Хорхенсен Меган
Измена
Предисловие издателя (дочери Вадима Шмакова)
Перед Вами, уважаемый читатель, невероятная книга. Надо признать, что разоблачений такого уровня мир ещё не знал. Почему автор назвал своё произведение романом, остаётся только догадываться. Возможно и даже вероятно, что автор оставляет лазейку: это не документальное исследование, проливающее свет на тайны мировой политики, а просто развлечение — наслаждайтесь шпионским детективом…
И однако… Однако стоит только проверить события, участниками которых стали герои романа, и читатель испытает глубочайшее изумление — ведь все факты; все цитаты; ссылки на документы, включая официальные отчёты, рапорты, мемуары, газетные статьи, имена и должности упомянутых лиц; описание деталей покушения на президента Кеннеди и прочее, и прочее, и прочее — абсолютно всё подлинно. Нет ни одного вымысла, ни одного искажения фактов. Достоверно изложены истории полёта Матиаса Руста, побега Виталия Юрченко, гибели Роберта Кеннеди и детей Онассиса, налёта террористов на круизный лайнер «Акилле Лауро» и десятки других известных и не очень известных эпизодов из прошлого и настоящего.
У любого вдумчивого читателя невольно возникнет вопрос: если все факты верны, если автор книги даёт логичное и исчерпывающее объяснение каждому случаю, то насколько соответствует правде утверждение автора, что президент Кеннеди не был убит 22 ноября 1963 года, а благополучно дожил до октября 1985 года, когда и был уничтожен совместными усилиями ЦРУ и КГБ?
Итак, уважаемый читатель, читайте, думайте, проверяйте факты и делайте выводы…
О себе
Почему я решила издать книгу, раскрывающую тайну дела президента Кеннеди? Конечно же, не ради славы. Просто, если книга поможет хотя бы одному человеку увидеть истину, значит она опубликована не напрасно.
Нет, эта книга не перевернёт мир в очередной раз — сколько раз его переворачивали? Но она мир изменит. Потому что всё в ней — правда, — всё доказывается как документами, так и аналитикой, не требующей сверхъестественных способностей.
И да, эта книга ставит точку в расследовании покушения на Кеннеди.
Об отце
Мой отец служил офицером-аналитиком в Главном разведывательном управлении Генерального штаба вооружённых сил СССР. Любить родину и выполнять её поручения — святая обязанность советского гражданина. Честно говоря, отец и сам не сомневался в праве родины распоряжаться его жизнью.
Когда получила отцовские записи, то лишь мельком их просмотрела. Особого значения не придала. Через несколько лет нашла время для чтения. Прочитала за ночь. Вспомнила, что папа никогда не увлекался сочинением историй. Сопоставила факты. Поняла, что в основе романа — правда. Иначе быть не могло.
Судя по отзывам начальства отец был талантливым аналитиком. Знание языков, интерес к политике, равнодушие к роскоши и исполнительность делали его отличным специалистом. Ведь хороший аналитик — это человек, который не выходя из кабинета и поработав с бумагами, делает выводы, на получение которых может быть затрачено колоссальное количество сил и средств. Отец был профессионалом, умеющим находить выход из любых ситуаций и очень надежным человеком.
Повторю ещё раз, при проверке всех фактов, мест, фамилий всё сходится, абсолютно. Не верите? Проверяйте.
При подготовке текста к изданию я сделала небольшие стилистические правки. Дополнений, искажений смысла, сокращений не допускала. Оставила пафос, красивости, очевидные противоречия. Пожалуй всё. Читайте и думайте. Вся правда о покушении на президента Джона Кеннеди и последующих за ним событиях. Публикуется впервые.
В заключение замечу, что издатель не несёт ответственности за последствия, которые публикация может вызвать в мировой политике.
Меган Хорхенсен
Часть первая. Вадим, Виктор, Глеб, Мари
Глава первая. Реальность
Исчезает всё. Исчезает, не оставляя следа. В этом и состоит подлинная сущность реальности.
Генрих Латвийский. Хроники
1.1. Мари и Вадим
Португалия, южное побережье. 7 марта 2004 года.
Час ночи. Наш чартер прилетел с опозданием. Прохладно, темно, неуютно.
Небольшая очередь у таможни рассасывается за пять минут — португальцы к туристам относятся трепетно.
Парень с плакатиком в руках. Гид. Нам к нему. Полчаса у паренька уходит на организацию толпы весенних отпускников, ничего не соображающих после ожидания вылета в Москве и четырех часов полета. Средний класс, средний возраст, средние цены, средние заботы…
Стоим в ночной тишине, курим. Мерцание сигарет, режущий свет фонарей, звёзды.
Автобус, наконец, отправляется. Сначала медленно и натужно пытается выбраться из аэропорта, затем набирает скорость.
Высаживаемся в Фалезии, где заказан трехзвездочный «Альфамар» — большой комплекс с центральным корпусом, десятками домиков-бунгало и отдельным трехэтажным зданием на отшибе (для бедных).
— Устал?
— Немного. Ты тоже с ног валишься, да?
Пытаюсь проявить нежность. И знаю, что ничего не получится. Не умею я нежность проявлять. Но Мари не задевает моя сухость. Никогда. Что она чувствует, когда думает о том, что я безразличен к её усталости, мелким волнениям и ненужным поискам? Больно ли ей? Не знаю. Мари беспредельно терпелива.
Как всегда, в ответ на привычную заботу, чувствую себя неловко. И, как всегда, не находится слов объяснить, что она, и только она важна для меня в этой жизни.
Регистрация в отеле. В графе «количество человек» вписываю себя и ставлю плюсик — «с супругой». Получаю ключи. Портье объясняет, размахивая руками, как дойти до здания — того самого, на отшибе, для бедных.
Обе сумки несу сам. Носильщиков здесь не полагается. Махонькая Мари семенит рядом. Молчим. Минуты через три упираемся в четырёхэтажный дом, входим в подъезд.
Никого. Тишина. Перед нами большое пустое пространство, до самой стеклянной крыши. Атриум. Двери комнат выходят на галереи, опоясывающие стены.
Поднимаемся на третий этаж… Плита, холодильник, две односпальные кровати. Стол, пара стульев. Тарелки, вилки, ложки, ножи. Выхожу на балкон и нахожу там ещё один столик и пластиковые кресла.
Пока Мари раскладывает в ванной женские принадлежности, закуриваю.
— Ты в туалет пойдешь? А то я хочу душ принять, если ты не против…
Мари никогда не указывает мне, что нужно делать, не станет настаивать. Только мягкие вопросы: «тебе не надо в ванную?», «не хочешь пообедать?»… Иногда следует краткое пояснение: «а то я хочу принять душ» или «а то обед остынет, будет невкусно».
Никаких просьб. Никогда. Только ненавязчивые пояснения. Поэтому всегда приходится соглашаться с её желаниями. Но выполнять их приятно. Вот уже много лет.
Иногда Мари посмеивается:
— Главная добродетель женщины — повиновение супругу!
Иногда мне кажется, что Мари на самом деле так считает.
— Да, сейчас. Докурю и займу ванну минуты на три, не больше.
* * *
За двенадцать лет мы поругались раза три. Даже не поругались, а так, попрепирались. Точнее, препирался я, совершенно без причины, а Мари в ответ не сдерживала слёз. Тогда мне становилось стыдно, к горлу подкатывался комок и я просил прощения. Через полчаса размолвка забывалась. Навсегда. Без напоминаний, без ворошения прошлого, без упреков.
— Тихо как, да?
Мари молча кивает, всматривается в темноту. Может быть, пытается рассмотреть ночной пейзаж. Но луны нет — скрыли тучи… Мы на третьем этаже, однако, высота не ощущается из-за кромешной тьмы за балконом.
— Ты чем-то недовольна? Что-то не так?
— Нет-нет. Просто устала. Честно. Знаешь, я очень рада, что мы сюда выбрались…
Мне хочется прижать её к себе, обнять, поцеловать прямые длинные волосы. Но я ни разу так не делал, и поэтому моя неожиданная нежность будет выглядеть странно. Мари знает, что я человек жёсткий. Не люблю проявлять эмоции, не люблю ласковых слов. Для Мари моя сухость — почти единственный недостаток, — по крайней мере, она так утверждает. Но с этим недостатком Мари смирилась. Ещё я недостаточно упитан, ей нравится мужской типаж увальня-коалы, но тут ничего не поделаешь, пока я на службе, приходится за собой следить.
— А если ты расскажешь о наших планах на ближайшие недели, будет совсем хорошо!
И опять вопроса нет, высказано только желание: сочтёшь нужным рассказать, чем мы собираемся заняться, то и хорошо. Не сочтёшь — не надо.
— Дня три проведем здесь, я же говорил… Может быть, пять…
— Да, я помню, а потом?
— Если надоест, переберемся в Фаро, всё-таки настоящий город…Будем отдыхать, загорать, бродить по городу, поглощать зелёное вино и местные сыры… Благо здесь даже в марте уже тепло и солнечно… Через неделю поедем в Лиссабон.
— Неужели такой интересный город?
Пожимаю плечами:
— Увидишь. Не волнуйся, отпуск получится.
— Хорошо. Раз ты так уверен… Ну, я пошла в ванную. Полежу полчасика. Ложись спать, не жди. На утро кофе, сливки, сахар есть. А потом где-нибудь перекусим…
— Тут в двух шагах магазин, он рано открывается… Пока ты будешь спать, сбегаю за йогуртом.
— А ты уверен, что он работает?
— Да, конечно.
— Я магазин не заметила.
— Он не по пути. Я на карте видел, на стойке отеля.
— Понятно. Ладно, пошла я. Честное слово, я очень рада. Неделя на пляже и потом две недели в Лиссабоне, что может быть лучше.
Она улыбается. Устало, но искренне. И уходит в ванную комнату, заперев дверь: у Мари есть безобидная привычка постоянно запирать все двери, которые запираются.
Про магазин я, конечно, зря сказал. Но хотелось проявить заботу. Даже в такой мелочи, как покупка обязательного утреннего йогурта. Даже после дюжины лет совместной жизни.
Но сказал всё равно зря. Мари удивилась, откуда я про магазинчик знаю. А я пока не могу объяснить ей, что я тут не впервые. И что гостиница выбрана не по каталогу. И что она, Мари, — моя единственная слабость, из-за которой я иногда совершаю ошибки. Ошибки редкие, не имеющие значения, — вот как эта, с магазином, — но всё же ошибки.
Завтра я попытаюсь объяснить Мари, что все наши планы на отдых — ложь. И отдыхать нам не придётся. Потому что не позднее, чем через три дня, я буду убит.
1.2. Вадим и Глеб
Москва. 12 декабря 1991 года.
— Почему я, товарищ полковник?
— Давай без глупых вопросов.
— Это не глупый вопрос. Мне надо знать, по каким критериям отобран именно я.
Ирвин Уэлш
— Языки. Интерес к политике. Равнодушие к роскоши. Исполнительность. Пренебрежение к окружающим.
Экстази
— В порядке убывания?
Три истории о любви и химии
— Нет. Как в голову приходит. Может быть, что-то упускаю.
— Пренебрежение к окружающим? Это вы о чём. Я не замечал в себе подобного.
Сэнди Мак Наир
— А ты тут при чём? Главное, умные люди заметили…
Шутит. Деловая часть беседы закончена? Нет, вроде бы, ещё и не начиналась.
Говорят, смерть убивает человека, но не смерть убивает. Убивают скука и безразличие.
Мне нужно еще, Игги Поп
— Не торопись, майор. Именно — не торопись. Через годик досье доделаешь — и ладно. Думаю, раньше папочка не понадобится. Хорошего понемножку. Сначала схема жучков в посольстве, потом сокращение разведсетей, а там и до этого доберутся.
ПРЕДИСЛОВИЕ
— Схемы жучков за день передать можно, а сети параллельно сокращать. А начальство отметиться побыстрее захочет.
— Всё так, но на ближайший год им этот козырь не нужен. Осложнений не намечается. Наоборот. Да и следующие года три, не меньше, будут получать и разворовывать «материальную помощь», делить имущество, налаживать связи. А вот позже, когда сообразят, что пора снова грудь колесом выпячивать, а голый зад лозунгами не прикроешь, вот тогда эта папка и сработает.
Ты никогда не знаешь, когда начнется твоя шизофрения.
— Товарищ полковник, я понимаю, что российской публике до всего этого дела нет. И понимаю, что американцам получить папку будет интересно. Ну а дальше что? Поаплодируют в сенатских кулуарах, тиснут пару статеек в исторических журналах. Дивидендов этим не заработаешь.
Молчание. Долгое молчание. Глеб закуривает. Смотрит поверх головы. Потирает подбородок.
— Лобби… Ты не понимаешь… И я не понимаю. Сообразишь, о чём я говорю, когда приступишь к работе. Подготовка бумаг по этому делу для передачи американцам — главная и официальная часть. Но в них что-то есть. И вот этого я не понимаю. И никогда не пойму. Мне этого не надо. Не хочу. Это твоя забота. Теперь твоя.
Экстази (МДМА) — сравнительно недавнее приобретение «химического» поколения, наркотик, по мнению многих, не вызывающий привыкания и сравнительно безвредный. Книга Уэлша изобилует сценами употребления экстази, ее даже можно назвать своего рода апологией препарата. У многих, возможно, возникнет желание попробовать наркотик, который считается «легким» и относительно доступен. К сожалению, информация о так называемых «легких» наркотиках чаще всего создается непрофессионалами и далека от реальности. Мы считаем своим долгом предостеречь любознательных экспериментаторов над своим организмом и психикой до того, как у них возникнет желание попробовать, а что же это за «волшебная» субстанция.
— Будет противодействие передаче? Вы об этом?
Что же такое «легкие» наркотики, чем они отличаются от «тяжелых», таких как героин и ЛСД, и насколько они безвредны?
— Ты не маленький. Во-первых, радетели-патриоты начнут вой, мол, зачем архивы отдавать, как смеете Россию на колени ставить. Это, как с жучками в посольстве, — никому они не нужны, американцам всё известно до последнего винтика — но вопль об измене Бакатина уже нарастает. Орут либо из искренней тупости, либо желая сыграть на патриотизме. Во-вторых, кому-то обязательно покажется, что продешевили. В-третьих, кто-то обидится, что с ним не поделились.
Во-первых, экстази относится к психоактивным веществам (ПАВ), главная суть которых -наркогенность, т. е. то, что они в минимальных количествах стимулируют опиатные рецепторы нервной системы, включая так называемую «систему награды». Возникает измененное состояние сознания со стимуляцией центров удовольствия. В основе патологического пристрастия при употреблении наркотиков лежит угнетение ими синтеза эндорфинов — регуляторов биохимических и психических процессов в организме человека. Основные физиологические доминанты организма, такие как сон, еда, половое поведение, контролируются определенными эндорфинами. При приеме психоактивного вещества патологическая доминанта перекрывает любые другие физиологические доминанты, возникает компульсивное влечение. Наркотик как бы подменяет собой эндорфин. Механизм действия любого наркотика одинаков, будь то героин или экстази.
Во-вторых, опасность экстази заключается в том, что, как и любой психостимулятор, он вызывает состояние острого психоза, особенностью которого является так называемый «флэшбэк» — повторение наркотического опыта недели спустя после приема. При каждом возникновении такого психоза погибает какое-то количество клеток центральной нервной системы и печени. Повышается чувствительность к любым негативным воздействиям, конфликтность. Поражения внутренних органов и нервной системы приводят к таким органическим заболеваниям, как токсический гепатит и органический психосиндром, которые через некоторое время приводят человека к инвалидности. При систематическом приеме психостимуляторов развивается слабоумие.
(Примечание Вадима: Осенью 1991 года назначенный Ельциным на пост председателя КГБ Вадим Бакатин официально передал посольству США схему жучков, установленных в стенах нового здания посольства, как знак доброй воли. В США и до этого прекрасно знали, где эти жучки размещены).
Ко всему сказанному следует добавить, что экстази вызывает истощение центральной нервной системы, способствует развитию депрессивных состояний. А последние, в свою очередь, требуют компенсации за счет наркотиков противоположного действия, таких, в первую очередь, как героин. Поэтому мы считаем, что наркотики не могут делиться на «легкие» и «тяжелые», а оказываемый ими эффект всегда один — личностные расстройства, социальная декомпенсация, а в результате — общая деградация.
— Вы мне как ребёнку поясняете.
Мы можем дать лишь один совет — пусть те переживания, что описаны в этой книге, навсегда останутся для вас лишь литературным опытом, а сама книга послужит предупреждением о том, как дорого могут обойтись эксперименты над собой с помощью современной химии.
— Не обижайся. Я привык в последние месяцы к тому, что приходится разжевывать всем и каждому, что такое демократия и как теперь работать.
— Так какое противодействие, кроме традиционных форм, мне следует ожидать?
Дрейзин М. Е., психиатр-нарколог, директор клиники «КредоМЕД»
Глеб курит. Опять молчание. Взгляд из окна на накрапывающий дождик. Небольшой, моросящий. Скоро пройдёт.
— Повторяю. Там что-то есть. То, чего я не понимаю. Что-то очень странное. Не хочу разбираться. Сам найдёшь ответ. Если захочешь. Я уверен, что никто из нынешнего начальства не замечает подводных камней. Для них ситуация заурядна: ради укрепления взаимовыгодных отношений Россия передаёт Соединенным Штатам материалы советских архивов по убийству президента США, имевшему место в шестьдесят третьем году.
ЛОРРЕЙН ЕДЕТ В ЛИВИНГСТОН — Любовный роман эпохи регентства в стиле рейв
Глеб гасит сигарету. И тут же прикуривает снова. Я ещё не знаю, что его дочь курит столько же, сколько он. Я ещё с ней не знаком.
Дебби Донован и Гари Данн
— Но, Вадим, я уже три месяца копаюсь в архивах — партийных, наших, тассовских, гэбистских — благо, пока они там приходят в себя после путча, им не до запретов и проволочек; пусть спасибо скажут, что уцелели. В деле что-то есть… Я не о выводах следствия и не о том, сколько было убийц и откуда они стреляли. Сперва я сам был уверен, что достаточно порыться в архивах, отсортировать, обработать так, чтобы выглядело повесомее, запечатать поосанистей, приложить с десяток восклицательных знаков и отправить в Вашингтон в надежде на умиление. Но хватило трёх недель, чтобы понять основное — в этих бумагах есть странности.
1. Шоколадная Ребекка
Вадим, я не знаю, о чём речь. Но американцы что-то скрывают. Может быть, и впрямь к покушению причастен Кастро. Может быть, где-то сзади маячил Хрущёв. Может быть, мы убийцу загипнотизировали и на дело послали. Может быть, организовал убийство де Голль с подачи Мао Цзе Дуна. Повторяю, я не понимаю, что на самом деле произошло. Но американцы скрывают то, что им прекрасно известно. Ты прирождённый аналитик, Вадим. Я не назвал это качество, отвечая на твой вопрос «почему ты». Но оно — главное.
Ребекка Наварро сидела в просторной оранжерее собственного дома и смотрела на освещенный солнцем свежий сад. В его дальнем углу, у старинной каменной стены Перки подстригал розовые кусты. Об угрюмой озабоченной сосредоточенности, привычном выражении его лица, Ребекка могла лишь догадываться, рассмотреть его ей мешало солнце, которое ослепляюще било сквозь стекло ей прямо в глаза. Ее клонило в сон, она чувствовала, что плывет и расплавляется от жары. Отдавшись ей, Ребекка не удержала увесистую рукопись, она выскользнула из рук и глухо шлепнулась на стеклянный кофейный столик. Заголовок на первой странице гласил:
Я понимаю, о чём говорит Глеб Сергеевич. Хороший аналитик — это человек, который не выходя из кабинета, внимательно изучив доступные, малодоступные, недоступные источники, сделает выводы, на получение которых иным путём будет затрачено несравнимо большее, иногда колоссальное количество сил и средств.
БЕЗ НАЗВАНИЯ — В РАБОТЕ
(Любовный роман № 14. Начало XIX века. Мисс Мэй)
Темная туча заслонила солнце, развеяв его сонные чары. Ребекка кинула взгляд на свое отражение в потемневшем стекле двери, которое вызвало в ней краткий приступ отвращения к себе. Она поменяла положение — профиль на анфас — и втянула щеки. Новый образ стер картину общего увядания и обвислых щек, причем так удачно, что Ребекка почувствовала себя достойной небольшого вознаграждения.
Справка: принципы аналитики
Цель и задачи военной аналитики заключаются в анализе информации, её обработке, вычленению, систематизации; в организации действий, направленных на получение дополнительных сведений; в составлении рекомендаций на основе сделанных выводов.
Классический пример военной аналитики:
В 1943 году самолёт-разведчик союзных ВВС ведёт регулярную фотосъемку сельского района Германии. На двух фотографиях, сделанных с разницей в месяц, ясно видно, что между небольшой деревушкой и лесом появилась новая пешеходная тропинка.
Аналитик, сидя в свой Англии, прогоняет по такому же полю роту солдат. Десятки раз. Туда и обратно. Выясняется, что по тропе ежедневно ходят не меньше пяти сотен человек.
(Между прочим, солдатам никто, разумеется, не объясняет, с какой целью сотня здоровенных мужиков идёт в одну сторону, доходит до края поля, поворачивает и топает назад. И так, два дня подряд. С точки зрения солдата, глупость начальства налицо).
Пять сотен человек, ходящих каждый день туда и обратно, это уже, возможно, спрятанный в лесу завод. Виновата заводская служба безопасности: либо забыли запретить ходить по полю, либо посчитали, что усталых людей не следует наказывать за попытки сократить дорогу…
(Кстати, если бы немецкий кадровик настоял на запрете и сурово наказывал бегающих напрямик, то рабочие считали бы кадровика идиотом — мол, ну, чего привязался. Жалко чурбану, что я иду на ночлег полем, а не вокруг по щебёнке).
Аналитик не забывает о возможности дезинформации, то есть специального создания видимости тропы, но это уже детали.
Убедившись, что в лесу действует новый объект, аналитик изучает сообщения с мест, запрашивает все документы, в которых упоминается любой пункт в радиусе двадцати километров от поля.
Оказывается, в Восточной Африке месяц назад на территории союзных войск упал немецкий истребитель. В обломках разведчик обнаружил обрывок газеты, засунутый в пилотское кресло. Газета издана в германском районном городке, что расположен рядом с изучаемой деревушкой…
(Немка-работница, зашивающая обшивку, поленилась сбегать на склад за прокладочной ватой и заткнула угол куском газеты, в которую был завёрнут завтрак, — невелика беда и невелико нарушение. А английские солдаты, наблюдавшие, как лейтенант-разведчик целый день обнюхивал обломки сбитого самолета, взрезая и вскрывая все щели и уголки, но добыл только грязный кусок бумаги, в очередной раз убедились, что пока они, пехотинцы, воюют и погибают, тыловые крысы-штабисты дурью маются от безделья).
Аналитик находит сообщение от наблюдателей в швейцарском приграничном санатории, из окон которого видна немецкая железная дорога. Три недели назад по ней проехали две цистерны с названием конечного пункта на боку — того самого городка. На цистернах был указан состав перевозимой жидкости — нечто сложное, с непроизносимым названием.
Аналитик отправляется в ближайший колледж и, предупредив старичка-учителя химии о соблюдении секретности, показывает название. Учитель поясняет, что вещество известно каждому студенту — это раствор, используемый в обработке алюминия.
(Кстати, после того, как аналитик благодарит и прощается, учитель остаётся в полной уверенности, что тыловики ищут себе работу, чтобы их на фронт не послали).
По аэрофотографиям аналитик проверяет состояние железных дорог, например, блеск рельсов — ведь по ним определяется интенсивность пользования железнодорожной веткой. Сверяет состояние станций в сравнении с прошлым годом — не расширены ли платформы, не установлены ли новые водокачки, не укреплены ли подмостки…
Аналитику поступает копия письма от жены, найденного на теле убитого немецкого солдата: «Дорогой, за меня не беспокойся, работа у меня по специальности, хотя я опасалась, что в эвакуации придётся за коровами ухаживать…». Семейная фотография, найденная в кармане этого же солдата, сделана на фоне инженерного факультета. И муж, и жена в студенческой форме. Жена пишет хоть и не из той деревни, к которой ведет тропа из леса, но из соседней.
(Ежедневно союзная разведка захватывает в среднем до тысячи солдатских писем. Отсортировать и разложить их — не такая простая задача).
Изучаются схемы и графики, технологии, карты путей, объемы добычи ископаемых, места расположения известных военных заводов, мобилизационных пунктов, возможности обеспечения технической водой нужд производства.
(Немец-военнопленный, что сидит в лагере вот уже третий год, вернувшисПерки полностью погрузился в работу по саду или просто делал вид. Семья Наварро нанимала садовника, который работал тщательно и умело, но, так или иначе, Перки всегда находил предлог самому поковыряться в саду, утверждая, что это помогает ему думать. Ребекка же, хоть убей, никогда не могла даже представить себе, о чем это ее мужу приходится думать.
ь в барак с неожиданного допроса, крутит пальцем у виска — вражий особист спросил меня о температуре ручья в нашем лесу и о том, можно ли его вброд перейти. Они что, десант туда собираются бросать? Курам на смех. Что наши, что их особисты — делать им нечего, только хлеб проедают).
После недельной работы аналитик делает вывод: с высокой долей уверенности можно утверждать, что в лесу расположен небольшой авиационный завод, производящий до семи самолетов в сутки. Скорее всего, готовая продукция вывозится раз в пять дней, работа в четыре смены, в смене по двести человек… Рекомендуется бомбовый удар.
На этом аналитик идёт отдыхать. Принятие решения, организация успешного налёта, с учётом средств ПВО противника, сезонной скорости ветра, технологий наиболее эффективных ударов по стационарным объектам и многое другое — уже не его дело.
Налет совершен силами двух бомбардировочных авиаполков в составе 64 машин. Во время налёта сбито четыре самолета, потеряны 32 человека.
Немцы теряют завод, который полгода возводили и полгода будут восстанавливать. Из-за потери завода фронт получит на тысячу самолетов меньше. Это жизни десятков тысяч союзных солдат, моряков и партизан (исходя из известного расчета, что каждый немецкий самолет в среднем уносит жизни двадцати бойцов). Это результат недельной работы небольшой группы аналитиков и военных разведчиков, которые либо спокойно попивали кофе, наблюдая за сопредельной стороной из окна швейцарского санатория, либо ползали по беспомощно разбросанным в песках обломкам самолёта, либо допрашивали военнопленных, либо сидели у себя в кабинетах, а после работы играли в теннис, чтобы освежить голову.
Запомнится лишь гибель тридцати двух летчиков.
Так же работают аналитики и сегодня. Информацию они черпают из открытых источников. Иногда пользуются источниками, недоступными широкому кругу. Редко организуют какие-то действия ради уточнения ситуации. Ещё реже сами принимают участие в таких действиях.
Опытный аналитик замечает любую деталь, любую несуразность, любое противоречие в тексте. Опытный аналитик замечает истину, скрытую между строк…
Опытный аналитик, в конце концов, опирается на интуицию. Даже если после первого прочтения невозможно придти к правильному выводу, опытный аналитик всегда чувствует присутствие недосказанного… Опытный аналитик обладает даром предчувствия.
Хотя Перки и не смотрел в ее сторону, движения Ребекки были предельно лаконичны — украдкой протянув руку к коробке, она приоткрыла крышку и быстрым движением достала два ромовых трюфеля с самого дна. Она запихала конфеты в рот и, на грани обморока от ощущения дурноты, начала яростно жевать. Фокус состоял в том, чтобы проглотить сладость как можно быстрее, — будто таким образом можно было обмануть собственное тело, которое переварит получаемые калории одним махом, обработав всего две маленькие конфетки.
1.3. Прогулка
Попытка солгать собственному организму не удалась, и тяжелая, сладкая дурнота заполонила Ребекку. Она физически ощущала, как ее организм медленно и мучительно перемалывает эти ядовитые мерзости, производя тщательный учет полученных калорий и токсинов, прежде чем распределить их по организму так, чтобы они нанесли наибольший вред.
Португалия, южное побережье. 7 марта 2004 года.
Сначала Ребекка думала, что переживает очередной приступ тревожности: эта тянущая жгучая боль. Лишь через несколько секунд ее охватило сначала предчувствие, а потом и уверенность в том, что случилось что-то более страшное. Она начала задыхаться, в ушах зазвенело, мир закружился. Ребекка с перекошенным лицом и с тяжелым стуком повалилась на пол веранды, хватаясь обеими руками за горло. Струйка коричневой от шоколада слюны поползла из уголка рта.
Пляж. Красноватый песок и раскаленное солнце. Мы бредём к еле заметным вдали острым башенкам Кинтейры. Купаться невозможно, вода ещё холодна. Из-за ветра солнце не обжигает кожу, и поэтому мне легко удаётся склонить Мари к прогулке в городок на горизонте.
В нескольких шагах от происходящего Перки стриг розовый куст. «Надо бы опрыскать пакостников», — подумал он, отступая, чтобы оценить свой труд. Краем глаза он увидел, как что-то дергалось на полу оранжереи.
Держимся за руки, как обычно. Если мы куда-то идём вместе, я всегда по-мальчишески стараюсь взять Мари за руку. Мне приятно ощущать в руке её маленькую ладошку. Мари очень маленького роста, и Мари очень грациозна. Всё, что она делает. Любое движение, любой жест — всё делается плавно, вкусно, обжигающе красиво.
2. Йасмин едет в Йовиль
Пляж пустынен. С одной стороны волны, с другой — поднимаются отвесные скалы. Подслушать нас невозможно. Невозможно снимать телеобъективом, считывая движение губ. Поэтому я могу открыто рассказать всё, что скрывал много лет.
Ивонн Крофт взяла в руки книгу под названием «Йасмин едет в Йовиль» Ребекки Наварро. Дома она злилась на мать за пристрастие к этой серии дешевых любовных романов, известных как Любовные романы с Мисс Мэй, но теперь сама не могла оторваться от чтения, да так, что с ужасом осознавала, что книга захватывает ее чрезмерно. Она сидела, скрестив ноги, в огромном плетеном кресле — одном из немногих предметов мебели наряду с узкой кроватью, деревянным шкафом, комодом и мойкой, — составлявших обстановку в маленькой прямоугольной сестринской лондонской больницы Св. Губбина.
Я не готовился к разговору, хотя так поступать нельзя. Но это Мари. Мы слишком хорошо друг друга знаем. К тому же, мы слишком любим друг друга, чтобы прибегать к уловкам и делать подходы.
Ивонн с жадностью поглощала последние страницы книги — развязку любовного романа. Она заранее знала, что произойдет. Ивонн была уверена, что хитроумная сваха мисс Мэй (появлявшаяся во всех романах Ребекки Наварро в разных воплощениях) разоблачит невыразимое коварство сэра Родни де Морни; что чувственная, бурная и неукротимая Йасмин Делакур воссоединится со своим истинным возлюбленным, благородным Томом Резником, точно так же, как и в предыдущем романе Ребекки Наварро «Люси едет в Ливерпуль», в котором прелестную героиню спасает из рук злодеев, прямо с борта корабля контрабандистов, избавляя ее от жизни в рабстве у негодяя Мибурна Д\'Арси, блистательный Квентин Хаммонд, сотрудник Ост-Индской компании.
Я — аналитик. Я занимаюсь важным делом, которое может опрокинуть судьбы цивилизации (впрочем, эти судьбы столько раз опрокидывали, что, возможно, при очередном опрокидывании цивилизация, наконец-то, встанет на ноги). Я — профессионал, умеющий находить выход из любых ситуаций. Но это Мари.
Тем не менее Ивонн продолжала увлеченно читать, переносясь в мир любовного романа, мир, где не было ни восьмичасового дежурства в гериатрической палате, ни ухода за увядающими стариками, страдающими недержанием мочи, превращающимися перед смертью в сморщенные, хриплые, искаженные карикатуры на самих себя.
Я не умею вести себя с Мари профессионально. Я не могу причинить ей боль. Потому что она делать больно не умеет.
Страница 224
* * *
Том Резник мчался, как ветер. Он знал, что его статный конь находился на грани истощения и что он рискует загнать жеребца, понукая с таким жестоким упорством верное и благородное животное. И ради какой щели? С тяжелым сердцем Том понимал, что не успеет достичь Бронди Холла до того момента, как Йасмин соединится в браке с негодным сэром Родни де Морни, обманщиком, который посредством грязной лжи приготовил этому прекрасному созданию рабскую долю наложницы вместо предназначенного ей светлого будущего.
Не знаю, с чего начать. Бредём по мокрому песку. Ослепительное солнце бьёт в глаза.
В это самое время сэр Родни на светском балу был доволен и весел — Йасмин никогда не выглядела настолько восхитительно. Сегодня ее честь будет принадлежать сэру Родни, который вдоволь насладится падением упрямой девицы. Лорд Бомонт приблизился к приятелю.
Мари, мне хочется прижать тебя к груди, обнять, гладить тёмные волосы, осторожно целовать их, чуть касаясь губами… Мне нельзя терять тебя, но у меня два дня жизни. Потом я умру. Буду убит. Но, если ты мне поможешь, то, возможно, мне удастся лишь притвориться мертвым. А чтобы просить тебя о помощи, Мари, мне надо всё рассказать.
— Твоя будущая невеста — сокровище. По правде говоря, друг мой Родни, я не ожидал, что тебе удастся завоевать ее сердце, поскольку был уверен, что нас обоих она считает недостойными дешевками.
* * *
— Мой друг, ты явно недооценивал настоящего охотника, — улыбнулся сэр Родни. — Я слишком хорошо знаю свое ремесло, чтобы приближаться вплотную к дичи во время преследования. Напротив, я спокойно дожидался идеального для себя момента, чтобы нанести окончательный coup de grace .
И поэтому мы, пройдя жарким пляжем, доберёмся до далекого, мерцающего городка, а затем прогуляемся по безлюдным улочкам и зайдём в небольшое угловое кафе, где никого нет, кроме высокой и худой блондинки-барменши… Сядем за столик, заказав стакан кока-колы для тебя и спрайта для меня, и будем долго сидеть, болтая ни о чём. Потом вдруг в кафе вбежит человечек, выпьет прямо у стойки чашечку кофе, скинет на прилавок монеты и выскочит, не бросив в нашу сторону ни одного взгляда. И тогда я пойму, что потеряться не удалось. Сегодня воскресенье. Полдень. Жара. Курортный городок. И мужчина в костюме, с галстуком, в расстегнутом пиджаке — единственное послабление от официоза никому не нужного в этот день, в это время, в этом городке, но предписанного правилами… Человечек, ни разу не поглядевший в нашу сторону, дабы не встретиться случайно взглядом — то есть, прекрасно понимающий, что я смотрю на его затылок… Тут же исчезнувший в веренице вымерших улочек…
— Готов поспорить, это ты отправил докучливого Резника на континент.
Сколько их, таких человечков, обшаривающих сейчас каждый ресторанчик, каждую лавку, каждый закоулок? И получающих в эту секунду сигнал отбоя, так как «объект обнаружен… оставайтесь на связи». Теперь они успокоились — я не исчез, оставив в номере ненужные вещи.
Сэр Родни приподнял бровь и заговорил, приглушив голос:
* * *
Гуляем по пустому городу. Тихонько доходим до набережной, но и тут никого. Почти никого. В воскресенье, в жару. Пустынный пляж. Каждый человек на виду… Где, в какой европейской стране можно увидеть подобное? Не зря Виктор вежливо попросил меня приехать именно сюда — здесь ничего не стоило убедиться, что я прибыл один, без сопровождения.
— Прошу, будь осмотрительней, друг мой, — он боязливо оглянулся и, убедившись в том, что из-за шума оркестра, игравшего вальс, ничьи уши не слышат их беседы, продолжил. — Да, это я подстроил внезапный вызов Резника в отряд Суссекских Рейнджеров и назначение его в Бельгию. Надеюсь, что стрелки Боуни уже отправили молодца прямо в ад!
— Неплохо, неплохо, — улыбнулся Бомонт, — ибо леди Йасмин, к сожалению, не удалось произвести впечатление тонко воспитанной особы. Ни на каплю не смутилась, когда мы обнаружили во время нашего посещения, что она спуталась с безродным ничтожеством, никоим образом не заслуживающим внимания женщины из высшего света!
Обедаем в небольшом испанском ресторанчике — любимая нами паэлья, которую тут готовят не хуже, чем в Испании, и сангрия — холодное красное вино, в котором намешаны свежие фрукты. В зале пусто. Позже пара танцоров станет танцевать фламенко. Танцуют они замечательно, но начнут через пару часов, когда мы уже уйдём. Мне хочется дождаться выступления, но пока рано говорить, что я был здесь всего две недели назад, разговаривая с Виктором, глядя ему в глаза и понимая, что вижу его в последний раз…
— Да, Бомонт, легкомысленность — одно из качеств этой девицы, и ему должен быть положен конец, когда она станет верной супругой. Именно это я и сделаю сегодня к вечеру!
Сэр Родни не знал, что высокая старая дева, мисс Мэй, находившаяся все это время за бархатной портьерой, слышала все. Теперь она покинула свое укрытие и присоединилась к гостям, оставив сэра Родни с его замыслами насчет Йасмин. Сегодня вечером…
1.4. Вадим и Виктор
Португалия, южное побережье. 27 февраля 2004 года.
Ивонн отвлек стук в дверь. Пришла ее подруга Лоррейн Гиллеспи.
Виктор постарел, и это бросается в глаза. Заказываем жаркое. Мы оба исповедуем закон о неприятии спиртного во время работы, поэтому к мясу просим минералку. После еды, благодушно откинувшись на спинку стула, закурив сигарету и лениво поглядывая на танцующую пару, я спрашиваю, не отводя глаз от танцующих:
— Ты на ночном дежурстве, Ивонн? — Лоррейн улыбнулась подруге. Ее улыбка казалась Ивонн необычной, будто направленной куда-то далеко, за того, кому была предназначена. Иногда, когда Лоррейн смотрела на нее вот так, Ивонн казалось, будто это вовсе и не Лоррейн.
— Да, не повезло жутко. Мерзкая сестра Брюс — старая свинья.
— Виктор, а в каком году он умер? И как?
— А эта гадина, сестра Патель, со своим говорком, — поморщилась Лоррейн. — По-ойди поменяй белье, а когда поменяешь, по-ойди раздай лекарство, а когда раздашь, по-о-ойди померь температуру, а когда померяешь, по-о-ойди…
— Кто?
— Точно… сестра Патель. Отвратительная баба.
В голосе Виктора непонимание. Если бы я хоть в чем-то сомневался, то решил бы, что искреннее. Хотя, возможно, до него в первый момент на самом деле не дошло, о ком я спрашиваю — слишком неожиданный у меня вопрос.
— Ивонн, можно я чайку себе сделаю?
— Он. Лансер.
— Конечно, извини, поставишь чайник сама, а? Прости, тут я такая, ну это… просто не могу оторваться от книжки.
— …
Лоррейн наполнила чайник из-под крана и включила в розетку. Проходя мимо подруги, она слегка склонилась над Ивонн и вдохнула запах ее духов и шампуня. Она вдруг заметила, что перебирает между большим и указательным пальцами белокурый локон ее блестящих волос.
Виктор молчит. Он мог начать игру: Вытаращить глаза. Поперхнуться, закашляться. Удивленно переспросить. Задумчиво покачать головой — мол, надо же до такого додуматься. Мог даже поддакнуть, сказав, что такие версии встречались и раньше, хотя и не в отношении Лансера.
— Боже мой, Ивонн, твои волосы так классно выглядят. Каким ты их шампунем моешь?
— Да обычным — «Шварцкопф». Тебе нравятся?
Но Виктор знает, что раз я спросил, значит играть не надо. У нас традиция — друг другу не врать. И задавать вопросы только тогда, когда в ответ нужна правда.
— Ага, — сказала Лоррейн, ощущая необычную сухость в горле, — нравятся.
— Ты давно понял?
Она подошла к мойке и выключила чайник.
Замечаю две вещи: во-первых, Виктор перешёл с английского на испанский. Несомненно, чтобы подчеркнуть обращение на «ты» и именно в единственном числе — он не сомневается, что кроме меня, никто ничего не знает. Во-вторых, Виктор вдруг становится как-то более спокойным, как будто гора упала с плеч. Почему? Почему моё знание вдруг вызывает такое облегчение? Почему буквально за секунду этот человек как-будто скидывает ношу, которую носил всю жизнь?
— Так ты сегодня в клуб? — спросила Ивонн.
— А ведь тебе, Вадим, дюжина лет понадобилась, чтобы добраться до правды.
— Ну да, я же всегда туда готова, — улыбнулась Лоррейн.
— Меньше. Гораздо меньше. Но не хотел взрывать бомбу, которую не я закладывал.
3. Тела Фредди
— Может быть, просто выжидал удобный момент?
Ничто так не возбуждало Фредди Ройла, как вид жмурика.
— Может быть. Только я не Герострат, чтобы переворачивать мир ради славы.
— Не знаю, как тебе эта, — неуверенно посетовал Глен, препаратор с патологоанатомии, вкатывая тело в больничный морг.
Фредди с трудом сохранял ровное дыхание. Он осмотрел труп.
— Брось… Сколько раз уже мир переворачивали. Рухнет правительство, посудачат газеты, упадут акции… Как там твой Глеб говорил? Лишний раз миру перевернуться только полезно?
— Виктор, перестань. Мы оба прекрасно понимаем, что станет с мировым порядком, если правда вылезет наружу.
— А а-ана была ха-аррошенькой, — просипел он своим соммерсетским прононсом, — ава-аррия, да-алжно быть?
— Ты уже заголовками передовиц вещаешь. Как в вашей песне: «Эту правду не задушишь, не убьешь»?
— Это не наша песня, её в Союз Ив Монтан привёз.
— Да, бедняга. Шоссе М25. Потеряла много крови, пока ее не вытащили из-под обломков, — с трудом промямлил Глен. Ему становилось нехорошо. Обычно жмурик был для него не больше, чем жмурик, а видел он их в разных видах. Но иногда, когда это был совсем молодой человек или кто-то, чья красота еще угадывалась в трехмерной фотографии сохранившейся плоти, ощущение бесплодности и бессмысленности всего поражало Глена. Это был как раз такой случай.
— Какая разница. Пели-то вы.
Одна нога мертвой девушки была разрезана до кости. Фредди провел рукой по нетронутой ноге. Она была гладкой на ощупь.
— Придумали-то французы.
— Все еще теплая, а, — заметил он, — слишка-ам теплая для меня, по правде гаваря.
— Ну, даже если мировой порядок рухнет, не французы займут верхнюю ступеньку…
— Э… Фредди, — начал было Глен.
— Не французы.
— Ах, извиини, дружжище, — улыбнулся Фредди, залезая в бумажник. Он достал несколько купюр и протянул их Глену.
И не мы. Арабы? Китайцы? Бразильцы? Зачем гадать. Я молчал, потому что не хотел потрясений.
— Спасибо, — сказал Глен, засовывая деньги в карман, и быстро удалился.
— Вадим, Вадим…
Глен ощупывал купюры в кармане, быстро шагая по больничному коридору, вошел в лифт и отправился в столовую. Эта часть ритуала, а именно передача налички, одновременно возбуждала и вызывала в нем стыд, так, что он никогда не мог определить, какая из эмоций была сильнее. Почему он должен отказывать себе в доле, рассуждал он, при том, что все остальные имели свою. А остальные были теми ублюдками, которые получали денег больше, чем он когда-либо будет иметь: управляющие больницей.
А теперь ты внезапно осознал, что молчание — это преступление.
«Да, управляющие все знали про Фредди Ройла», — подумал с горечью Глен. Они знали о тайном увлечении знаменитого ведущего телешоу Одиноких Сердец От Фреда с любовью, автора многих книг, среди которых Как вам это нравится — Фредди Ройл о крикете, Сомерсет Фредди Ройл, Сомерсет через букву 3: острословие Запада, Прогулки по Западу с Фредди Ройлом и 101 фокус для вечеринки от Фредди Ройла. Да, директора-ублюдки знали о том, что делает с больничными жмуриками их знаменитый друг, всеобщий любимец, красноречивый дядя нации. И молчали, потому что Фредди привлекал для больницы миллионы фунтов через своих спонсоров. Директора почивали на лаврах, больница была образцом для близоруких управляющих фонда Национальной системы здравоохранения. И все, что от них требовалось, — это молчать в тряпочку и время от времени подкидывать сэру Фредди парочку-другую мертвых тел.
— Виктор, Виктор, не говори красиво… Я же задал вопрос: «Давно он умер? И как?»
Опять молчание. С дымящейся сигаретой. Точно такое же, как молчание многолетней давности. Только тогда, в беседе на эту же тему, делал длинные паузы и курил полковник Голиков, а сегодня — Виктор Фуэнтес, американец, сотрудник ЦРУ, мой напарник.
Глен представил, как сэр Фредди наслаждается в своем холодном раю без любви, наедине с куском мертвой плоти. В столовой он встал в очередь и ознакомился с меню. Отказавшись от булочки с беконом, Глен выбрал с сыром. Он продолжал размышлять о Фредди, и ему вспомнилась старая некрофильская шутка: как-нибудь какая-то гниль его сдаст. Но это будет не Глен, Фредди платил ему слишком хорошо. Вспоминая о деньгах и о том, на что их можно будет потратить, Глен решил пойти вечером в Самоволку, клуб в районе СВ-1. Он, возможно, увидит ее — она часто ходила туда по субботам — или в Гэрэдж Сити на Шафтсбери-авеню. Это ему рассказал Рэй Хэрроу, театральный техник. Рэй любил джангл, и его пути совпадали с путями Лоррейн. Рэй был нормальный парень, давал Глену кассеты. Глен никак не мог заставить себя полюбить джангл, но думал, что ему удастся — ради Лоррейн. Лоррейн Гиллеспи. Прекрасная Лоррейн. Медсестра-студентка Лоррейн Гиллеспи. Глен знал, что она много времени проводила в больнице. Он также знал, что она часто ходила в клубы: Самоволка, Галерея, Гэрэдж Сити. Ему хотелось узнать, как она умеет любить.
В 1991 Глеб чувствовал странности, но воспринимал ситуацию, как обычное рабочее задание: Надо подготовить для передачи американцам досье с материалами по убийству их президента. В качестве жеста доброй воли. Для налаживания отношений. Для зарабатывания очков в большой политике. Собрать досье по крупицам из кучи архивов — военных, партийных, гэбистских, газетных. Из разных регионов, уровней, отраслей. Порыться в хрупких страницах. Отбросить хлам, придать материалу солидности, весомости и значимости, если таковых изначально не окажется. Создать цельную картину, чтобы старый-новый враг-союзник увидел, какими мы стали хорошими и с какой готовностью готовы его порадовать.
Когда подошла его очередь, он заплатил за еду и еще у кассы заметил сидящую за одним из столиков светловолосую медсестру. Он не помнил, как ее звали, но знал, что это была подруга Лоррейн. Судя по всему, она только начала смену. Глену захотелось подсесть к ней, поговорить и, возможно, разузнать что-нибудь про Лоррейн. Он направился к ее столику, но, повинуясь внезапной слабости, наполовину подскользнулся — наполовину рухнул на стул за несколько столиков от девушки. Поедая свою булку, Глен проклинал себя за трусость. Лоррейн. Если он не нашел в себе решимости заговорить с ее подругой, как он осмелится обратиться когда-нибудь к ней самой?
Почувствовав странности, Глеб Сергеевич поставил на дело меня. В классических пьесах иногда присутствует молчаливый лакей, споро и незаметно подающий завтрак главному персонажу. Меня Глеб выбрал на роль лакея. Скажем, на роль клерка, если «лакей» звучит обидно.
Подруга Лоррейн встала из-за стола и, проходя мимо Глена, улыбнулась ему. Глен воспрял духом. В следующий раз он точно заговорит с ней, а после этого заговорит с ней, когда она будет вместе с Лоррейн.
Работу над делом я начал в декабре девяносто первого. А в феврале две тысячи четвёртого я обедаю в уютном португальском ресторанчике с Виктором Фуэнтесом, моим партнёром из ЦРУ. За эти годы из клерка-лакея я вырос в одну из самых важных фигур в колоде карт, определяющих развитие нашего мира. Но об этом пока никто не знает, кроме меня. В этот момент начинает догадываться и Виктор.
Вернувшись в бокс, Глен услышал Фредди в морге за стеной. Он не смог заставить себя заглянуть внутрь и стал подслушивать под дверью. Фредди тяжело дышал: «Ох, ох, ох, ха-арошенька-ая!»
— Лансер умер в 1985 году. В октябре.
4. Госпитализация
— «Акилле Лауро»?
Хотя скорая приехала довольно быстро, время для Перки тянулось бесконечно медленно. Он смотрел, как Ребекка тяжело дышит и стонет, лежа на полу веранды. Почти бессознательно он взял ее за руку.
— Ты и об этом догадался?
— Держись, старушка, они уже едут, — произнес он, возможно, пару раз.
— У меня были три версии, эта последняя.
— Ничего, скоро все пройдет, — пообещал он Ребекке, когда санитары усадили ее в кресло, надели кислородную маску и закатили в фургончик. Ему казалось, что он смотрит немое кино, в котором его собственные слова утешения звучали как дурно срежиссированный дубляж. Перки заметил, что Вилма и Алан пялятся на все это из-за зеленой ограды своего участка.
— Хм… любопытно, а первые две?
— Все в порядке, — заверил он их, — все в полном порядке.
— Сначала я решил, что в семьдесят втором, когда Жаклин покинула остров.
— Логично.
Санитары в свою очередь заверили Перки, что именно так оно и будет, имея в виду, что удар был легким. Их явная убежденность в этом беспокоила Перки и немало способствовала падению его духа. Он понял, что страстно надеется на то, что они неправы и что заключение врача будет куда серьезней.
— Однако, когда дошло, что значимые события — скажем, начало развала крупнейшей державы, — должны были обязательно совпадать со смертью Лансера, то стал копаться в восемьдесят пятом. Рим, Вена… «Акилле Лауро»…
Перки сильно вспотел, перебирая в уме различные сценарии.
— Но ведь могли убрать тихо и незаметно?
Лучший вариант: она умирает, и я — единственный наследник в завещании.
Немного хуже: она выздоравливает, продолжает писать и быстро заканчивает новый любовный роман.
— Исключено. Кто отдал бы приказ? Кто исполнил бы? Если в день покушения вы на убийство не решились, то в семидесятых или восьмидесятых — исключено…
Он понял, что заигрывает в уме с наихудшим из вариантов, и содрогнулся: Ребекка остается инвалидом, вполне возможно, парализованным овощем, не может писать и высасывает все их накопления.
— Ты забываешь, что в шестьдесят третьем не было времени на размышления.
— А вы не едете с нами, мистер Наварро? — несколько осуждающе спросил один из санитаров.
— Не забываю. Но тогда, в шестьдесят третьем ещё можно было скомандовать, в крайнем случае, в порыве смелости. А позже… Чтобы президент страны лично отдал приказ об убийстве предыдущего президента, объявленного мёртвым? Никогда! Это даже не импичмент, это падение империи. Понимаю, что Лансер мог тихо скончаться, как самый незаметный обыватель. От рака, в автокатастрофе, упав с лестницы. Но и такая смерть ему была запрещена — всегда найдутся желающие обвинить в убийстве. Остаётся ликвидация чужими руками.
— Езжайте, ребята, я догоню на машине, — резко парировал Перки. Он привык сам указывать людям из низших классов, и его взбесило предположение, что он поступит так, как они считают нужным. Он обернулся на розы. Да, самое время для опрыскивания. В больнице его ожидала суматоха, связанная с приемом старушки. Самое время опрыскать розы.
— Слабость твоей версии в том, что в любом случае надо отдавать приказ на убийство, хотя бы и руками террористов. И кривотолков такая схема вызовет побольше, чем случайная гибель в бассейне, к примеру. К тому же, какие там кривотолки. Умер бы, и делу конец.
Внимание Перки привлекла рукопись, лежавшая на кофейном столике. Заглавная страница была запачкана шоколадной блевотиной. С отвращением он стер самое ужасное носовым платком, обнажая сморщенные, мокрые листы