж поверь, такого не многие удостаиваются…

Я промолчал.

– А ты что о нем думаешь?

Она не ответила. Не позволила сменить тему.

— Я была совсем голой, вы помните об этом, правда?

– Почему ты все время тут ошиваешься, Эйдан?

Мы дважды переспали, и она вдруг спохватилась, что ничего обо мне не знает.

— Помню.

– Ищу работу. Об этом я и разговаривал с Зейном в пятницу.

– Хочешь быть одной из его девушек, что ли?

– А ты считаешь себя его девушкой?

— Мне говорили, что восстановить в памяти важнее всего. Вы не против снова наполнить этот стакан?

– Нет, я не столь высокого мнения о себе. – Она помолчала. – Но я никому не позволяю собой распоряжаться.

– Даже тем, кто тебе платит?

— Зачем?

– Даже тем, кто меня трахает.

Где-то справа барменша уронила поднос с бокалами. Раздался грохот бьющегося стекла, посетители за столиками заулюлюкали.

— Вкусный джин. Мне нравится.

– Терпеть не могу, когда так делают, – сказал я.

— Это не означает, что вы должны опустошить всю бутылку.

– Роняют посуду?

– Заостряют внимание на ошибке.

— Я могу перепить вас в любое время, — сказала она, — я выросла на ранчо, мистер. Я провела с ковбоями больше времени… — Она не закончила фразу и протянула мне стакан. — Пожалуйста, — сказала она, надув губы, — ну пожалуйста, чуть-чуть.

– На ошибке?

Я взял стакан и налил в него немного джина. Она наблюдала за мной.

– Я говорил не о…

— Не будьте скрягой.

– Ладно. – Она сжала мне пальцы. – Я дала тебе шанс объясниться, но ты сменил тему. Впрочем, уже не важно. – Она взяла свои вещи и встала. – Спокойной ночи, Эйдан.

Я плеснул еще немного и подал ей стакан.

— Спасибо. — Она подняла стакан к свету. — Вы уверены, что можете пожертвовать этим? — Покачала головой и залпом выпила. — Так вот что я думаю… я думаю, что мой брат был вором.

Девушки обычно улыбаются мне скупо, будто приберегают настоящие улыбки для других, но Кэтрин была не такая.

— Ого!

Она всегда улыбалась искренне. А я ей всегда лгал.

— Что означает это «ого»? Означает ли, что вы считаете эту идею невероятной?

Я тоже встал, но она уже шла к двери, постукивая каблуками. Потом обернулась:

– Остаешься?

Судя по тому, как она запнулась на слове «невероятной», мне стало ясно, что ее речь, хотя в ней и не были пропущены слова, становилась слегка невнятной. Внезапно я подумал: интересно, как часто и как сильно напивалась мисс Санни Мак-Кинни? Ее стакан опять был почти пуст. Мне не нужна была пьяная двадцатитрехлетняя женщина. Или нужна?

– Да, пожалуй, – сказал я, надеясь, что она вернется за столик.

Как-то давно в Чикаго, когда я был еще подростком, я пытался иметь дело с шестнадцатилетней девчонкой, пьяной настолько, что я без препятствий забрался в ее трусики. Она так спокойно отдавалась мне, что я почувствовал себя воришкой, шаря у нее под юбкой. Тогда моя семнадцатилетняя совесть не выдержала чувства стыда и вины, и я сбежал от искушения. Я так никогда и не узнал, была она на самом деле пьяна или притворялась, и сейчас я не знал, была ли действительно пьяна Санни, но она определенно была на пути к этому.

– Передай моей подруге, что я сегодня уже не приду.

— Почему вы так смотрите на меня? — поинтересовалась она.

– Молоденькой блондинке?

— Просто так.

Она кивнула.

— Есть причина. Я красивая девушка в просторном кимоно — вы знаете, кто написал «Распахнутое кимоно»?

– Да, ей. Знаешь, лучше тебе искать работу в другом месте. Может, тогда больше повезет? – Она повернулась и ушла.

— Кто?

Редкий случай, когда она пыталась со мной поговорить. Надо было сказать ей что-то другое. Приятное.

— Сеймор Ха, — ответила она и улыбнулась. — Вы прикидываете, чем все это закончится, правда?

Часом позже Изабель Росситер в чуть задранной юбке прошла через бар в женский туалет. Бармен вернулся пятью минутами раньше и теперь, как и остальные мужчины в зале, таращился на нее. Изабель вышла из туалета, робко огляделась и пристроилась у другой барной стойки, которую не обслуживал ее новый приятель.

— Нет, я беспокоюсь, что вы напились.

Похоже, сделав свое дело, он велел ей не отсвечивать.

— Об этом можете не беспокоиться. Позвольте мне восстановить для вас всю картину, хорошо? — сказала она, сделав в этот раз небольшую паузу перед словом «восстановить». — Моему брату Джеку нужны были сорок тысяч долларов, чтобы осуществить мечту всей жизни — стать проклятым фасолевым фермером…

Барменша принимала заказы других посетителей, намеренно избегая обслуживать несовершеннолетних. Несколько минут Изабель неловко жалась на стуле, потом встала и отрешенно пошла вдоль стойки. Вытерла нос, достала телефон и сделала вид, будто читает сообщения. В зале было прохладно, но лицо Изабель блестело от пота. Она явно была под кайфом.

— Это была его мечта?

— Я шучу. Кто знает, что было у него на уме или кто. Итак, прекрасно, он хотел приобрести ферму ломкой фасоли. Полагаю, это лучше, чем бросать деньги на ветер. Послушайте, неужели я все время должна выпрашивать у вас капельку джина? Санни хочет выпить, мистер Хоуп.

Завидев ее, бармен прервал оживленную беседу с посетителем, демонстративно заявил, что где-то подтекает, и ушел в подсобку. Изабель напоминала ребенка, который потерялся в супермаркете.

— Санни уже хороша, — сказал я.

Собеседник бармена повернул к ней багровое, одутловатое от выпивки лицо инфарктника. Словно бы невзначай свесил левую руку с барной стойки, коснулся бедра Изабель. Она вскинула на него взгляд. Инфарктник приложил ладонь ей к уху и что-то сказал. Ей семнадцать. Ему под шестьдесят. Изабель удивленно сморщила лоб, отступила на шаг и покачала головой. Потом скупо улыбнулась, словно говоря: «Нет, спасибо».

Она ничего не ответила, резко поднялась с кресла, выставив гладкую загорелую ляжку из-под распахнувшегося кимоно, и направилась прямо к бару.

«Ничего, перебесится», – подумал я.

— Угощайся, Санни, — сказала она. — Спасибо, я выпью. — И непринужденно налила себе в стакан. — Вы смотрите на мой зад?

В юности я тоже считал, что секс и деньги – половина успеха. Медленными скользящими шагами Изабель направилась к выходу. Краснорожий протянул руку и задрал ей подол. Посетители одобрительно загикали. Изабель одернула юбку и пошла дальше.

— Да.

Я снова уставился на свое кривое отражение в бокале. Потом неторопливо встал из-за стола, нарочно медлил, надеялся, что Изабель уйдет. Но нет, она стояла на тротуаре и смотрела, как парок от ее дыхания тает в воздухе.

— Я так и думала. — Она повернулась, улыбаясь, и добавила: — Ваше здоровье! На чем я остановилась?

— Вашему брату нужны были сорок тысяч долларов…

– Изабель! – окликнул я.

— Верно. Поэтому он решил достать их незаконным путем. Великому человеку приходят великие мысли. Теперь ему необходимо было найти что ограбить.

Она обернулась. Заготовленная улыбка не сходила с губ, хотя по глазам было понятно, что она меня не помнит. Рука потянулась к сумочке.

— Какой банк он выбрал?

— Нет, не банк, мистер Хоуп. Станете вы грабить банк, когда у вашей матери есть скотоводческое ранчо?

– Мы встречались у Зейна.

— Не понимаю вас.

— Коровы.

– А, астролог, – просияла она и шагнула ко мне. – Что ты тут делаешь?

— Коровы? — повторил я.

— Да, сэр. Мой брат воровал коров.

– Да так, выпить зашел. Хорошо, что тебя застал.

— У вашей матери?

— Да, сэр, у моей матери.

Ее лицо недоуменно вытянулось.

— Откуда вы это знаете?

— Я не знала об этом. Пока не начала сгонять их. Я гораздо сообразительнее, чем считает, как вам известно, моя мать.

– Кэт просила передать, что сегодня уже не придет.

Она отхлебнула, посмотрела на то, что осталось в стакане, и сказала:

— Я полагаю, вы знаете, что в октябре мы очень заняты. Вообще-то, с начала октября до середины ноября. Горячее время на любом ранчо. Обычно мы кладем быков на коров ранней весной…

– А-а, – обиженно протянула она. – А куда пошла, сказала?

— Кладете их на коров?

— Ну да, пускаем для размножения и отгоняем их летом. С февраля до июня быки делают свое дело. От зачатия до рождения проходит девять месяцев, как у человека. У нас есть телки, приносящие телят поздней осенью или в начале зимы — в зависимости от того, когда быки покрыли их. Это означает, что телят можно отнять от коровы…

– Нет. Ее что-то расстроило.

— Отнять от коровы?

— Отучить. Когда телятам исполняется десять месяцев, мы отгоняем их на пастбища отдельно от коров, кормим неделю или десять дней, пока они отвыкнут от мамки и сами начнут есть траву. Это бывает обычно в октябре, иногда в ноябре. В это же время мы проводим проверку на беременность — моя мать показывала вам приспособление для этого?

Изабель скорчила рожицу, пряча смущение. Мне не хотелось ее принуждать, но надо было поговорить.

— Да.

– Мой друг тоже ушел, а я бы еще выпил. Пойдем, я угощаю…

— Передний конец удерживает голову коровы в поднятом положении, пока мы вводим ей лекарство — это необходимая медицинская помощь. При этом используется большой шприц, но основная работа делается вручную, ветеринар здесь не нужен. Ветеринар работает на другом конце загона. Он держит длинный пластмассовый шланг и одновременно засовывает руку корове во влагалище — вам знакомо это слово, мистер Хоуп?

— Знакомо.

После секундного раздумья она вошла в бар. Притворилась, что она – это кто-то другой.

— Чтобы узнать, есть там зародыш теленка или нет. Мы рассчитываем на восьмидесятипятипроцентную беременность, примерно, конечно, но ориентируемся на эту цифру. Беременных коров мы снова возвращаем на пастбище, пустых отгоняем на другое пастбище для…

— Вы опять озадачили меня.

— Пустые коровы? Это те, которые не беременны. Мы продаем их, мистер Хоуп. Просто потому, что мы не можем дожидаться, когда они станут приносить телят каждый год. В октябре самая крупная продажа не только пустых коров, но и тех, которые готовы уйти.

2

— Уйти — куда?

— Это матери, которых называют «леди-телки», мистер Хоуп, нижний конец продовольственной цепочки. Следующее звено — заготовитель, покупатель, который приезжает на ранчо отбирать скот. Мы продаем ему одновременно пять-шесть сотен голов по частному договору. Он перегоняет телят на более богатые пастбища — с пшеницей, овсом, рожью, — какие есть. Мы продаем телят весом по четыреста пятьдесят — пятьсот фунтов, это почти что коровы. Часть из тех, что идут на продажу, — это перезимовавшие телята весом по шестьсот пятьдесят — семьсот фунтов. Мы продаем их всех по живому весу, взвешивая прямо в загонах до кормления. Цена колеблется в зависимости от спроса в момент продажи от нескольких долларов за фунт до пятидесяти пяти центов. Нынешняя цена на бычков составляет шестьдесят восемь центов за фунт. Далее заготовители откормят их на пару сотен фунтов и продадут следующему в цепочке, которого мы называем потребителем или переработчиком продукции.

Мы ушли с танцпола. Нас обоих все еще потряхивало. Я угощал. Изабель отрывисто хохотала, раскачиваясь всем телом и прикрывая рот руками. Вспышки высвечивали сколотый ярко-оранжевый лак на ногтях и помаду в тон. Изабель то и дело посматривала мне за плечо, искала кого-то взглядом.

— Что они делают?

— Держат в загонах, кормят из корыта пшеницей, соевыми бобами, витаминами. Каждый теленок прибавляет в весе еще несколько сотен фунтов. Затем их продают упаковщикам. В среднем бычок, попадающий на бойню, будет весить тысячу — тысячу двести фунтов. Упаковщик упакует бычка, отправит его мяснику, и он закончит свой путь на вашем столе в виде бифштекса. Бычок, конечно, а не мясник. Это конец продовольственной цепочки.

Мы без помех заняли угловой столик, за которым чуть раньше сидела Кэтрин. Пришло время последних заказов. Почти все были на ногах: кто танцевал, кто толпился у стойки бара. Водка Кэт до сих пор стояла на столике. Многие посетители уже подыскали себе спутников на ночь. Изабель, откинувшись на спинку стула, разглядывала уходящие парочки. Одни держались за руки, другие с непроницаемыми лицами шли бок о бок.

— Ну хорошо, — сказал я, — а что заставляет вас считать вашего брата…

– Интересно, кто из них только что познакомился, а кто уже давно пара? – спросила Изабель, перекрикивая музыку.

— Потерпите секундочку, — перебила она. — Я сказала, что мы продаем пустых коров, когда выявляем их, как правило, по текущей цене мясного фарша около сорока центов за фунт. В то же время мы продаем некоторых коров, которые больше не годятся для производства потомства. Обычно им лет семь-восемь. Запомните, корова годится для производства потомства только в течение четырех лет, считая год, пока она теленок, следующий год — она годовалая телка, третий год она вынашивает теленка, затем семь или восемь месяцев она выкармливает его — почти четыре года. Это приносит значительный доход. Это бизнес, мистер Хоуп. Коровы не просто скот.

– Только что познакомились те, которые не могут оторваться друг от друга. Давно встречаются те, которые идут молча.

— Понимаю.

– Как Зейн и Сара? – нарочито небрежным тоном спросила она.

— Поэтому мы продаем пустых коров, или отработавших, или покалеченных, или коров с плохими глазами…

Я посмотрел на нее. Она дрожала всем телом и отчаянно пыталась это скрыть. Какую хрень она приняла? Ту, что досталась мне в Фэйрвью?

— С плохими глазами?

– Иззи, а где ты взяла вино, которым угощала меня в пятницу?

Она задумалась.

— Рак глаз. Покалеченные или с плохими глазами обычно идут на корм животным. Их продают производителям корма для собак и кошек или для цирка, если в городе есть цирк, — львы и тигры съедают много сырого мяса и не обращают внимания, есть на нем клеймо или нет. Улавливаете?

– Не помню. Может, Нил дал.

— Кажется, да.

Бармен явно что-то подмешал ей в выпивку. Предугадав мой следующий вопрос, она решила сменить тему и демонстративно достала сигарету, будто никакого запрета на курение не существовало. Я придержал трясущееся запястье Изабель, помог ей прикурить. Она затянулась и выдохнула дым мне в лицо.

— Отлично. Вечером перед взвешиванием и продажей мы загоняем в расщелину одно стадо. Вечером это сделать проще, чем на рассвете. В каждом стаде около двухсот голов. Из этих двухсот мы выявляем пятьдесят пустых — это двадцать процентов — и, может быть, еще десять бракованных, покалеченных и больных, которые идут на мясной фарш или на корм животным. Мы оставляем отобранных коров в расщелине, а хороших отгоняем в загоны. — Она замолчала, посмотрела в стакан, обнаружила, что он пуст, и пошла к бару, чтобы снова его наполнить, затем подняла стакан, выпила, на этот раз без всякого тоста, и сказала: — Я думаю, мой брат отбирал на продажу некоторых из этих коров.

– Тебе Зейн не нравится? – спросила она.

– Не очень.

— Что заставляет вас так думать?

– Почему?

— Как-то вечером в начале октября прошлого года был телефонный звонок — это было задолго до того, как Джек въехал в свою квартиру. Я знаю, что это было в среду вечером, потому что на следующий день, в четверг, приехал заготовитель посмотреть стадо, которое мы уже загнали. Я подошла внизу к параллельному аппарату. На одном конце линии был Джек, на другом — человек с испанским акцентом.

Она снова выпила. По моим подсчетам, она уже справилась с четырьмя стаканами и приканчивала пятый. Удивительно, как ей удавалось четко соображать с таким количеством алкоголя внутри.

– Злоупотребляет.

Она удивленно наморщила лоб.

— Мужчина с испанским акцентом спросил: «Сегодня ночью?» Джек ответил: «Да». Мужчина спросил: «Сколько?» Джек ответил: «Пятнадцать по тридцать». Мужчина спросил: «В то же время?» Джек сказал: «Да» — и повесил трубку.

– Не наркотой, а людским доверием, – пояснил я.

— Что вы поняли из этого разговора?

– Как будто ты этого не делаешь.

— Ничего — в то время, но я припомнила этот разговор после того, как Джека убили.

Я хотел улыбнуться, но в устах юной девушки эти слова казались констатацией факта. Чем-то вроде четкого рентгеновского снимка.

— И как вы его расшифровываете?

– Ты прикрываешься своими недостатками, – пояснила она. – И я тоже.

– А какие у тебя недостатки?

— Я думаю, они договаривались о скоте. По-моему, Джек собирался совершить налет на расщелину, отобрать пятнадцать больных или пустых коров и продать их по тридцать центов за фунт живого веса.

Она закивала в такт мелодии: пронзительный визг лазеров и что-то про ночную гулянку.

– Обожаю эту песню, – сказала она.

Я ждал.

— Этому мужчине с испанским акцентом?

– Я не очень нравлюсь окружающим. И ты тоже. – У нее стучали зубы, и она поглубже затянулась сигаретой. – В каком-то смысле это хорошо. Это значит, что мы можем втереться к ним в доверие.

— Да.

– А к кому мы втираемся в доверие? К Зейну Карверу?

Она смотрела на струйку дыма.

— У вашего скупщика мяса для животных испанский акцент?

– К нему все это не относится…

— Нет, Ральф флоридец до мозга костей.

– Что?

— Значит, это был кто-то другой.

– Кредитные займы, долги, работа.

— Кто-то, кто хотел бы купить скот в темноте без лишних вопросов.

– Значит, ты решила годик погулять, набраться опыта, прежде чем поступать в университет?

— Ваш скот клеймен.

– А что такого?

— Да, но это не имеет значения. Никто не собирается никому задавать вопрос о том, откуда эти коровы, их просто продают дальше по цепочке. В штате Флорида клеймения не требуется.

– А вдруг ты не вынесешь из этого никакой пользы?

– Никакого будущего, – протянула она, совсем как Джонни Роттен[15].

— Как вы находите тридцать центов за фунт?

Мы оба рассмеялись.

— На десять центов меньше, чем цена мясного фарша или мяса для животных. Эти коровы были украдены, мистер Хоуп, — они должны были быть проданы по более низкой цене.

– Ты прав. Наверное, лучше скитаться по культурной глуши в обществе дебильных сверстников.

— А сколько весили эти коровы?

Я чокнулся с ней.

— Восемьсот — девятьсот фунтов каждая.

– Ну да, торговать наркотой интереснее.

— То есть что-то около двухсот пятидесяти с коровы.

– А знаешь, ты ничего. Обычно мне советуют вернуться домой.

— Двухсот пятидесяти — трехсот, где-то так.

– Кто советует?

— Умножить на пятнадцать коров…

– Зейн, Кэт, Зажим. Да все.

— Я считаю, что он имел прибыль примерно три-четыре тысячи долларов. Только с одного стада, запомните.

– А где твой дом, Иззи?

– Не важно…

— А вы говорите, стад пять?

– Как ты вообще тут оказалась?

— Пять стад. Я думаю, Джек доил их все — извините за шутку.

Она посмотрела на меня.

— Так вы считаете, он отбирал из всех пяти стад…

– Ты сюда не вписываешься, – продолжал я.

— Верно, и обеспечивал себе около двадцати тысяч долларов.

– Почему?

— Как он угонял коров с ранчо?

– Сразу видно, что ты из богатой семьи.

— Он воровал всего пятнадцать за один раз. Ему нужно было только дождаться, пока все уснут, и затем отпереть юго-западные ворота у расщелины. Его испанский покупатель въезжал и увозил их на рынок в трейлере с погрузчиком.

– Да пошел ты, – сказала она. – Сразу видно, что ты из бедной.

— И никто их не видел?

– Поэтому я здесь.

— В два, три часа ночи? Возможно, Джек посылал Сэма наблюдать за другой дорогой.

— Сэма?

— Ватсона. Это наш прежний управляющий, которого угораздило подцепить что-то и окочуриться. Примерно в это же время Джек переехал в свою квартиру.

— Неужели ваша мать не замечала, что пропадает так много коров? Пятнадцать из каждого стада? Кто-нибудь их считает?

— Каждую весну и каждую осень. Но кто считает, мистер Хоуп?

— Кто?

— Управляющий. А если Джек платил ему…

— Подделывал счет?

— Безусловно. Вы думаете, кто-то мог знать? Мать видела, что стадо коров выгоняют на пастбище, вы думаете, она знала точно, сколько их там?

— Ну, это звучит…