И углубилась в исследование комментариев под фотографиями.
«Хочу такие стикеры, аааа!»
«Ты все-таки эту фотку выложила, ыыыы!»
Но в ветках комментов и пикировке на молодежном сленге промелькнула-таки нужная информация.
— Глянь-ка, — позвала Полина Андреевна. — Правда, тебе может это не понравиться, но… надо думать, а не эмоционировать.
Это было еще одно фото, сделанное месяца два назад, то есть незадолго до исчезновения «Принца датского».
Черногория.
Подпись под фото с Алексом, Лизой и эффектной и ухоженной, хорошо одетой шатенкой гласила: «Залив Бока! Повелась на призывы родаков поехать всем семейством и ни разу не пожалела. И я на этой фотке — ОФИГЕТЬ!»
И комменты друзей:
«Да, суперфоточка!»
«Лизончик, ты просто конфетка!»
И прочая такая ерунда…
— У меня это не то что в голове — у меня это в сердце не укладывается, — тихо сказала Сима.
По ее щеке скатилась слеза, потом еще одна. Сима сердито смахнула их. В упоминаниях о родителях Лиза писала о «родаках» как о едином целом. Как о семье…
— Выходные в Черногории — неплохо, — заметила Полина Андреевна, впрочем, ободряюще сжав ненадолго руку Симы.
«Он ездил в Черногорию. И сказал мне вскользь: “Я съездил кое-куда” — ну, разумеется, кто я ему», — подумала Сима.
Больно кольнуло сердце.
— Перестань кукситься, — решительно проговорила Полина. — Видишь, никуда он не пропал, просто так люди не пропадают, это тебе не Бермудский треугольник. То есть все шансы найти его. А как найдется, так его и спроси — женат ты, сукин кот, или нет? Если женат, то ступай к жене — дверь вот.
— Неужели он еще один «Валентин»? — совсем тихо сказала Сима.
— Ну этого мы пока знать не можем, так что не реви.
— И возьми с полки пирожок…
— Вот именно. Давай соберись, и будем искать дальше.
«Может, и не искать его вовсе, пропади он пропадом, — вдруг подумала Сима. — Мне “массажиста” хватило…»
Она смотрела на мелькание фото на экране. На душе было муторно. Получается, что Алекс не в разводе, а женат, а значит, был с Симой не совсем честен. А впрочем, почему, в чем его нечестность? Он ничего ей не обещал, о совместном будущем не говорил, даже не намекал. Просто проводили вместе время. На что обижаться-то? Наоборот, радоваться надо, что она — самая обычная женщина, немолодая и не особенно красивая — смогла, пусть ненадолго, заинтересовать собой мужчину с тонким художественным вкусом, истинного ценителя прекрасного. И пережить благодаря ему столько счастливых часов.
Да, Полина Андреевна была права — заниженная самооценка у Симы, конечно, зашкаливала. Но что поделать — детство и юность не очень-то этой самооценке способствовали…
— Крест, — шепотом произнесла Сима.
— Что ты там бормочешь? — проворчала Полина, кликая мышкой и не отрывая взгляда от экрана.
— Крест нужно вернуть, — громче повторила Сима.
— Нужно, конечно, вот и давай смотреть, как это сделать.
— Надо просто написать Лизе, — сказала она. — Я предложу встретиться, объясню зачем. Что у меня чужая вещь, что нужно вернуть ее человеку, который считает ее потерянной.
Мысль была, конечно, здравой, но их ждало фиаско. У Лизы был закрытый профиль, и, видимо, в настройках была выставлена блокировка от нежелательных сообщений.
— И отправка запроса в друзья, скорее всего, ничего не даст — не будет она принимать в друзья незнакомую взрослую тетку, — расстроенно сказала Сима.
— Давай-ка не сдавайся, — приободрила ее Полина Андреевна. — Раз уж решила стать частным детективом, то нечего халтурить, нужно цепляться за любую увиденную деталь! Смотри-ка, что я нарыла.
Симе этот снимок ничего не говорил — очередная молодежная компания на фоне какого-то старинного здания. Все улыбаются и что-то держат в руках, какие-то бумажки, что ли…
— Да не бумажки, а студенческие билеты, — поправила лиловая дама. — Это фото ее первого учебного дня в прошлом году. Узнаешь здание? Впрочем, что я спрашиваю, ты же не москвичка… Это МАРХИ. Архитектурный институт на улице Жданова… То есть, прости, на Рождественке.
— Жаль, что нам это ничем не поможет, — снова вздохнула Сима. — Сейчас лето, каникулы. В институте ее искать бесполезно, там наверняка нет никого.
— Там, может, и нет, — кивнула Полина. — Но есть кое-что другое. Посмотри, тут Лиза пишет, что на лето ее устроили поработать в проектно-строительной фирме приятеля отца.
— И где эта фирма? — встрепенулась Сима.
— Где фирма — не знаю, — покачала головой Полина. — Но вот смотри фото кафе, куда они ходят обедать. Видишь, за окном церковь? Это храм Вознесения на Большой Никитской. Там, кстати, Пушкин с Натали Гончаровой венчался. Не в этом только здании, а в старом, оно сгорело…
— С ума сойти, сколько вы всего знаете! — ахнула Сима.
— Ну так. Девяносто лет в Москве живу… А вот еще фото в том же кафе. И еще…
— Так, значит, получается, если я приеду туда, в это кафе, в обеденный перерыв, то смогу найти там Лизу? — оживилась Сима.
— Гарантии, конечно, дать не могу, — покачала головой хозяйка квартиры. — Но попробовать, считаю, обязательно надо.
— Вот уж кто настоящий детектив, так это вы, Полина Андреевна, — совершенно искренне воскликнула Сима.
— Что ж, — заключила лиловая дама. — Мы славно поработали. А не испить ли нам кофейку?
— С меренгами, — уточнила Сима. — Пока вы спали, я сбегала в нашу любимую кондитерку внизу.
— Золотая ты моя, я их просто обожаю!
* * *
Вычислить любимое кафе Лизы оказалось несложно: по ракурсу, в котором была снята церковь, Полина Андреевна точно определила, из какого здания было сделано фото — и кафе в нем действительно имелось. Приехав туда, Сима сразу узнала попадавшую в кадр обстановку — тяжелые деревянные стулья, массивные столы, стилизованный под кантри декор на стенах.
Сима заказала кофе и уселась так, чтобы видеть весь зал.
— Полина Андреевна, — сказала в трубку Сима, решив обрадовать свою лиловую даму хотя бы тем, что найдено кафе. — Я на месте, прием. Да, это именно то кафе.
— Прием. Надеюсь, ты сейчас пьешь кофе? Тогда чин-чин, — отозвалась та, и Сима в который раз поразилась ее жизнестойкости и неистребимому энтузиазму.
Один из любимых российских артистов — и Симы, и Полины Андреевны — умер несколько лет назад в возрасте ста одного года. Причем до последнего дня он выходил на сцену и был в здравом рассудке и ясной памяти, что особенно восхищало Полину.
— Мишенька у меня такой же был. Работа — это то, что спасает, — говорила Полина. — И общение. Я вот, увы, так толком и не работала никогда — когда-то, правда, уколы неплохо делала. Всем сослуживцам Мишеньки и ему, конечно. И уколы, и капельницы. Говорили, что у меня легкая рука. Ох, и дура ж я была, молодая… Какая дура! А сейчас стараюсь хотя бы не дать своему мозгу уснуть…
В тот день Симе не повезло — Лиза так и не появилась. Пришлось приехать на другой день — и снова неудача.
— Это мне напоминает рыбалку какую-то, — заметила как-то Сима. — Но я упорная. Я поймаю эту рыбку…
В один из дней Сима, допив кофе, уже собиралась уходить, как вдруг в кафе появилось несколько радостно щебечущих девушек. Единственный в компании юноша — долговязый и тощий — возвышался над ними на целую голову и смотрелся какими-то жирафом среди шустрых газелей.
Среди девушек была Лиза — да, именно она, с длинными светлыми волосами (и да, тот волос с дивана, похоже, принадлежал ей), и Симу сразу бросило в жар.
Ну вот же она, долгожданная «рыбка», вот она — цель долгих поисков, это путь, ведущий ее к еще более долгожданной цели. Но почему же сразу так оцепенело тело и кровь прилила к щекам? Сима обреченно смотрела, как девушки рассаживаются за большим столом и делают заказ.
«Да просто с ней такая куча народу», — попыталась оправдать перед собой свой страх Сима. Да, это немного затрудняло ситуацию, но что же теперь — струсить и отступить? Глупее не придумаешь! «Да я же ей поесть не дам», — еще одна палка себе же в колеса.
Наконец Сима собрала все свое мужество и, улучив момент, когда девушки уже приканчивали десерт, подошла к Лизе.
— Можно вас на минуточку? — торопливо и негромко сказала она, стараясь, чтобы голос ее звучал не очень просительно.
Чайна Мьевиль
К ее удивлению, Лиза немедленно встала из-за стола и, сделав знак подружкам — мол, нужно по делу, пошла за Симой к ее столу.
В поисках Джейка
— Здравствуйте, — начала та. — Не удивляйтесь, но дело очень важное. У меня случайно оказалась ваша семейная реликвия, которую вы наверняка считаете потерянной, и мне необходимо ее вернуть!
Выпалив все это единым духом, Сима буквально впилась глазами в девушку. Она ожидала чего угодно, но только не того, что услышала в ответ:
Джейку
— Так, значит, это вы!
И Лиза посмотрела на нее так восторженно, словно Сима была по меньшей мере кинозвездой, спустившейся со своих вершин и случайно забредшей в небольшую кафешку.
Сима опешила. Но больше Лиза ничего сказать не успела.
В поисках Джейка
— Ты идешь? — подбежала к ним темноволосая толстушка. — Смотри, обеденный перерыв кончается!
— Лизон, давай шевели булочками, — крикнул жираф, и остальные девушки рассмеялись.
Не знаю, как я тебя потерял. Помню только, как долго искал тебя, лихорадочно, отчаянно… Почти с ума сходил от тревоги. А потом я тебя нашел, и все опять стало хорошо. Только я потерял тебя снова. Как это вышло, ума не приложу.
— Да иду я, иду! — простонала Лиза и живо обернулась к Симе: — Извините… У меня начальник такой строгий… Еще раз опоздаю, он меня грохнет просто… Сейчас!
Я сижу здесь, на плоской крыше, которую ты наверняка помнишь, и смотрю вниз, на опасный город. Ты, конечно, помнишь, что вид с моей крыши открывается скучный. Вблизи нет ни парков, которые прерывали бы монотонность застройки, ни башен, стоящих хоть какого-нибудь упоминания. Одна сплошная, непрерывная поперечная штриховка кирпичей и известки, хаотическая монотонность проулков, которая тянется от моего дома до самого горизонта. Я был сильно разочарован, когда только въехал сюда; я не видел потенциала, заключенного в ландшафте. Не видел до самой Ночи Костров.
Она поспешно нацарапала что-то ручкой на лежащей на столе салфетке и, уже убегая, крикнула:
— Обязательно позвоните!
Только что я ощутил порыв холодного воздуха и услышал хлопки мокрого белья на ветру. Конечно, я ничего не видел, но знаю, что мимо пролетел кто-то из ранних пташек. За силуэтами газгольдеров уже сгущается темнота.
И она упорхнула, оставив Симу в замешательстве.
…В ту ночь, пятого ноября, я поднялся на крышу и смотрел, как всюду вокруг меня с грохотом рвались дешевые фейерверки. Они рассыпались искрами как раз на уровне моих глаз, и я прослеживал их путь назад, к крошечным садикам и балконам, откуда они взлетали. Конечно, сосчитать их я не мог; их было слишком много. Поэтому я просто сидел, окруженный этим ревущим красно-золотым великолепием, и потрясенно глазел. Подумать только, что этот серый, точно линялый город, на который я с пренебрежением смотрел столько дней подряд, выплеснул столько мощи, столько чистой, прекрасной энергии.
Впрочем, у той отлегло от сердца — девушка оказалась той, что нужно, и даже, кажется, была не особо удивлена и, скорее, обрадована Симиным неожиданным появлением.
Я был покорен. Это проявление силы осталось в моей памяти навсегда, и я никогда уже не верил в безмятежность улиц, которые видел из своего окна. Они были опасны. Такими они остаются и сейчас.
— Ну вот, собственно, и все, — закончила та свой довольно короткий рассказ, вернувшись домой.
— Обещала «обязательно позвонить» — вот обязательно и позвони, — вынесла вердикт лиловая дама. — Часов в шесть, ближе к концу рабочего дня.
Хотя теперь это, конечно, совсем другая опасность. Все ведь изменилось. Я шел ко дну, я нашел тебя и снова потерял, и вот теперь сижу один на этой крыше, где мне некому помочь.
— Уф-ф, — выдохнула Сима. — Как в холодную воду! И поплыла! И выплыла. Ну неужели же повезло и весь этот кошмар закончился? Лиза такая безмятежная была — значит, с Лешей все хорошо! Ведь не была бы она такой спокойной, если бы с ее отцом приключилось что-то плохое, правда?!
Ветер доносит до меня шипение и едва слышное бормотание. Их гнездо где-то близко, и когда подкрадывается темнота, они начинают шевелиться, они просыпаются.
— Правда, правда, не колготись, — проворчала «мисс Марпл». — Разволновала ты меня. Давненько я не влипала в подобные истории. Надо же, закрутилась жизнь как! Пойду покурю.
И лиловая дама величественно проследовала в сторону балкона на своем персональном кресле. И хотя ехать было всего несколько метров, впечатление было, что та путешествует в карете, запряженной рысаками. Орловскими…
До шести она не дотерпела, позвонила минут на двадцать раньше.
Твои визиты ко мне всегда были так редки. Я тогда как раз переехал в новую квартиру, и море дешевых компьютерных магазинов, мелких букмекерских контор и бакалейных лавчонок кипело подо мной на Килбурн-Хай-роуд. Район был недорогой и полный жизни. Я был доволен, как свинья в луже. Счастлив, как идиот. Я обедал в ближайшей индийской забегаловке, ходил на работу и, смущаясь, то и дело наведывался в тот неряшливый книжный магазинчик, где вели независимую торговлю, несмотря на его убогий выбор. Мы часто говорили с тобой по телефону, и даже встречались у меня пару раз. Все всегда проходило отлично.
— Серафима, добрый вечер! — доброжелательно произнес Лизин голосок. — Как хорошо, что вы позвонили!
Как забавно: полным именем — Серафима — ее называли в жизни считаные разы.
Да, у тебя я не был ни разу, это правда. Но ведь твоя квартира была аж в Барнете. Что поделать, я ведь всего лишь человек.
— Я сегодня освобождаюсь довольно поздно, — продолжала щебетать Лиза. — С вами встретится папа, ничего?
ПАПА! Если это будет не Лиза, а ее папа, значит… Это значит, что Алекс жив и здоров! Но… Это также значит, что он женат. На той женщине, которую она видела на снимке из Черногории.
Из чего вообще состояла твоя жизнь? Как я мог быть так близок к тебе, любить тебя так сильно и так мало знать о твоей жизни? Северо-западный Лондон поглощал тебя вместе с твоими пластиковыми пакетами, а я лишь смутно представлял себе, где ты бываешь, с кем встречаешься, что собираешься делать. До сих пор не знаю, откуда у тебя брались деньги на музыку и книги. И не понимаю, что стало с тобой и с той женщиной, с которой у вас был межеумочный роман.
Сима тяжело вздохнула.
Мне всегда нравилось то, что твоя и моя сексуальная жизнь никак не влияла на наши отношения. Мы могли целый день резаться в игровые автоматы или спорить до хрипоты, обсуждая фильм какого-нибудь Игрека или Икса, а может быть, комикс, или альбом, или книгу, и лишь под конец, уже расставаясь, кто-нибудь из нас вскользь бросал пару слов о мучениях с очередной зазнобой или, наоборот, о блаженстве достигшей апогея любви.
— Что такое? — встревожился голос Лизы — она, похоже, услышала ее вздох. — Вы не можете?
Наши встречи были нечасты. Иногда мы даже по телефону не говорили неделями, но достаточно было одного звонка, и все снова становилось как прежде.
— Нет, я, конечно… могу, — выдавила Сима. — Разумеется, я могу. Мне же нужно вам отдать…
Теперь это уже невозможно. Я больше не прикасаюсь к телефону. В трубке давно не слышно гудков, только прерывистое шипение статического электричества, как будто мой аппарат сканирует пространство в поисках сигнала. Или, наоборот, блокирует их.
— Ой, хорошо! — обрадовалась девушка. — Вы обязательно-обязательно приезжайте! Он будет ждать вас в половине восьмого в нашем «придворном» итальянском ресторане. Я вам сейчас адрес пришлю. Все, пока-пока, мне надо бежать…
Когда я снял трубку в последний раз, чей-то шепот проник в мою голову по проводам и почтительным тоном задал мне вопрос на языке, которого я не понимал, состоявшем сплошь из шипящих и взрывных согласных. Я осторожно положил трубку и больше ее не поднимал.
Лиза отключилась, а Сима поспешно бросилась к шкафу перебирать гардероб. Она совершенно не знала, что ей сулит сегодняшняя встреча.
«Только не волноваться, — повторяла она себе, как мантру. — Все будет хорошо…»
Сима выбрала тот же самый наряд, в котором впервые пришла позировать в лофт, — серое платье-футляр и подаренный ей Полиной китайский палантин.
Так вот, огни фейерверков показали мне городской ландшафт, открывавшийся с моей крыши, в его истинном виде, и научили относиться к нему с тем почтением, которого он заслуживал. Теперь его больше нет. Он изменился. Нет, топография осталась прежней, и дома все те же, стоят на своих местах, но их как будто выхолостили, заменив содержание чем-то новым. Темные магистрали не утратили своей былой красоты, но все стало иначе.
Странно, но уже выходя из дома она действительно почувствовала себя спокойно. Что бы там ни было, сегодня все решится. Пусть даже у ее истории будет трагический финал — это в любом случае лучше, чем бесконечно мучающая неизвестность. Она понимала, что если сегодняшняя встреча окажется последней — а именно так, скорее всего, и будет, — то потом ее, конечно, накроет. Возможно, так сильно, как не накрывало еще никогда в жизни. Но это будет потом. А сегодня она просто обязана «сохранить лицо».
Разумеется, уже в дороге волнение вернулось. На входе в ресторан Симу уже буквально трясло — настолько, что мелькнула даже мысль сбежать. Но Сима усилием воли заставила себя войти в зал и стала оглядываться.
Расположение моего окна, высота моей мансарды скрывали от меня мостовые и асфальт: я хорошо видел крыши и стены, их каменную кладку и провалы между домами, но я никогда не видел земли и не наблюдал ни одного человеческого существа на улицах. И все же эта безлюдная панорама, открывающаяся моим глазам, бурлила потенциальной энергией. По улицам могли двигаться толпы пешеходов, где-то могла происходить вечеринка, а где-то — назревать бунт, хотя я ничего этого не видел. Ночь пятого ноября научила меня ощущать наполненность пустоты, заряженность безлюдья.
— Вас ожидают? — обратилась к ней, дежурно улыбнувшись, брюнетка-администратор.
Теперь этот заряд переменил полярность. Безлюдье сохранилось. Только теперь я не вижу никого, потому что никого нет. Тротуары больше не кишат людьми, на улицах перестали устраивать вечеринки, их никогда уже не будет.
— Да… Алекс Орлов…
Конечно, иногда эти улицы вновь становятся центром напряженного внимания, если на них вдруг показывается одинокий прохожий, нервный и решительный, как я, когда шагаю вниз по Килбурн-Хай-роуд, выйдя из дома. И обычно этому прохожему везет — он без приключений добирается до пустынного супермаркета, находит там еду и возвращается домой, как и я.
Сердце билось так сильно, что больно отдавало под ребрами.
— А. Он вон там, столик у дальней стены, видите?
Сима взглянула в ту сторону. За дальним столиком действительно сидел Алекс.
Но иногда прохожим случается падать в щели в тротуаре, которые вдруг разверзаются у них на пути, и тогда они исчезают там с отчаянным воплем, и улицы пустеют вновь. Или прохожего привлекает аромат вкуснятины, доносящийся из нарядного домика, жертва охотно переступает порог и тоже исчезает навсегда. Или с ветвей дерева, под которым он проходит, спускаются сверкающие волокна и обматывают человека целиком.
Все это я придумываю. Конечно, я не знаю, как именно исчезают люди в эти странные дни, однако сотни тысяч, миллионы душ испарились из Лондона. На всех его главных улицах, как на магистрали перед моим домом, куда я гляжу сейчас, можно видеть лишь редких встревоженных прохожих — пьяницу, к примеру, или полицейского, который с потерянным видом слушает белиберду, доносящуюся из его рации, а вон еще кто-то сидит голышом в дверном проходе — и все старательно избегают смотреть друг на друга.
На подкашивающихся ногах Сима направилась туда. И уже через несколько шагов поняла — это не он. Не тот, в кого она влюбилась, не ее художник, не «Принц датский». Совершенно другой человек. Да, похож, даже очень. Но — не он.
Так выглядят главные артерии города, а на остальных и вовсе пустыня.
Она подошла и растерянно поздоровалась — пожала руку, решительно протянутую ей этим человеком.
А как там, где сейчас ты, Джейк? Ты еще у себя, в Барнете? Много ли у вас осталось народу? Или все кинулись в пригород?
— Здравствуйте, Сима. Я Александр, — звучно и уверенно представился мужчина голосом, привыкшим отдавать распоряжения.
Вряд ли у вас там хуже, чем в Килбурне.
— Алекс Орлов, строительная фирма — это вы? — еще более растерянно уточнила она, совершенно сбитая с толку.
Нигде не может быть хуже, чем в Килбурне.
— Нет, — усмехнулся Александр. — Орлов-то да, а Алекс — это мой брат Лешка. Мы близнецы. Как в какой-то паршивой мелодраме. Алексом его стерва Жанка окрестила, для меня-то он всегда Лешкой был. Ну, да дело давнее… Вы присаживайтесь. Чувствую, непростой разговор будет. И долгий.
Я вдруг обнаружил, что живу в Безжизненных землях.
Сима робко устроилась на стуле, поглядывая на собеседника и все больше узнавая в нем черты того самого «Александра Орлова, строителя», фотографию которого она отыскала в интернете. Уверенный взгляд мужчины, занимающего руководящий пост, плотное телосложение человека, который хорошо питается и, возможно, занимается спортом. Нет, это, конечно, не ее «измученный узник» Лешенька… Но она все вычислила почти правильно. Ее Леша — это именно Алексей. И у него брат-близнец, ну надо же… Вот точно как в кино каком-нибудь. «И еще скажите, что в жизни так не бывает», — промелькнула у нее мысль.
Потому что здесь все началось, здесь центр. В котором еще живет горстка придурков вроде меня, да и тех день ото дня становится все меньше. К примеру, мужичок в вельвете уже несколько дней не показывается, да и сердитого паренька, который раньше обитал в булочной, больше не видно.
И снова она услышала фразу, которая так поразила ее в устах Лизы:
Зря мы тут торчим. Ведь нас же, в конце концов, предупредили.
— Это все-таки вы. И вы нас нашли.
Убивай. Жги
[1].
Когда уже наконец все разъяснится и прекратятся эти загадки?!
Почему я еще здесь? Я ведь могу относительно безопасно пробраться на юг, к центру города. Я делал так раньше; я знаю, как надо поступать. Выйти в полдень, взять с собой словарь, как талисман. Клянусь, это он меня защищает. Он стал моим гримуаром. Пешком до Мраморной Арки около часа, дорога все время по главным улицам. Так что шансы у меня приличные.
— Так, значит, Лешка все же посеял свой крест, — продолжал Александр, своим пронзительным взглядом практически высверливая в Симе дыру — ей даже не по себе стало. — Как это он умудрился? И где вы его нашли?
Я ведь так уже делал — спускался по Мейда-Вейл, переходил через канал, в котором теперь чего только не плавает. Потом мимо башни на Эджвер-роуд с ее экзоскелетом из красных балок, которые вонзаются в небо на высоте двадцати футов над плоской крышей. Я слышал, как кто-то ступает мягкими лапами и фыркает там, в этой высотной тюрьме, видел промельк блестящих мышц и гладкого меха, когда он стал трясти клетку.
«Не ваше дело», — чуть не брякнула Сима. Не рассказывать же ему, в самом деле, где и когда это случилось! Ее покоробила уверенная бестактность брата Леши. Вот уж точно, Леша никогда бы не позволил себе…
— Скажите сначала, все ли с ним в порядке, — довольно сухо потребовала Сима.
Наверное, те, которые хлопают крыльями, бросают ему еду сверху.
Она сперва хотела чуть ли не умолять, чтобы ей рассказали, что случилось с ее возлюбленным, но здоровая злость придала ей уверенности в себе.
Но стоит только пройти мимо него — и я в безопасности, можно сказать, дома — на Оксфорд-стрит, где сейчас живет почти весь Лондон. В последний раз я был там месяц назад, и ничего, они молодцы. Несколько магазинов еще работают, вместо денег ходят какие-то бумажки с надписями, нацарапанными прямо от руки, на них покупают то, что удается спасти из других районов, или сделать самим, или обнаружить поутру чудесным образом доставленным неизвестно откуда.
— Жив, — коротко ответил брат Алекса-Леши. — Насчет «здоров» сказать не могу, он лежит в клинике.
Хотя, конечно, им не избежать судьбы остального города. Об этом говорят знаки, они повсюду.
Сима тихонько ахнула, не сдержавшись, порывалась вскочить, но Александр буквально пригвоздил ее к месту своим приказным тоном:
Теперь, когда людей стало значительно меньше, город производит собственный мусор. В щелях зданий, в узких пространствах под днищами припаркованных машин материя самоорганизуется в промасленные упаковки от жареной картошки, сломанные игрушки, пустые сигаретные пачки, а те, рано или поздно, обрывают пуповину, связывающую их с землей, и катятся по улицам. Даже на Оксфорд-стрит по утрам находят свежие мусорные всходы, причем каждый гадкий новорожденный фрагмент отмечен крошечным вздутым пупком.
— Сядьте! Все нормально. Опасности для жизни никакой. Это не больница, а клиника неврозов.
А еще на Оксфорд-стрит каждый день, без сбоев, появляются у дверей газетных киосков новые пухлые пачки: «Ламбет Ньюз» и «Телеграф». Только они из всего множества лондонских периодических изданий ухитрились пережить безмолвный катаклизм. Только их ежедневно пишут, верстают, печатают и доставляют потребителю невидимые существа — или существо, — в общем, какие-то силы.
По его интонации было понятно, что он не очень хочет распространяться о таком деликатном состоянии здоровья своего ближайшего родственника перед чужим человеком. Ведь Сима в самом деле ему абсолютно чужая…
Я уже выбирался сегодня на улицу, Джейк, чтобы взять свою копию «Телеграф» из киоска через дорогу. Прочел заголовок: «Автохтонные массы воют и пускают слюну». А под ним: «Жемчуг, фекалии, разбитые машины».
Но ведь и Александр ей никто! Какой он, однако, неприятный человек, как же с ним неуютно. И это братья-близнецы! Внешне да, похожи очень, но какие же разные характеры! Этот просто волчара — проглотит и не поморщится…
— Понимаете… Все не так просто, — тихо, но упрямо сказала Сима. — Мне недостаточно знать, что он жив и находится в клинике. Вы даже не представляете, что с ним было, когда пропал крест. Он ведь мне рассказывал, что это семейная ценность. Нет, я неправильно выразилась, не ценность даже — реликвия, святыня! Не в плане религии даже, а… Он словно был его частью! С потерей этой части из Леши словно ушла жизненная сила, он буквально за несколько минут после того, как мы обнаружили пропажу, стал настолько опустошенным, что я не знала, что и думать! Это не просто «лежать в клинике», это не просто ногу там сломать или руку — у человека душа сломалась, понимаете вы это?! А потом он пропал, исчез, как не было! И я хочу знать, что с ним! Как он ест, как он спит, может ли вообще уснуть!
Но несмотря на эти тревожные знаки на Оксфорд-стрит все равно чувствуешь себя бодрее, чем в иных местах. Здесь люди по-прежнему встают и идут на работу, носят ту же одежду, что и девять месяцев тому назад, пьют по утрам кофе и решительно отказываются видеть абсурдность того, что они делают. Так почему бы и мне не перебраться к ним?
Она почти кричала. А когда осеклась, почувствовав, что щеки ее мокры от слез, и сердито стерла их, то обнаружила, что Александр с неприкрытым интересом ее разглядывает.
Только одно держит меня здесь, Джейк, — приглашение из Гомонта.
— Так вот вы какая — Си-има, — с непонятным ей удовольствием протянул он. Голос его заметно потеплел. — Не беспокойтесь вы так, сейчас вы будете спрашивать все, что хотите, я вам все расскажу, договорились? А теперь надо поесть. А то сидим, как эти…
Я не могу бросить Килбурн. Здесь есть тайны, которые я еще не раскрыл. Килбурн — центр нового города, а Гомонт-Стейт — сердце Килбурна.
Сима судорожно вздохнула и поспешно достала из сумочки косметичку и пачку бумажных платков. «Вот ужас, — подумала она, заглянув в зеркальце. — Опять тушь развезла…»
Считается, что Гомонт-Стейт был построен по модели Эмпайр-Стейт-билдинг, что в Нью-Йорке, только наоборот — это небоскреб в миниатюре. Но несмотря на сравнительно небольшие размеры благородством линий и внушительностью пропорций он не уступит своему заокеанскому собрату, что помогает ему с легкостью игнорировать прокопчено-кирпичный камуфляж своего окружения. В моем детстве в нем еще был кинотеатр, и я до сих пор помню симметричные взмывы двойного лестничного пролета, ведущего в фойе, роскошь люстры, ковровой дорожки и мраморных рельефов.
Александр тем временем подозвал жестом официанта, и тот протянул им меню. Сима машинально взяла, а ее собеседник отказался.
— Я местное меню знаю наизусть, — объяснил он Симе и повернулся к официанту: — Мне брускетту с угрем и казаречче с креветками. А вы, Сима, что будете?
Мультиплексы с их хвалеными видеоэкранами и простоватым декором ему и в подметки не годятся. Гомонт родом из той эпохи, когда кино было еще чудом. Это не просто кинотеатр, это собор.
— Даже не знаю… — Она действительно смутно представляла себе, что это за блюда, и ткнула в первое попавшееся: — Вот это… ризотту.
Однако его закрыли, и он обветшал. А потом открылся вновь, под электронные пассажи игровых автоматов в вестибюле. Снаружи две громадные неоновые вывески буквами, бегущими сверху вниз, оповестили район о новой цели существования Гомонта:
BINGO.
— Ризотто с морепродуктами или с белыми грибами? — невозмутимо уточнил официант.
— С грибами. — Наконец-то хоть понятно, о чем речь.
Едва я понял, что произошло что-то странное, как сразу подумал о тебе. Кажется, я даже не проснулся, когда поезд вошел в Лондон. Помню только, как я сделал из вагона шаг в вечернюю прохладу и как мне стало страшно.
Я не экстрасенс, и у меня никогда не было шестого чувства, но оно было и ни к чему. Чтобы увидеть неправильность происходящего, достаточно было и одного — зрения.
— И все? — удивился Александр.
Платформа была предсказуемо заполнена людьми, однако толпа двигалась совсем не так, как те толпы, которые мне доводилось видеть прежде. В ее движениях отсутствовали приливы и отливы, не было привычных течений, ведущих к кассам, доскам объявлений и магазинам. Она не распадалась на фракталы, а была на удивление однородна. Взмах крыла бабочки в одном углу вокзала не отозвался бы ни тайфуном, ни бурей, ни даже сколько-нибудь заметным сквозняком где-либо еще. Глубинная упорядоченность хаоса была нарушена.
— Да. Я не голодна.
По моим представлением, так должно выглядеть чистилище. Гигантская комната, полная неприкаянных душ, которые бесцельно бредут по одному и тому же кругу, погруженные каждая в свое личное отчаяние.
— Ну, хотя бы выпить что-то возьмите, — продолжал допытываться он. — Красное вино будете?
Мой взгляд упал на охранника, он был одинок, как все.
— Да.
Что случилось? — спросил я его. Он смутился, потряс головой. На меня он не смотрел. Что-то случилось, был его ответ. Что-то… просадка энергии… ничего толком не работает… какой-то… упадок сил…
Наконец официант оставил их одних, налив обоим для начала по стакану воды, и Сима требовательно уставилась на Александра. У нее немного отлегло от сердца. Главное, что «Принц датский» жив. И она увидит его во что бы то ни стало. Она уже представила, как будет прорываться к своему любимому Лешеньке через все кордоны, через все преграды, и ее не остановит ни самоуверенность его брата, ни его приказной тон.
Толку от него я так и не добился. Но это не его вина. Просто приключившийся с нами апокалипсис был очень неопределенным.
— Так вот, — продолжал Александр. — Я бы даже не сказал, что это клиника — скорее санаторий.
Где-то в промежутке между тем, как я закрыл глаза в поезде, и тем, как открыл их снова уже в Лондоне, полностью отказал какой-то важный организационный принцип.
При слове «санаторий» Сима еще больше успокоилась — господи, ну конечно! Так вот куда он пропал так надолго. В санаториях люди ведь и по месяцу могут находиться, а то и дольше, если деньги позволяют. А при взгляде на Александра было совершенно понятно, что позволяли, и даже очень. Леша и сам был не бедный, но здесь веяло такой мощной… такой разрушительной силой денег, что Сима практически не могла даже предположить масштаба этой силы. Она поняла, почему еще так неприятен ей брат Леши — он вдруг напомнил ей свекра. Тот ведь тоже был строителем. Не чета, конечно, этому волку — нет, скорее акуле бизнеса, но тоже… Жесткость, хватка, в голосе сталь, в глазах лед…
С тех пор конец света представляется мне буквально. Я воображаю непомерной высоты здание, этакую станцию по выработке энергии духа, внутри которой что-то вдруг заедает, и весь мир в одночасье лишается питающей его силы и связности. Я так и вижу, как трутся, цепляясь друг за друга зубцами, шестерни и колеса неведомой машины, как они перегреваются в процессе, перегрев достигает критической стадии… механизм начинает барахлить, стопорится, и вдруг его сердцевина безмолвно разлетается на куски, заливая ядовитым топливом город и его окрестности.
Впрочем, он, кажется, в процессе разговора «очеловечивался», этот волк.
В Бхопале завод «Юнион Карбид» выблевал на город тонны убийственной, смертельной желчи. Чернобыльские осадки привели к еще более коварному, клеточному терроризму.
— А что конкретно вы хотели бы узнать? — поинтересовался «хищник», как она уже про себя окрестила его.
И вот теперь загадочной энтропией взорвался Килбурн.
— Понимаете, я Леше… — она помедлила и решилась: — не чужая. Конечно, ему решать, что будет потом, но мне не все равно, как он себя чувствует. Сами выразились, что я «все-таки вас нашла». Потому что хотела найти, очень хотела. Хотела найти Лешу, нашла… Лизу. Нашла.
Я знаю, Джейк, знаю, ты сейчас улыбнулся, верно? От ужасного до смешного один шаг, как говорится. У нас тут трупы не громоздятся на трупы. Обитатели Лондона исчезают в основном бескровно. Но город мало-помалу сворачивается, Джейк, и эпицентр этого внутреннего выгорания здесь, в Килбурне.
«И не отступлю», — добавила она. Не словами — взглядом.
— Стойкость — качество хорошее, — заметил, помолчав, Александр. — Ну что ж, слушайте.
Я оставил охранника на платформе.
Надо найти Джейка, была моя первая мысль. Возможно, прочитав это, ты недоверчиво улыбнулся, но я клянусь тебе, это правда. Ведь ты был в городе, когда это случилось, ты все видел. Сам подумай, Джейк. Я был в пути, в поезде, а значит, ни там ни сям. К тому же я не знал города, я никогда не бывал в нем прежде. А ты наблюдал, как он родился.
Никого, кроме тебя, у меня здесь больше не было. Ты мог бы стать моим проводником по его улицам, или мы могли бы затеряться в нем вместе.
Глава 9
Небо было совсем мертвым. Казалось, кто-то вырезал его из матовой черной бумаги и наклеил сверху, над силуэтами башен. Все голуби исчезли. Тогда мы этого еще не знали, но крылатые невидимки уже ворвались в нашу жизнь, полноразмерные и хищные, и в первые же несколько часов очистили небо от легкой добычи.
Тайны Мадридского двора
Фонари на улицах еще горели, они и сейчас горят, однако тьма сразу утратила всякую глубину. Нервно послонявшись по улицам, я нашел телефонную будку. Похоже, ей не нужны были мои деньги, но сделать звонок она мне позволила.
Ответила твоя мать.
Их действительно было два брата-близнеца, Александр и Алексей. При огромном внешнем сходстве они были совершенно разными по характеру с самого детства. Александр, старший, родившийся на полчаса раньше, был победителем по жизни с первого класса — сильная личность, прямой, энергичный, уверенный в себе.
Алло, сказала она. Голос прозвучал вяло и равнодушно.
Я слишком долго молчал. Нащупывал правила нового этикета для новых времен. Ничего не нашел, и, заикаясь, выговорил свой вопрос, раздумывая между тем, будет ли это считаться дурным тоном, если я спрошу о произошедшей перемене.
— Меня, знаете, как учителя в школе прозвали? — усмехаясь, рассказывал он Симе. — Танком. Я всегда пер напролом. А за свою семью вообще порвать мог. Лешка у нас совсем другое дело — домашний приличный мальчик. В семье мама с бабушкой его с детства звали Лешенькой. Он с детства самого был мечтателем, романтиком. Впечатлительный, ранимый, интеллигентный, добрый и мягкий, эмоциональный, все всегда принимал очень близко к сердцу. Одно слово — творческая личность. Мне его с детства все время приходилось защищать и поддерживать — он же не умел ни постоять за себя, ни выдерживать удары судьбы. Да и крест этот. Он действительно старинный, переходящий по наследству по мужской линии старшему в роду ребенку мужского пола. Но…
— Скажите, пожалуйста, Джейк дома? — Вопрос прозвучал банально и в то же время абсурдно.
Сима вся превратилась в слух. История креста будоражила ее с самого начала.
Нет, сказала она. Его здесь нет. Утром он ушел за покупками и еще не вернулся.
— Есть у нас семейное предание, — продолжал все так же с усмешкой Александр. — Скорей всего, это все вымысел, конечно, но у нас в роду принято в него верить… Согласно этой легенде, наша семья ведет свою родословную от князей Орловых. Не тех, что были фаворитами Екатерины Великой, конечно, — тот род давно прервался. А мы — боковая и захудалая ветвь, но все же Орловы, и наш предок… Впрочем, неважно, не думаю, что вам интересны все эти генеалогические подробности. Вы наверняка хотите узнать историю креста.
Тут трубку у нее бесцеремонно вырвал твой брат. Он пошел в какой-то книжный магазин, сказал он, и я сразу понял, где тебя искать.
— Да, — не стала скрывать Сима.
Этот магазинчик справа от выхода со станции Виллисден-Грин, там, где земляная насыпь, по которой проходит шоссе, начинает забирать круто вверх, мы нашли с тобой вдвоем. Он оказался дешевым и капризным. Нас соблазнило войти старое, но очень опрятное издание «Путешествия к Арктуру» на витрине, а внутри развлекло соседство Кьеркегора с Полом Дэниелсом.
— А там дело было примерно так. Века три назад в дом моего предка — человека знатного, но далеко не богатого — постучалась молодая беременная женщина в дорогом, но потрепанном платье. Она была обессилена дальним пешим путешествием, и, мало того, у нее начались роды. Срочно послали за повитухой. Роды были сложные, но роженица, произведя на свет здорового мальчика, сумела признаться, что это ребенок сына хозяина дома. В свое время молодой человек честно сватался к ней, но ему отказали, потому что девушка была просватана за другого — пожилого вельможу, очень богатого и к тому же близкого ко двору. Естественно, девушка его не любила, а отвечала взаимностью моему предку. Влюбленные собирались бежать и тайно обвенчаться, но затея не удалась. Когда девушка пыталась тайком выбраться из дома, ее поймали, сначала посадили под замок, а когда узнали о ее положении — отправили, чтобы скрыть грех, в дальний монастырь. Бедняжке удалось бежать из монастыря, и она устремилась в Петербург, к своему любимому, чтобы хотя бы в последний раз его увидеть. А тут как раз случился очередной дворцовый переворот, смена власти и фаворитов — ну, знаете, как это всегда бывало, да и сейчас бывает…
Если бы я мог выбирать, где мне быть, когда начал сворачиваться Лондон, я предпочел бы именно это место, где город впервые замечает небо, на самой вершине холма в окружении приземистых домов, которые не мешают звукам улетать к облакам. Килбурн, нулевой уровень, сразу над узкими рвами нецентральных улиц. Возможно, в то утро тебя посетило предчувствие, Джейк, и ты сразу отправился туда, в лучший наблюдательный пункт, и был уже готов, когда настала катастрофа.
Нет, Сима довольно смутно представляла, «как это бывало», — историю в ее сельской школе преподавали из рук вон плохо. И уж тем более она и понятия не имела, как это бывает сейчас. Она жила в совершенно другом мире.
— Ну, и тот, кого прочили в женихи, попал в опалу, — продолжал Александр. — А с ним и отец девушки, запертой в монастыре. То есть судьба героини истории со всех сторон была незавидна. От монастыря она, разумеется, шла пешком, но путь для женщины на сносях оказался очень тяжелым, и в конце его она совсем потеряла силы, а когда начались схватки, то и вовсе было не понятно, перенесет ли она роды.
Здесь, на крыше, темно. Тьма опустилась некоторое время назад. Но, чтобы писать, света еще хватает — то ли от покривившихся фонарей, то ли от луны. Воздух чем дальше, тем плотнее заполняется свистом крыльев этих голодных тварей, но я не боюсь.
Сима слушала как зачарованная. Все то, чем говорил Орлов-старший, проходило у нее перед глазами, словно кадры из фильма.
Я слышу, как они дерутся, ласкаются, копошатся в своих гнездах в башне Гомонта, возносящейся над соседними домами и магазинами. Некоторое время назад раздалось шипение и треск, и с тех пор негромкое ровное гудение подстилает все звуки ночи.
— Все почти как я и думала, — поневоле вырвалось у нее.
Я ждал этого звука. Так бормочет неон.
Ее фантазии неожиданно оказались близки к реальности — вот же он, «младенец, брошенный под стенами монастыря», как и в придуманном ею когда-то сказочном кино про ее дорогого «Принца датского»! Не такая уж она, оказывается, и фантазерка…
Гомонт-стейт шлет мне свое огненное послание через короткий промежуток пустынного тротуара.
— Что вы думали? — не понял Александр.
Ко мне взывают поверх согласного хора летунов и неуемного шепота новорожденного мусора на ветру.
Сима в ответ на его удивление стушевалась.
Я слышал все это и раньше, я читал этот призыв раньше. Над этим письмом я провожу последнее оставшееся мне время. Закончив его, я пойду выяснять, чего от меня хотят.
— Ну… считайте это женскими глупостями, — махнула она рукой и подумала, что если ей это суждено, то она все пояснит когда-нибудь потом. — Пожалуйста, дальше.
И Александр продолжил:
В Уилсден я поехал на метро.
Это теперь о нем нельзя думать без содрогания, и вообще лучше о нем не думать. Но откуда мне было знать? К тому же тогда там было безопаснее, чем сейчас, ведь все только началось.
— Ну и вот — когда вроде бы казалось, что все уже позади, у молодой женщины опять начались схватки и, к общему изумлению, снова начались роды. В итоге на свет появился не один младенец, а два — мальчики-близнецы. Сын вельможи все это время в отчаянии молился, чтобы его возлюбленная и дети остались в живых. Но тут стало совсем плохо и роженице, и одному из детей — тому, кто появился вторым. Того гляди, оба отдадут богу души. И набожный вельможа решил, что раз уж все так происходит, то куда богоугоднее будет узаконить появление малышей. Послал за священником и тут же приказал обвенчать своего сына и его возлюбленную и окрестить новорожденных. Отец снял с шеи собственный крест, дорогой, византийский, передававшийся из рода в род по наследникам мужской линии, — он надевался при рождении на старшего в роду и передавался дальше как святыня и защита. Но священник решил иначе. Он положил этот крест на лоб младшему младенцу, который уже синел, хрипел и задыхался. И тут произошло чудо. Ребенок задышал ровнее и порозовел. А вот молодую мать спасти не удалось — она еще прожила всего около часа, но в конечном итоге преставилась. Но обвенчать их все-таки успели. Вот с тех пор в нашем семействе и повелось, что когда рождаются близнецы, крест передается не старшему, а тому, кто хуже себя чувствует, кто больше нуждается в защите. И в нашем случае это был Лешка, родившейся вторым, в белой асфиксии, то есть с сильным расстройством дыхания. Еле откачали братца…
С тех пор я не раз пробирался в разные подземные станции, чтобы самому проверить слухи, которые оставшиеся в живых шепотом передавали друг другу. Мимо меня со страшной скоростью проносились битком набитые поезда, в окнах которых я успевал заметить похожих на собак существ, которые дружно выли, задрав к потолку вытянутые морды; я видел другие поезда, они горели холодным белым светом, медленно тянулись длиннющие составы, совсем пустые, лишь в одном окне женщина, совершенно мертвая с виду, взглянула прямо мне в глаза по пути бог знает куда.
— Так вот почему он задыхался, когда рисовал, — догадалась Сима, которая все время боялась пропустить хотя бы слово из этого удивительного рассказа. Да никакое кино не стоит этой удивительной истории!
— Нет, Лешка задыхается не поэтому, — возразил Александр. — Но об этом потом. А как крест попал к моему брату при рождении — это нарушение медицинского протокола, если так можно выразиться. Наша бабушка Лиза очень была богомольная. Воцерковленная. Ну и, боясь за состояние младенца, она тайком принесла в палату интенсивной терапии этот наш наследный крест. Врачи, конечно, запрещали крест младенцу надевать — антисанитария, мол. Наши родители врачей поддерживали — были прогрессивные и всякие такие «мракобесия» отвергали. Но нашу бабушку хрен остановишь или отговоришь — она так насела на наших папу и маму, что те даже не поняли, как их удалось убедить. Баба Лиза наша уговорила их просто держать этот крест у Лешкиной кроватки, а сама день и ночь читала молитвы за здравие ребенка и в храмах постоянно заказывала всякие молебны. Когда их выписали домой, крест занял место в изголовье его кроватки, а когда мальчик подрос, ему наказали носить его, не снимая.
Так вот, тогда там еще не было ничего такого, никакого драматизма. Помню только, что мне показалось непривычно холодно и тихо. И еще я не уверен, что в поезде был машинист. Но двери открывались и закрывались, когда положено. В Уилсдене я вышел, и стоило мне ступить на перрон, как я сразу почувствовал, что мир вокруг стал другим. Словно явление божественного или сверхъестественного существа медленно набухало под кожей ночи, просачиваясь во все поры города, перекатываясь надо мной громоздкими волнами.
Сима молча вытащила из сумочки завернутый в платочек крест, развернула и положила перед Орловым-старшим.
— Видите, колечко на замке цепочки разогнулось, — тихо сказала она. — Вот так он и потерялся. Мы с… с Лешей перерыли все. Но видимо, недостаточно тщательно… Я нашла крест уже позже. Наверное, с божьей помощью, иначе не скажешь… Бедный Леша!
Я стал подниматься по ступеням этого подземного мира.
Сима снова заплакала — молча. Орлов-старший рассматривал цепочку, а потом, не сказав ни слова, сгреб ее в карман. Сима помертвела, но ничего не возразила. Странно, почему он и крест не забрал…
— Дальше про Лешку будете слушать? — спросил ее Александр, все так же внимательно глядя на нее.
Когда Орфей оглянулся, он сделал это не по безрассудству, Джейк. В мифах его оболгали. Он повернул голову не потому, что боялся, что она исчезла. Причиной был грозный свет, который хлынул на него сверху. А что, если там, наверху, все изменилось? Ведь это так по-человечески — повернуть голову, ища поддержки в глазах спутника, стремясь разделить с ним мгновенно нахлынувший страх перед переменами, которые могли произойти в ваше отсутствие.
Она поспешно закивала.
Мне не на кого было оглянуться, и все, что я знал, стало другим. Так что, когда я толкнул дверь, ведущую со станции наружу, то совершил едва ли не самый смелый поступок в своей жизни.
— А дальше вот что. Наш отец еще в перестройку начал строительный бизнес. Поначалу мы с ним были компаньонами, потом, когда бати не стало, бизнес перешел ко мне.
— Соболезную, — вздрогнув, пробормотала Сима и тут же стушевалась: прозвучало так, будто она соболезнует не смерти их отца, а тому, что Александр унаследовал семейный бизнес. К счастью, Орлов-старший понял все правильно, кивнул и продолжил:
Я стоял на высоком железнодорожном мосту. Толкался ветер. От моста начиналась и прямо из-под моих ног уходила вдаль элегантно изогнутая ложбина, по дну которой были проложены пути. С двух сторон их обжимали крутые откосы, по которым нагло карабкались вверх приземистые кусты и трава, не давая земле осыпаться.
— Так что в нашей семье все распределилось таким образом — я технарь, а Лешка гуманитарий. Я ему с математикой и физикой помогал, он за меня сочинения писал и ошибки везде проверял. У меня с орфографией хреново, а у него грамотность врожденная, он книги лет с пяти читал запоем. А рисованием увлекся еще раньше. Вечно рисовал все, что попадалось под руку, — семью нашу, знакомых, предметы на столе, вид из окна. Въедливый такой — ну, как я сам в своей профессии.
Звуков почти не было. Наверху виднелись лишь несколько звезд. Мне вдруг показалось, будто все небо летит надо мной в стремительных порывах ветра.
Александр засмеялся, впервые за разговор показавшись Симе человеком, а не волком-сухарем. И она сразу поняла — какой бы тот ни был сухарь и волк, а брата очень любит и в самом деле может «порвать за семью»…
В магазине было темно, но дверь стояла настежь. Я с облегчением шагнул внутрь, в неподвижный воздух.
Мать вашу, закрыто уже, сказал чей-то голос. Судя по тону, человек, которому он принадлежал, был в отчаянии.
— После школы мы в вузы поступили — Лешка в Суриковский вообще без проблем, я — к себе в строительный. Лешка учился легко и с удовольствием. Учителя всю жизнь с него офигевали — у него была потрясающая работоспособность, кропотливость, и я не знаю, что еще, как это назвать. Талант, в общем. А талант, как говорится, это девяносто процентов пота. Остальные его сокурснички и балду могли попинать, и достижения у них были средненькие — даже у тех, кто действительно старался. Я как-то приходил к нему на просмотры. Суриковка, конечно, что говорить, это силища. Но Лешка был там один такой. Он в начале обучения буквально с ума сходил по реалистической живописи старых мастеров. Чуть не с лупой изучал их, буквально каждый мазок, часами в музеях простаивал за этюдником своим, делал бесчисленные копии. Говорил, что пытается проникнуть в манеру письма великих. И дома тоже вечно за мольбертом. Потом стал копировать разные стили, в каждом добиваясь совершенства. Перфекционист! Но затем совершенно отказался от копирования. Сказал, что все, набил руку и хочет писать свое. И тут появилась эта…
Между стопками сильно пахнущих книг я протиснулся к кассе. В неполной темноте были различимы очертания и силуэты. Лысый старик, опустив руки, сидел за столом на месте продавца.
Александр неожиданно прервался, поднял взгляд, посмотрел куда-то за спину Симе. Она тоже обернулась и увидела, что к их столику приближается Лиза, вся разрумянившаяся от быстрого движения.
Я ничего не собираюсь покупать, сказал я ему. Просто я кое-кого ищу. И описал ему тебя.
— Всем добрый вечер! — девушка обняла отца. — Ну, что, пап, успел все рассказать?