«Нет-нет, не хочу… Так - не хочу!».

Сама не понимая зачем, Надя тотчас опустила ноги на пол, долго и нервно искала под кроватью туфли, хоть какие-нибудь; потом еще плотнее закуталась в одеяло и выскользнула за дверь. О полицейских, расставленных по дому, Надя помнила, но ей казалось, что выглядит она вполне прилично - впрочем, едва ли она об этом вообще думала. Жизненно важным сейчас для Нади казалось немедленно увидеть сестру; убедиться, что возникший минуту назад перед глазами мираж - лишь игра воображения. Не может же Светлана в самом деле взять и умереть?!

Но, чем ближе Надя подходила к дверям Светланиных комнат, тем страшнее ей становилось. В коридоре стояли полутьма и холод - настоящий могильный холод. Свеча горела лишь в конце коридора, на столике возле поста караульного - да и та уж дотлела почти и, затухая, отбрасывала на стены жуткие беспокойные тени. Будто черные люди, заточенные коридорах старинного дома, танцевали какой-то бесовской танец.

Полицейского, если он и был здесь, Надя не видела в этом зловещем полумраке.

- Светлана… Светлана, открой, - Надя робко, боясь собственного голоса, постучала по двери кончиками ногтей. Потом поняла, что, если сестра спит - а спит она в дальней комнате, а не в будуаре - она ее не услышит. И, решившись, постучала по дереву костяшками пальцев - гораздо громче. - Светлана, открой, пожалуйста!

Голосом она не звала, а, скорее, молилась.

Завозился, просыпаясь, полицейский:

- Что… почему так холодно? - спросонья не понял он.

Потом, заразившись, должно быть, Надиной тревогой, которая уже почти плакала под дверью, он в два шага преодолел коридор и тоже принялся колотить по дереву.

А Надя, кусая от отчаяния губы, все более и более убеждалась, что видение ее не случайно. Оно сбывается… полицейский уже кулаком бил в дверь, что разбудило бы и мертвого. На первом этаже и то вспыхнул свет - наверное, слуги проснулись.

Из-за двери же Светланы не доносилось ни звука.

Только через щели дули тугие струи холодного воздуха. Пронизывающего и доводящего Надю до истерики.

Откуда-то уже взялся Кошкин, который сдержанно велел любопытствующим расходиться, а подоспевшую Василису спросил о запасных ключах. Но на Надю его кажущееся спокойствие не действовало: она отлично видела его ужас оттого, что весь дом проснулся, а в комнате Светланы - ни звука.

Он уже два раза попытался высадить дверь плечом - бесполезно, разумеется, потому как все в этом доме делалось на века… И вдруг - внутри комнаты два раза повернули ключ.

Створка медленно уплыла внутрь, и из тьмы показалось лицо Светланы. Одной рукой она пыталась прибрать волосы, второй судорожно перехватила полы пеньюара на груди.

- Простите… - произнесла она с запинкой, - я крепко спала, потому не сразу открыла.

Светлана была немного бледной сейчас, чуть заторможенной в движениях и с застывшим в глазах ужасом. Впрочем, как еще должен выглядеть человек, разбуженный среди ночи диким стуком в дверь? Разумеется, она и правда лишь спала, и Надя, которая подняла такой переполох на ровном месте, почувствовала себя вдруг величайшей дурой на свете.

Еще более это чувство усилилось, когда Светлана спросила, оглядывая ее с головы до ног:

- Надюша, что с тобой?

Надя только теперь устыдилась, что волосы ее растрепаны и не заплетены даже в косу, одеяло прикрывает ночную сорочку лишь на плечах, а ноги обуты - одна в домашнюю туфлю, а вторая в шелковую, на каблуке, от розового платья.

Она тотчас покраснела, кожей чувствуя, как оба полицейских смотрят на нее и ухмыляются.

- Я… я замерзла. У тебя окно открыто, и во всем доме ужасный холод - из-за тебя! - выпалила она зачем-то с упреком.

- Сейчас закрою, - спокойно ответила Светлана. - Ступай к себе и ложись спать.

И Надя, которая всего минуту назад готова была броситься на сестру с объятьями за то лишь, что она жива - сердито фыркнула, возненавидев ее с удвоенной силой, развернулась и ушла.

Глава XXII

Светлана проводила сестру жадным взглядом - все ее существо требовало, чтобы она окликнула Надю, побежала за ней, обняла. Только сил на это совершенно не было. И в голове шумело, будто после шампанского. Разумеется, Светлана поняла, что не холод беспокоил сестру, когда она плакала и колотила руками по двери…

А та уже скрылась в своей комнате. Ругая себя, что так и не окликнула Надю, Светлана вернулась, отыскала взглядом графин с водою и алчно, будто к сосуду с амброзией, припала к нему, даже стакана не взяла.

Шум в голове хоть понемногу, но начал стихать.

Светлана теперь смогла уловить, по крайней мере, что Кошкин отослал от порога ее комнат Василису и прочих, а после сам вошел в будуар, закрывая за собою дверь. Однако здесь он даже не задержался, а прямиком, будто так и надо, направился в спальню. Светлане, впрочем, и в голову не пришло возражать. Происходящее она вообще понимала с некоторой задержкой.

Вот и сейчас бросилась следом, когда было уже поздно: Светлана похолодела при мысли, какую картину он там застал…

Окно в спальне было распахнуто настежь, два горшка с геранью, любовно взращенной Василисой - на полу. Один разбит, а земля из них рассыпана под подоконником. Еще и портьера надорвана и вместе с тюлем колышется на ветру где-то снаружи дома - того и гляди окончательно оторвется.

Над этим всем стоял Кошкин, не решаясь отчего-то закрыть рамы, хотя у Светланы уже зуб на зуб не попадал от холода.

- Что здесь произошло? - наконец спросил он, впиваясь взглядом в ее глаза.

- Ничего… я просто открыла окно и случайно уронила горшок.

Светлана судорожно сглотнула. Следовало подойти, закрыть рамы - но она не могла заставить себя приблизиться к окну.

От одного взгляда на черный его проем, она будто наяву чувствовала, как снова стоит босыми ступнями на самом краю подоконника. Как ветер подхватывает подол ночной рубашки, как до озноба морозит кожу, как треплет волосы. А руки Светланы были распростерты вперед - куда звал ее отец. Одно неловкое движение, один лишь раз стоило ей качнуться вперед… полтора этажа и кованый с узорчатыми пиками заборчик вокруг клумбы прямо под окнами.

Светлана поймала себя на том, что почти чувствует, как остры эти пики на ощупь, и как они врезаются в ее тело, насквозь пробивая грудную клетку.

И ведь она действительно покачнулась, стоя на том подоконнике. Когда сквозь сладкий и зовущий голос отца во сне, сквозь переливчатое пение птиц из чудесного сада - Светлана услышала вдруг истеричный, пронизанный слезами голос своей сестры. И шум за дверью - слабый, доносящийся как будто с другой улицы. Этого, однако, хватило. Отец, Серж, яблоневый сад начали таять среди ночной прохлады августовской ночи.

И, разумеется, Светлана тотчас пошатнулась: одна нога ее ступила в бездну за окном, и ощущения этого свободного полета, страха неминуемой смерти, отчаянного, поглощающего все прочие инстинкты желания жить - Светлана, верно, не забудет уж никогда.

Она ухватилась тогда рукою за развевающуюся рядом портьеру, ткань угрожающе затрещала, но благодаря ей лишь Светлана устояла на подоконнике. И потом долго еще не могла отпустить пыльный бархат, даже когда дрожащие ее ноги ступили на паркет, и она, обессилив разом, сидела, прижавшись спиной к стенке.

Светлане пришлось долго так сидеть, прежде чем ноги окрепли настолько, чтобы она сумела хотя бы подняться и открыть дверь.

Здесь, в реальности, когда Кошкин прямым и жестким взглядом смотрел ей в глаза, у Светланы не оставалось сомнений, что и он будто наяву увидел все, что произошло только что.

Потом он пожалел ее. Втянул портьеру в комнату и тщательно закрыл обе рамы. Потуже вогнал засов, надеясь, быть может, что Светлана больше не сумеет его открыть.

- Зачем? - зло спросил он. - Зачем вы это сделали? Ведь вы обещали, что напишите признание - у нас с вами уговор был!

- Я не понимаю, о чем вы… - Глаза Светланы забегали, и она почти что заикалась теперь от волнения. Ей вдруг захотелось сделаться маленькой-маленькой, раствориться в воздухе, лишь бы спрятаться от его взгляда. Но она взяла себя в руки и попыталась говорить увереннее. - Уж не думаете ли вы, что я хотела… выброситься? Здесь всего лишь второй этаж.

Аргумент по поводу второго этажа действительно был веским, однако, Светлана так и не узнала, принял ли его Кошкин. Словно забыв о ней, он вдруг решительно вернулся в будуар, повозился, зажигая свечу, и, оглядевшись, принялся выдвигать ящики ее секретера, перебирать бумаги - словно искал что-то.

И снова Светлана слишком поздно сообразила, что именно ему нужно.

- Завещание! - гаркнул он, взбесившись, и потряс в воздухе бумагой.

- Вы не понимаете… - торопливо ответила Светлана. - Это лишь документ для поверенного. Я ведь должна была сделать распоряжение насчет своего имущества.

Хотя она все же лукавила. Да, она отказывалась прежде размышлять о том, чтобы покончить с собой, но, видимо, где-то глубоко в мыслях имелось у нее понимание, что это единственный шанс для них с Надей избежать позора, связанного с удом и оглаской.

Наверное, здравомыслящий человек так бы и поступил на ее месте. Отец бы точно так поступил - не задумываясь. А Светлана…

Там, на подоконнике, когда нога ее сорвалась в пропасть, Светлана очень четко поняла для себя, что хочет жить. Все равно где, все равно как. Не важно, поймет ли ее Надя, и станут ли посторонние осуждать ее за эгоизм - плевать она хотела на посторонних. Этот подарок Господа - быть живой - она не позволит отнять у себя никаким обстоятельствам!

- В здравом уме я никогда не влезла бы на подоконник, - сказала она неожиданно твердо.

Не сразу, но лицо Кошкина как будто смягчилось - злости его она уже не чувствовала. Что же было? Страх, недоумение? Пожалуй, все же страх. И Светлана отчего-то знала: он боится не того, что она не выполнит своей части уговора и не даст столь необходимых для его карьеры признаний. Нет, он боится именно ее смерти. Боится, что она откроет окно еще раз.

И еще четче Светлана усвоила это, когда Кошкин вдруг приблизился к ней вплотную. Ей даже показалось, что сейчас он коснется ее и прижмет к себе. Мелькнуло: до чего же забавно, ведь Степан Егорович вовсе не догадывается, что совсем недавно она видела его во сне - как своего избавителя и защитника. Как единственный луч света в своей и по-дурацки сложившейся жизни.

Были у нее и другие мысли относительно Кошкина, от которых в выстуженных ветром комнатах ей становилось жарко. Светлана, не размышляя, и сама чуть подалась ему навстречу.

Но оказалось, Кошкина заботит что-то другое.

- У вас зрачок сжался в точку. И на свет не реагирует, - сказал он. А после зачем-то приблизил и отдалил свечу от ее лица. - Вы приняли что-то? Какое-то лекарство?

- Да… что-то принимала - меня весь день мигрень мучила, - рассеяно отозвалась Светлана. - Почему вы спросили?

Она почувствовала себя ужасно глупо, смутилась и отошла, плотнее запахивая пеньюар. И гнала прочь наваждение о том, как спокойно и тепло было бы ей, наверное, если б Кошкин и впрямь ее обнял.

На вопрос ее Степан Егорович не ответил. Только продолжал смотреть крайне серьезно.

- Светлана Дмитриевна, послушайте меня, - заговорил он вдруг даже с пылом, - я даю вам слово, что сделаю все от меня зависящее… Все - слышите! Чтобы расследование провели как можно более тщательно. Чтобы учли каждую, самую незначительную деталь.

- К чему? - удивленная таким словами, Светлана нервно улыбнулась. - Меня все равно отправят на каторгу…

- Никогда! - резко перебил он - да так, что Светлана невольно вздрогнула. А Кошкин и сам смутился и попытался объяснить: - Даже если и впрямь вы совершили эти убийства, то определенно не в твердом разуме. Вы не заслуживаете того наказания, которое сами выдумали для себя.

До чего же много для Светланы значили эти слова. Но они будто о другом человеке - что он о ней, о Светлане, знает?…

- «Если»? - переспросила она. - Вы допускаете, что это сделала не я?

- Допускаю. Ведь вы не помните самого момента выстрела?

- Нет. Я уже говорила вам.

И Светлана увидела его победный взгляд. Ей даже показалось в тот момент, что он совершенно твердо уверен в ее невиновности. Как же ей захотелось ему поверить… счесть себя жертвой и начать размышлять, кто же мог так жестоко с ней обойтись.

Но Светлана вспомнила сегодняшний свой полусон - такой живой и осязаемый. И то, насколько сильно расходился он с реальностью, в которой она сама влезла на подоконник с очевидной целью убить себя. И еще яснее усвоила: именно в подобную минуту помутнения рассудка она и застрелила Павла с Леоном.

Она глядела на такого пылкого сейчас Кошкина и вдруг невольно улыбнулась. Как улыбаются святой вере детей в добрые сказки.

Впрочем, улыбка померкла, когда ее вдруг кольнула догадка.

- Вы допускаете, что это не я их убила, поэтому и арестовали Гриневского? - спросила она, холодея от нового приступа чувства вины.

Кошкин нехотя ей ответил:

- Согласитесь, у него была причина ненавидеть вашего мужа и Леонида Боровского. Более того, если в убийстве обвинят вас, то у него и его жены есть все шансы получить опекунство над Надеждой Дмитриевной. А значит, получить ваше наследство, - он небрежно кивнул на завещание.

И, внимательно глядя на нее, принялся ждать, что она ответит.

- Нужно признать, рассуждаете вы весьма складно, - отозвалась Светлана, выдерживая его взгляд. - Но, ежели все так, как выговорите, Гриневский должен был при первом удобном случае обвинить во всех грехах меня. А он этого до сих пор не сделал.

- Кто вам сказал, что не сделал? - Кошкин приподнял брови.

Сердце Светланы пропустило удар.

Серж выдал ее полиции?… Она не могла в это поверить. Впрочем, у него ведь дети, у него Алина. А она стреляла в него. После того, как сказала, что не любит более. И все же…

Светланиного молящего взгляда Кошкин выдержать не смог:

- Успокойтесь, - сухо бросил он, - ваш любовник верен вам как пес. Он даже все еще отрицает, что вы стреляли в него.

- Он не мой любовник. Более.

Кошкин снова поморщился и спросил резко:

- Вы полагаете, мне есть до этого дело?

- Полагаю, что есть.

Светлана сказала это, глядя на него во все глаза, и сердце ее отказывалось биться, пока она не дождется ответа - хоть какого-нибудь. Лишь когда Кошкин бросил на нее короткий быстрый взгляд и, кажется, смутился, сердце отмерло и застучало горячо и часто. Счастливо. Для нее очевидным стало, что женское чутье не подвело и на этот раз - она права в его отношении.

Осознание это взбодрило Светлану, как глоток холодной воды, но - вместе с тем, испугало. Испугало повисшим в воздухе вопросом: «И что дальше?».

Насчет «дальше» у Светланы было лишь четкое осознание, что, если она позволит себе увлечься, то отвыкать от Степана Егоровича ей будет очень и очень тяжело. А отвыкать придется.

- Впрочем, простите меня, я, наверное, все еще не в себе… - торопливо закончила она. - Вам лучше уйти сейчас.

- Думаете, я оставлю вас наедине с этим окном?

- Позовите Василису, если боитесь. Только прошу вас, уходите.

Светлана в порыве отвернулась от него и крепко зажмурилась. Она и сама не знала, чего хочет сейчас. Было лишь стойкое убеждение, что она мчится в пропасть со скоростью поезда, но она понятия не имела: знакомство ее с Кошкиным ускорит ли падение в эту пропасть или, напротив, отсрочит - хоть ненадолго?

- У меня к вам одна просьба, Светлана Дмитриевна…

Она встрепенулась, вновь услышав его голос:

- Какая же?

- Я не смогу вас завтра сопровождать в дороге: мое руководство желает непременно видеть меня, потому я еду в Петербург.

Светлана повернулась в безотчетном страхе, что больше не увидит его никогда. Она даже некстати взяла его за руку, боясь, что он исчезнет тотчас.

Но Кошкин торопливо продолжил:

- Ненадолго. В шесть пополудни я буду в Ермолино, в поместье графа Раскатова. Надеюсь, что быстро отыщу дом. А вы же мне пообещайте… - неожиданно он накрыл ее руку своей, большой и теплой, - поклянитесь, что в шесть пополудни я увижу вас там - живой и невредимой.

- Обещаю, - кивнула Светлана.

У нее дух захватило это этого немудреного прикосновения, и она все не могла оторвать взгляда от их переплетенных пальцев.

- Нет! - он сжал ее ладонь, и голос стал навязчиво-требовательным. - Поклянитесь! Здоровьем вашей сестры поклянитесь.

- Я не могу клясться такими вещами!…

- Можете! Тем больше у вас будет причин сдержать клятву, потому как обещаниям вашим я уже не верю.

Он не шантажировал ее и не ставил ультиматумов, однако ж под прямым его взглядом Светлана как завороженная повторила:

- Клянусь здоровьем Нади, что завтра в шесть вы увидите меня живой и невредимой.

- Вот и славно, - сказал он без намека на улыбку. Потом отпустил ее руки и попятился к двери. - Доброй ночи, Светлана Дмитриевна, я позову к вам горничную.



***



И минуты не прошло, как явилась Василиса - будто под дверью стояла все это время. Причитая, суетясь вокруг, пытаясь выспросить, что да как, она стянула со Светланы пеньюар, взбила подушку и едва не силой уложила в постель. Не то Светлана так и стояла бы, наверное, посреди комнаты до самого рассвета с робкой улыбкой на губах.

Один лишь раз Светлана напряглась - когда оказалось, что Василиса принесла ей новую порцию своего отвара и настойчиво велела выпить. Ей вспомнилось отчего-то, как Кошкин сказал, что у нее что-то не то с глазами и спросил о лекарствах. А ведь она пила порошок от головной боли лишь утром, еще до полудня… а к вечеру из лекарств принимала только Василисин отвар. Если его можно назвать лекарством.

И перед тем, как стреляла в Сержа, она пила этот отвар, и в ночь убийства Павла тоже… Впрочем, Василиса часто заваривала его и прежде, но до приезда Павла никаких приступов она за собой припомнить не могла. Тогда был первый раз.

«Должно быть, это совпадение - отвар здесь не при чем», - подумала Светлана, глядя в мутную, остро пахнущую мятой, жидкость.

Но пригубить все же не решилась. Поставила стакан на прикроватный столик и легла на подушку. И не прогадала: уснуть удалось сразу, и никакие сны ее в ту ночь больше не мучили.

Глава XXIII

Приемная графа Платона Алексеевича Шувалова располагалась в паре кварталов от знаменитого учреждения на Фонтанке, 16 [23] и являла собою затерянный меж жилых домов особнячок - тихий, неприметный, с наглухо зашторенными окнами. Снаружи он и вовсе казался нежилым: едва ли снующие мимо горожане догадывались, что скрывается за этими стенами. Да и вывески здесь отродясь не бывало.

Догадаться можно разве что благодаря пышным экипажам, которые иногда - но ненадолго - возле него останавливались.

Издали завидев тот особняк, Кошкин всякий раз невольно вспоминал, как явился сюда впервые двадцатилетним мальчишкой в перешитом из отцовского сюртуке. Как подгибались его колени от волнения, и как сдуру он усиленно тряс эти двери, недоумевая, где швейцар… Нет, он тогда даже в самых смелых мечтах не предполагал, что станет приходить сюда вот так запросто. Ему до сих пор верилось в это с трудом.

И все же Кошкин не мог отказать себе в удовольствии прибывать сюда каждый раз при полном параде: на ходу небрежно сойти из коляски, будто у него не терпящее отлагательств дело государственной важности, размашисто, пружинящей походкой подлететь к дверям, вдавить неприметную кнопку - электрический чудо-звонок - и терпеливо, ничему не удивляясь, ждать, пока откроют. Ни одного лишнего движения, никакой суеты. Впрочем, ждать нужно не более минуты.

Потом так же легко, перепрыгивая ступени, взлететь на второй этаж, кивнуть караульному. Перед большим зеркалом на лестнице одернуть мундир, пятерней откинуть назад чуб и - шаг в приемную Шувалова.

- Степан Егорович, вас ждут! - услужливый кивок адъютанта.

В приемной Кошкин сроду не задерживался дольше, чем на десть секунд - очередей здесь не бывает. Все четко, строго и расписано по минутам. Не от того, разумеется, что Шувалов так чуток и не хочет заставлять людей ждать: просто он крайне ревностно относится к тому, чтобы его визитеры о существовании друг друга не подозревали.

Еще пара шагов. Замереть на мгновение перед черными с резьбою дверьми, постучать и, обязательно дождавшись ответа, - войти.

Обычно Кошкин заставал графа склонившимся над шахматной доской в переднем углу просторного кабинета - ежели тот был в хорошем настроении, то обычно предлагал сделать Кошкину ход. Но явно не сегодня: Шувалов еще ничего не сказал и даже взгляда не бросил в его сторону, а Кошкин уже шкурой почувствовал его недовольство и вытянулся по струнке, ожидая справедливого разноса.

- Я ждал вас вчера, Кошкин, - так и не подняв взгляда, сказал граф.

Это «ждал», слегка выделенное голосом, эхом отозвалось в голове сыщика. Он отлично понимал, что значит заставлять Шувалова ждать. Его, который имел привилегию откладывать визит к Императору, если разрешал важные государственные дела.

Набрав в грудь воздуха и вытягиваясь еще больше, Кошкин как мог бодро отрапортовал, выкрикивая слова в потолок:

- Виноват, Ваше превосходительство! - и, чуть понизив голос, попытался объяснить: - Я отправил к вам человека с рапортом, но неотложные дела в Горках никак не позволили мне явиться лично.

Кошкин, не получив команду «Вольно», все еще стоял навытяжку, и взгляд его был устремлен в одну точку на потолке, но никак не на Шувалова. Он лишь услышал мягкие шаги графа по ворсистому ковру и понял, что тот подошел к нему почти вплотную.

Шувалов был практически одного роста с Кошкиным, статный, подтянутый. Сыщик знал, что каждое утро на протяжении уже срок пяти лет Платон Алексеевич начинал с занятий по фехтованию на заднем дворе своего дома - в любую погоду, даже в мороз. И алкоголь уже лет десять он позволял себе исключительно по торжественным случаям - не более двух-трех глотков.

Граф молчал, и Кошкин, набравшись храбрости, скосился на его лицо - и тотчас наткнулся на взгляд синих глаз графа. Прямой, изучающий и бесстрастный. И столь остро почувствовал недовольство Шувалова, направленное на него, что отвел глаза, будто ошпаренный, и судорожно сглотнул.

- Что же это за дела такие, позвольте спросить? - сказал наконец граф.

- Я посадил Раскатову, вдову убитого, под домашний арест… Уверяю вас, к тому времени на то имелись веские причины.

- Мне известно про домашний арест, - не позволил объяснить Шувалов, - прочел в вашем рапорте. И также прочел, что эта женщина дала признательные показания. Так в чем дело? Почему вы до сих пор не оформили их должным образом?

- Это было ее условие: она пообещала, что подпишет признание добровольно, если ей позволят побывать на похоронах мужа.

- Условие? Пообещала?…

Шувалов медленно закипал. Это было столь очевидно и, вместе с тем, столь непохоже на него, всегда сдержанного и отстраненного, что Кошкин начал лихорадочно соображать, какую еще важную деталь он мог упустить? Отчего Шувалов так интересуется этим делом? Что ему до Раскатова? Да, убийство довольно громкое и непременно получит огласку, но это епархия Департамента полиции! Совершенно точно, что не политического сыска и не Шувалова! И все же…

А граф, наконец, взорвался, выкрикнув ему в лицо:

- В своем ли вы уме, Кошкин?! Я трачу время на круглого идиота, раз вас нужно учить, как добывать показания у тех, кто смеет ставить условия!

- Но она ведь женщина…

- Она не женщина, она убийца! Нет у убийц ни пола, ни возраста!

От растерянности взгляд Кошкина снова упал на графа. Чего он от него хочет? Чтобы он запугал ее? Применил силу? Добыл эти чертовы показания, не выбирая способов?

Разумеется, Кошкин, будучи одной из шестеренок механизма под названием «царская охранка», отлично разбирался в ее методах и знал, что головой здесь работают мало - в основном грубой физической силой. Так проще, быстрее и надежнее. Ибо никаких ресурсов не хватит вести тонкую психологическую игру с Ванькой-Гвоздем, который этим самым гвоздем колет людей в подворотнях - просто так, куража ради. Или с сыном лавочника Ефимова, который на допросе смеется в лицо рыдающей изнасилованной им девице четырнадцати лет и утверждает, что та потаскуха и все врет.

Нет, цель оправдывает средства!… Кошкин часто повторял себе эти слова, как молитву, в моменты сомнений и всегда приходил к выводу, что прав. Цель его действительно оправдывала многое. Целью, в конечном итоге, было спокойствие матери и сестры на улицах Петербурга.

Но сейчас… ему казалась кощунственной одна лишь мысль, что нужно сломать эту женщину, не сломленную пока что, но уже к тому близкую. Нет, не сделает он этого и другим не позволит. Она - не убийца! Если Шувалов не понимает, то лишь потому, что он, Кошкин, недостаточно четко изложил все факты в своем рапорте.

Работать ему следует тщательней!

Однако глядя в синие глаза Шувалова, Кошкин видел, что бесполезно сейчас выкладывать ему свои соображения, не подкрепленные ничем. Нужно выторговать время… Чтобы к следующему своему докладу собрать как можно больше доказательств, оправдывающих Раскатову.

- Она все же титулованная особа, - ответил он, наконец, вполне ровным голосом и с успехом выдержал взгляд Шувалова. - С нею нельзя так, как с прочим нашим контингентом. К тому же прямых доказательств ее вины нет - ее обещание это все, что я имею. И я подумал, что если ей так хочется поехать на эти похороны, то пускай. Два дня для нас ничего не решат, зато я заслужу ее доверие - уже заслужил, - Кошкин позволил себе улыбнуться уголком губ. - Сразу от вас я еду в Ермолино, поместье Раскатовых, и я разговорю ее, будьте уверены. Завтра с утра у вас на столе будут лежать ее показания.

Шувалов чуть прищурился, как будто с недоверием, а потом зло выплюнул:

- Лучше бы завтра с утра она сидела за решеткой!

Однако было заметно, что напряжение отпустило Шувалова. Он расслабился - поверил ему и даже милостиво махнул рукой, возвращаясь к шахматной доске:

- Вольно, Кошкин.

Тот лишь теперь перевел дыхание и, пока граф отвернулся, глядя на свои шахматы, нервно оттянул пальцем ворот кителя, будто кто-то невидимый душил его. А после похвалил себя, что хотя бы через десять лет службы научился чему-то из этих конъюнктурных игрищ, которые, признаться, ненавидел. Он уж думал, что никогда ему не совладать с этой наукой, и совершенно точно не предполагал, что сумеет когда-либо обмануть Шувалова.

- Только прошу, не затягивайте, Кошкин, - произнес граф, раздумывая над фигурами.

- Сейчас же выезжаю в Ермолино, Ваше превосходительство!

Кошкин решил, было, что разговор окончен, и бодро прищелкнул каблуком, готовый убраться. Однако Шувалов позволения уйти не дал, а протянул с неожиданной тоскою в голосе:

- Ермолино… славные там места. В это время года как раз созревают сливы - дух стоит необыкновенный! Я в молодости часто бывал под Новгородом, даже поместье там собирался прикупить. Не сложилось…

Не зная, как принять этот внезапный приступ откровенности, Кошкин неловко мялся, посматривая на графа. А тот оставил шахматы. Шувалов медленно, совсем по-старчески шаркая подошвами, подошел к окну и, чуть отодвинув портьеру, поглядел куда-то выше петербургских крыш.

- Я ведь женат никогда не был, Степан Егорыч, не довелось… - продолжал он, - но была одна женщина. Необыкновенная. Замужняя, разумеется, только супруг ее, мот и гуляка, в поместье почти и не появлялся. Отец его рудниками владел, все ему в наследство оставил, так что было, на что гулять. То по Европам он ездил, потом, как растерял большую часть наследства, осел в Петербурге и кутил так, что дым коромыслом стоял… А она мальчика родила - славный мальчишка, привязался я к нему. Гостинцы возил, обещал в военное училище устроить, как подрастет. Но дела наши государственные, как вы понимаете, не позволяли мне долго сидеть на одном месте: пришлось уехать из России на полгода почти. Письма от нее приходили. Сперва хорошие… потом писать стала, что мужа ее за бесчинства выслали из Петербурга - что он с нею теперь живет. Что изводит он ее, и мочи уж нет терпеть. А после вовсе никаких писем не стало.

Шувалов неожиданно и надолго замолчал, а Кошкин, хоть ему и было по-прежнему неловко, со смутной тревогой ждал, что он скажет дальше. Кажется, этот рассказ был не просто приступом ностальгии.

- Потом говорили, что упала она неудачно: головою ударилась. Насмерть. Но муж-то ее тоже недолго после этого прожил. - Шувалов повернулся и прямым холодным взглядом вдруг посмотрел в глаза Кошкину. - Нашли в канаве возле местного трактира. Напали на него, пьяного, ограбили и горло перерезали - так, по крайней мере, писали в газетах.

- А мальчик что же? - неожиданно для себя спросил Кошкин.

Спросил - и сам пожалел. Шувалов снова отвернулся к окну но, как ни странно, ему ответил.

- Мальчика я под опеку взял. Хороший мальчишка, ласковый… был. Как и обещал, устроил я его в военное училище - на службу, правда, он пойти не пожелал, так я ему в Петербурге хорошее место нашел. Невесту приглядел знатного рода, с состоянием… не пригодилась невеста. Влюбился он в девицу, молоденькую вертихвостку, дочку щелкопера какого-то. На ней и женился, никого не спросясь. Чувствовал я… всегда знал, что доведет она его до беды.

Глядя на него со спины, Кошкин видел, как рука графа, которой он прежде легонько отодвигал портьеру, теперь сжалась в кулак, жестоко сминая ткань. Костяшки пальцев побелели. Впрочем, это оказалось единственным проявление чувств - в остальном Шувалов был как обычно спокоен.

Чего не скажешь о Кошкине. Как завороженный уставившись на сомкнутый кулак графа, он лихорадочно вдумывался в услышанное только что. Женился на вертихвостке, дочке щелкопера… Светлана говорила, что ее отец был редактором газеты… поместье в Ермолино… Кошкин никогда не видел Павла Раскатова живым, а по фотографиям ничего толком не разберешь, даже цвета глаз. Но что, если они такого же пронзительно синего цвета, как у Шувалова?

Кошкин уже открыл рот, чтобы задать вопрос, но когда граф вновь повернулся к нему, пригвоздив к месту взглядом этих синих глаз, у него впервые мелькнула мысль, что Сибирь для Светланы - это, возможно, избавление и единственный способ вовсе остаться живой. Вопрос свой он так и не задал, а сказал лишь неожиданно севшим голосом:

- Я… вас понял. Разрешите идти?

Тот кивнул, но в последний момент спохватился:

- Нет, постойте. Сусловы о вас спрашивали. Вы уж загляните к ним как-нибудь.

- Будет исполнено!

- Идите, Кошкин. И завтра жду результатов.

Признаться, он еще минут десять после этого не мог сосредоточиться и вспомнить, кто такие Сусловы.

Глава XXIV

- Степан Егорыч, ты у нас шибко грамотный: как правильно «вследствии» или «вследствие»?

Девятов бодро стучал по клавишам «Ремингтона» [24], единолично в этот час занимая комнату архива в здании на Офицерской улице [25]. Однако оценив товарища взглядом, сообразил, что ответа вряд ли дождется, и вздохнул:

- Ай, ладно - напишу «опосля»… Ты чего такой, будто тебя пыльным мешком из-за угла стукнули? Опять, что ли, твоя графиня пристрелила кого?

Но под тяжелым взглядом Кошкина сразу стушевался:

- Ну, хорошо-хорошо, неудачная шутка… Чего случилось-то?

Кошкин не ответил на его вопрос, вместо этого задал свой:

- По Гриневскому новости есть? Сказал что-нибудь?

Девятов хмыкнул:

- На последнем допросе признался-таки, что Раскатова в него стреляла. Думаю до вечера его в арестантской подержать, а на ночь в Казанскую часть отправить. К утру станет как шелковый и о зазнобушке своей все, о чем даже догадывается, расскажет.

Кошкин поморщился и велел неожиданно жестко:

- Гриневского отпустить. Тотчас. Пускай катится на все четыре стороны.

Девятов, не донеся свеженапечатанный лист до стола, застыл на месте с глуповатой улыбкой на лице:

- Да ты что, Степан Егорыч?… - он, похоже, подумал, что начальник шутит. - Как отпустить?! Говорю тебе, к утру язык развяжется, он нам все на свете расскажет! Да он уже признался, что она стреляла в него!

- Я сказал, отпустить! - гаркнул Кошкин. - Ничего он не знает, и рассказывать ему нечего. А Раскатову вовсе оставь в покое - что у тебя забот других нет?!

Девятов молча таращился на него - то ли с испугом, то ли с недоверием. Кошкин сам, в конце концов, вышел из архива и, отбивая каблуками дробь, направился в конец коридора, где за тяжелой, обитой железом дверью с маленьким окошком посредине, находилась арестантская комната.

- Открыть! - велел он караульному.

Тот, здоровенный детина на голову выше Кошкина и раза в два шире, молча посмотрел на него тусклым взглядом и принялся выполнять приказ вовсе не расторопно. Караульные и вахтеры повидали в этом здании столько, что, верно, не боялись уж ни Бога, ни черта - что ему до Чиновника по особым поручениям Кошкина, если он видел, как за этой дверью рыдали генералы? Чиновников с генералами назначают и снимают, а караульный этот так и будет стоять здесь еще лет двадцать.

Но дверь все же отпер.

Арестантская, она же допросный кабинет, представляла собою просторную комнату с высокими потолками и каменным полом. Мебели здесь не было никакой - к чему здесь мебель? - лишь вдоль трех стен тянулись широкие лавки, на которых арестованные могли бы спать или же отдыхать после допроса, так как содержались они здесь, порою, и по двое суток, прежде чем их отправляли в «Шпалерку [26]» или свежеотстроенную тюрьму, уже прозванную в народе «Крестами [27]». В этот утренний час арестантская была залита светом из зарешеченного окна, снаружи весело щебетали воробьи, радуясь последним летним дням, и можно было даже сказать, что комната выглядела уютно.

Гриневский, очевидно, только что дремал на лавке, положив под голову скомканный сюртук, однако, услышав поворот ключа в замочной скважине, мгновенно насторожился и вскочил на ноги.

Кошкин, взглянув на того, первым делом удостоверился, что его не били. Девятов был слишком брезглив для подобного способа ведения допроса и предпочитал другие методы: давление на нервы или подленькие, но не менее эффективные действия исподтишка - в этом он мастер. Только раненая рука у Гриневсого была перебинтована, и Кошкин подумал, что тому надо бы сменить повязку.

- Вы свободны, - без приветствий сказал Кошкин. До боли сжал челюсти, не желая говорить еще что-либо, но все же добавил: - Приношу извинение от своего лица и подчиненных за беспокойство.

Тот смотрел растеряно и не двигался с места.

- Я что же… могу идти? - спросил он, наконец, после долгого молчания.

- Можете. Личные вещи вам сейчас принесут.

Но тот все еще настороженно глядел на Кошкина, не решаясь шелохнуться. Возможно, подозревал, что полицейский лишь усыпляет его бдительность, а стоит ему повернуться спиной - пристрелит собственноручно. Или какие там нынче байки входу про «кровавую жандармерию»?

Кошкину надоело ждать, он просто развернулся и ушел.

Подумал лишь, с остервенением толкая дверь собственного кабинета, что Гриневский, наверное, и правда ее любит, раз ведет себя именно так. Интересно, а сдал бы Гриневский Светлану, если б его допрашивали так, как допрашивают в этом кабинете обычно? Если б Кошкин на полчаса хотя бы оставил его наедине с этим детиной-караульным?…

И невольно задумался, что бы сделал он сам, Кошкин, окажись на месте счастливчика-Гриневского. Если б у него имелись определенные чувства к Раскатовой. Наиболее правильным ему виделось, разумеется, взять вину на себя… Так смог бы он это сделать? Признаться в убийстве двух человек, которых практически не знал, лишиться всего, что имел, уничтожить будущее своих родных. Ради этой женщины, которая, возможно, через неделю увлечется кем-то другим.

Удивительно, но, понимая это все довольно четко, Кошкин чувствовал, что Светлана того стоит. Если бы у него имелись чувства. И если бы была хоть толика надежды, что она ответит на них взаимностью… верно, он бы тогда в лепешку расшибся, но сделал для нее все.

От мыслей его отвлек короткий стук в дверь, и после кошкинского «Войдите» в кабинет вплыл Девятов, держащийся неожиданно официально. Обычно он вваливался без стука и с размаху падал на диванчик для посетителей - а если кресло Кошкина оказывалось свободно, то не упускал случая посидеть и там. Сегодня же, встав в двух шагах от стола, отдал честь и подал некую бумагу.

- Это еще что? - вяло спросил Кошкин, ленясь разбирать его каракули.

- Рапорт на увольнение, Ваше благородие. Разрешите получить расчет?

Кошкин взглянул на бумагу - и правда рапорт. Вздохнув, он разорвал ее пополам, потом еще пополам, а клочки аккуратно смахнул в корзину для мусора.

- Не разрешаю.

Только после этого Девятов позволил себе плюхнуться на диван и несколько театрально воскликнул:

- Так значит, да?! Не желаю я работать под вашим началом, Степан Егорыч! Вы себя хотите под монастырь подвести - так ради Бога, сколь душе угодно! Но я-то следом за вами в омут с головою бросаться не обязан!

- Ближе к теме, Девятов. - Кошкин поморщился от его высокого, наполненного пафосом голоса, и подумал, что, возможно, стоило ему подписать рапорт. - Чего тебе от меня нужно?

- Чтобы ты о последствиях подумал, Степан Егорыч!

Девятов сорвался с места и теперь навис над его столом, буравя и прожигая взглядом:

- Совсем ты разум потерял из-за бабы этой титулованной, а она тебя обещаниями кормит и играет как с мышом - ты представляешь хоть, до чего убого это со стороны выглядит?

- Она не баба, - огрызнулся Кошкин.

Но отстраненно подумал, что, должно быть, выглядит это и правда убого.

Шутки шутками, но сейчас Девятов был серьезен как никогда. Ему и впрямь не было резона идти ко дну вместе с начальником, и Кошкин догадывался, что не сегодня так завтра он принесет новый рапорт.

И Кошкин вдруг сказал зачем-то - возможно, надеялся, что Девятов его поймет:

- Она с собою хотела покончить, Миш. Из окна сигануть.

Тот осекся. А потом уточнил:

- Из окна спальни своей, что ли? Это которая на втором этаже? Ну-ну. - Девятов наиграно рассмеялся. - Так чего ж не сиганула?

- Сестра помешала.

- Сестра! - Девятов рассмеялся уверенней. - Хотела б и правда прыгнуть, так никакая бы сестра не остановила. Сам помнишь, как в прошлом году в нашей арестантской, где и повеситься-то не на чем, один урка распустил носки шерстяные, соорудил удавку на перекладине от скамьи - и привет! Коли уж сильно приперло. А Раскатова хотела тебя лишь разжалобить, чтобы ты из сочувствия нашел ей смягчающие обстоятельства - больше ничего она не хотела. На каждом шагу он врет и притворяется - куда ни посмотри! Совести хватило даже о матушке ейной сказать, будто померла она.

Кошкин поднял голову с немым вопросом в глазах:

- Да-с, Ваше благородие! - театрально развел руками Девятов. - У меня и протоколы имеются, где она утверждает, что сиротка, все родные умерли, а дернул меня черт архивы наши поднять по Шелиховым - так там столько интересного про папеньку ее понаписано!

- Скажешь, и папенька не умер?

- Да нет, папенька-то как раз умер. В 1881. Графиня твоя тогда еще девицей была восемнадцатилетней, незамужней. Только сам подумай, какой смертью он должен был умереть, чтобы уголовный сыск этим заинтересовался.

Кошкин молчал, не зная, что и ответить, а Девятов, полностью довольный эффектом, неспешно продолжал рассказ:

- Но дела в итоге даже не завели, потому как Дмитрий Шелихов и правда всерьез был болен - кто его знает, может и сам… Но осадочек, как говорится, остался.

- Так почему вообще наше ведомство заинтересовалось его смертью, если, к тому же, он болен был?

- Да потому что и болезнь его, и - особенно - смерть очень странными показались всем! Жил себе прекрасный здоровый человек, душа компании, все его обожали, начиная от личной секретарши и заканчивая дворником. Газету редактировал - «Сириус» называется. Пописывал туда статейки да рассказы со стишками. А потом вдруг - за год-полтора до смерти - странности начались. Провалы в памяти. Сослуживцы говорят, забывал даже собственное имя. Потом еще и с товарищем подрался ни с того ни с сего - тоже в наших архивах это отмечено, хотя пострадавший сам отнекивался, мол, претензий не имеет. Видно, с головой у Шелихова что-то приключилось, не знаю… да вскоре он и сам уволился из газеты, потому как паралич его разбил. Ноги отказали и за оставшиеся полгода он так и не встал.

Девятов замолчал и, отведя взгляд, вдруг неожиданно серьезно сказал:

- Ей-Богу, врагу такого не пожелаешь, Степан Егорыч. Уж лучше без ноги остаться или без двух - чем без разума.

- Так что с его смертью не так?

- Да все не так! Он бы еще лет десять пролежал не вставая, потому что, не считая ног и головы, был в общем-то вполне здоров. Врач его лечащий такие показания дал. Докторишка принципиальный попался, на вскрытии настоял - там и выяснилось, что Шелихов умер от отравления. Порошок от головной боли проглотил - весь запас из аптечки. Его мигрени мучили, доктор сам тот порошок ему и прописал.

- Сам отравился? - спросил Кошкин, уже предугадывая ответ.

Девятов пожал плечами:

- Следствие в итоге постановило, что сам. Вошли в положение, пожалели его жену и дочек. Что ж мы - нелюди, что ли? Но болтали разное… особенно гувернантка их постаралась, подняла шум. Несладко тогда Шелиховым пришлось, что и говорить. А спустя пару недель после похорон матушка твоей графини ни с того ни с сего оставила дочек на попечение дальней родственнице, да и ушла в монастырь. Редко, скажу тебе, светские дамы просто так в господни невесты подаются - обычно, чтобы грехи замолить.

Девятов поднял указательный палец, заостряя важность сего момента.

- Так что, Степан Егорыч, хоть и язык не поворачивается сравнивать Раскатову с ейной матушкой… похоже, травить да стрелять мужей у них семейная традиция.

- В какой монастырь она ушла?

- Ну, этого уж в наших архивах нет, - развел тот руками. - Ушла и ушла - с тех пор уж десять лет о ней ни слуху, ни духу. Но жива, наверное, что ей сделается: ей сейчас сорок шесть должно быть, не больше. Важен сам факт, Степан Егорыч, что Раскатова о монастыре не заикнулась даже.

- Мне нужно знать, в какой монастырь она ушла, - повторил свой вопрос Кошкин.

Он не знал точно, зачем ему мать Светланы, но внезапно овладевшая им уверенность, что прошлое непременно даст ключ к настоящему, не позволила просто отмахнуться от рассказа Девятова.

Кошкин даже вскочил с кресла, не в силах усидеть спокойно, и, пометавшись по кабинету, вдруг вышел вон и скорым шагом направился в архив.

- Хочешь сам на материалы взглянуть? - предугадал его порыв Девятов, поспешивший следом.

Без особенного энтузиазма, но товарищ подал ему не слишком толстую папку с делом, которое, очевидно, уже изучил.

Кошкин торопливо кивнул, благодаря, и принялся перебирать бумаги. Перед тем, правда, бросил взгляд на часы: нахмурился, но решил, что все равно успевает к шести в Ермолино.



***



Сыщики, занимавшие кабинеты на Офицерской улице десять лет назад - в настоящее время никто из них уже здесь не служил - отработали на совесть. Однако дело об убийстве заведено не было: или пожалели Елизавету Шелихову, вдову умершего, или просто не хватило доказательств. Всего было опрошено пятеро свидетелей: гувернантка дочерей, домашняя кухарка, доктор и двое заместителей Шелихова из редакции. Доктор давал крайне осторожные, неопределенные показания и всячески настаивал, что ничего не знает и никого не хочет нечаянно обвинить. Заместители, очевидно приятели покойного Шелихова, рьяно отвергали любые намеки полиции, будто это было убийство - именно их показания Кошкин посчитал самыми четкими и полно изложенными. Кухарка тоже защищала господ, как могла.

Зато показания гувернантки - двадцатитрехлетней этнической немки, девицы по имени Хелена Зойдель - были буквально пропитаны ядом по отношению к Елизавете Шелиховой. Фройляйн Зойдель вполне однозначно винила в хладнокровном убийстве вдову своего хозяина. Более того, меж строчек ее показаний то там, то тут Кошкин натыкался на туманные намеки гувернантки на более тесную дружбу между нею и Шелиховым.

«Связь между молоденькой гувернанткой и хозяином дома… что может быть пошлее? - Кошкин поморщился, собирая прочитанные листки в аккуратную стопку. - Интересно, знали об этом его жена и дочери?»

К папке также был подшит номер литературной газеты «Сириус», пожелтевший от времени. Прищурившись, Кошкин вдруг заострил взгляд на этом названии. Точнее на заглавной букве «С», искусно вписанной в изображение четырехконечной звезды. Кошкина кольнуло, что ему как будто уже приходилось видеть такую букву, точно так же исполненную. Она явно была ему знакома. Должно быть, газета Шелихова вовсе малотиражная, раз и Кошкину довелось когда-то ее читать. Или даже она выходит по сей день… интересно только, кто бы мог ею заниматься после смерти Шелихова?

Заинтересовавшись, Кошкин развернул номер, найдя на последней странице состав редакции в надежде, что отыщет там знакомые имена. И - как ни странно, действительно нашел. Последней в списке из четырех фамилий оказалась некая «Н. Некрасова». Этим же именем было подписано короткое стихотворение на титуле газеты. Кошкин усмехнулся: разумеется, он искал несколько другое… Даме же, очевидно, не давала покоя слава великого поэта, раз она взяла себе подобный псевдоним.

Но машинально Кошкин отметил, что поэт Николай Некрасов - он же редактор другого, куда более популярного журнала «Современник» - действительно водил дружбу с отцом Светланы: на то ссылались его заместители в «Сириусе», когда описывали положительные качества Шелихова. Впрочем, едва ли из этого что-то следует, тем более что Некрасов умер задолго до тех событий…

- Девятов, послушай… - Кошкин закончил изучать бумаги и теперь аккуратно завязывал тесьмы папки, - помимо монастыря мне нужен адрес, где можно найти эту гувернантку. Хелену Зойдель.

Он, было, приготовился уже слушать отповедь, что где же ее найдешь спустя столько лет, и вообще, зачем она Кошкину сдалась. Но Девятов, тяжко вздохнув, лишь полез в карман за своим блокнотом, пролистнул его и принялся диктовать адрес:

- Она и сейчас служит гувернанткой, - пояснил он в ответ на непонимающий взгляд Кошкина, - причем дом здесь, совсем недалеко, в конце Большой Морской улицы. Я и сам хотел к ней заехать. Все же она лучше многих знает свою воспитанницу Раскатову: вдруг расскажет, что твоя графиня еще в детстве развлекалась тем, что котят на куски резала? Это бы нам моментально облегчило работу, согласись?

Но Кошкин не стал соглашаться - ответил лишь красноречивым взглядом, переписал адрес и направился к дверям.

Кошкин уже понял, что непременно опоздает к назначенным шести часам в Ермолино, но чувствовал, что задержаться ему стоит. Впрочем, до нужного дома, где теперь служила гувернанткой фройляйн Зойдель, он, взяв двуколку, добрался минут за десять - а пешком, дворами, вышло бы и того скорее. Однако издали завидев парадный вход нужного особняка, Кошкин резко приуныл.

Большая Морская улица считалась одной из самых фешенебельных в Петербурге, а в таком особняке как этот и вовсе не могли жить обыкновенный смертные… к ним не войдешь так просто, чтобы «задать несколько вопросов».

С четверть часа, а то и больше, Кошкин выхаживал под палящим августовским солнцем вдоль забора и надеялся, что ему повезет: вдруг гувернантка сама выйдет за ворота? Но тщетно. Появилась лишь хорошенькая молодая дама, сразу нырнув в экипаж с гербами на дверцах. Она даже благосклонно улыбнулась Кошкину в ответ на его поклон, но едва ли это была гувернантка. Скорее уж хозяйка дома.

Спустя еще десять минут он заметил, что дворник откровенно косится в его сторону и, если бы не мундир полицейского чиновника на Кошкине, верно, давно бы выгнал взашей. Потому он решился…

В конце концов, хозяйка только что уехала, хозяин, должно быть, с утра на службе - попытаться стоит.

Однако только он сделал шаг, как дверь парадного входа отворилась, и на крыльцо вышла чопорная дама совершенно неопределенного возраста. Судя по иссушенному, подчеркнуто строгому лицу ей можно было дать лет сорок, по тонкому стану - тридцать, а по старомодной старушечьей шляпке и манере рядиться в черное - все шестьдесят. Признаться, сперва Кошкин подумал, что ошибся, и хозяйка дома вот она перед ним, настолько важно держалась сия дама. Но когда следом за ней гуськом вышли три девочки-погодки, и дама неприятным визгливым голосом велела им: