Артур Конан Дойл
В то утро Шерлок Холмс был настроен на философско-меланхолический лад. Его живой, деятельной натуре свойственны были такие резкие переходы.
— Видели вы его? — спросил он.
— Кого? Старичка, который только что вышел от вас?
— Его самого.
— Да, мы с ним столкнулись в дверях.
— И что вы о нем скажете?
— Жалкое, никчемное, сломленное существо.
— Именно, Уотсон. Жалкое и никчемное. Но не такова ли и сама наша жизнь? Разве его судьба — не судьба всего человечества в миниатюре? Мы тянемся к чему-то. Мы что-то хватаем. А что остается у нас в руках под конец? Тень. Или того хуже: страдание.
— Это один из ваших клиентов?
— Пожалуй, что так. Его направили ко мне из Скотленд-Ярда. Знаете, как врачи иной раз посылают неизлечимых больных к знахарю. Они рассуждают так: сами мы ничего больше сделать не можем, а больному все равно хуже не будет.
— Что же у него стряслось?
Аксенов Даниил Павлович. Шаман
Холмс взял со стола не слишком чистую визитную карточку.
— Джозия Эмберли. В прошлом, по его словам, — младший компаньон фирмы «Брикфол и Эмберли», изготовляющей товары для художников. Вы могли видеть эти имена на коробках с красками. Эмберли сколотил небольшое состояние, и, когда ему исполнился шестьдесят один год, вышел из дела, купил дом в Люишеме и поселился там, чтобы насладиться отдыхом после долгих лет неустанного труда. Всякий сказал бы, что этого человека ждет обеспеченная и мирная старость.
— Да, верно.
Глава 1. Болезнь.
Холмc взял конверт, на котором были сделаны его рукой какие-то пометки, и пробежал их глазами.
Осень - неудобное время года. Обманчивое. Если из окна все кажется красивым: разноцветная листва на земле, царственное увядание природы и тому подобная поэтика, то во время прогулки лучше не расслабляться. Обязательно окажешься в грязи.
— Ушел на покой в 1896 году, Уотсон. В начале 1897-го женился. Жена на двадцать лет моложе его, притом недурна собой, если не лжет фотография. Достаток, жена, досуг — казалось бы, живи да радуйся. Но не проходит двух лет, и он, как вы сами видели, становится самым несчастным и убитым созданием, какое только копошится под солнцем.
— Но что случилось?
Однако последнее Станисласу не грозило. Он не мог принимать участие в прогулках по прозаической причине - болел.
— Старая история, Уотсон. Вероломный друг и ветреная жена. У этого Эмберли, насколько можно судить, есть одна-единственная страсть в жизни: шахматы. В Люишеме, неподалеку от него, живет некий молодой врач, тоже завзятый шахматист. Я вот записал его имя: доктор Рэй Эрнест. Эрнест был частый гость в его доме, и если у него завязались близкие отношения с миссис Эмберли, это только естественно — вы согласитесь, что наш незадачливый клиент не может похвастаться внешней привлекательностью, каковы бы ни были его скрытые добродетели. На прошлой неделе парочка скрылась в неизвестном направлении. Мало того, в качестве ручного багажа неверная супруга прихватила шкатулку старика, в которой хранилась львиная доля всех его сбережений. Можно ли сыскать беглянку? Можно ли вернуть деньги? Поглядеть, так банальная проблема, но для Джозии Эмберли — проблема жизненной важности.
Эта болезнь, вероятно, была не смертельной, но внезапной и очень неприятной. Она мешала всему, а особенно работе, на которую удалось только недавно устроиться. Станислас Пенске, инженер по телекоммуникациям, долго искал именно такую. Хорошо оплачиваемую и спокойную. Было очень жаль, что вместо того, чтобы производить приятное впечатление на руководство, он, мужчина двадцати шести лет, вынужден валяться в кровати.
— Как же вы будете действовать?
Его жилище представляло из себя конуру молодого холостяка. Двухкомнатная квартира была завалена хламом и мусором. Старые шкафы, подаренные родителями, выглядели еще более-менее прилично, но вот значительная часть вещей, купленных лично им, пребывала в плачевном состоянии. Разобранные корпуса компьютеров валялись вперемешку с неработающей бытовой техникой. На полу, на диване и стульях, под письменным столом, даже на кухне хранились разнообразные сотовые телефоны, уже давно вышедшие из моды и употребления. Там же находились открытые книги, которые владелец жилища когда-то начинал читать, но потом бросил и забыл закрыть. Возможно, конечно, он собирался к ним вернуться, но просто не получалось снабдить нужную страницу закладкой. А загибать листы и портить книги иными способами Станислас не привык.
Однако этот ужасающий беспорядок мог очень быстро превратиться в относительный порядок, если молодой человек ждал бы какую-нибудь важную для него гостью. Не гостя, а именно гостью. Тогда полезные площади квартиры начинали использоваться на полную катушку. К этим площадям мужчина относил пространство под скрипучим диваном, за коричневыми шкафами и плотными шторами. Они были полезными потому, что под них немедленно запихивался весь хлам, валяющийся в квартире. Десять-пятнадцать минут такой работы буквально преображали дом. Оставалось лишь собрать веником клочья пыли, разбросанные вдоль стен и - дело сделано! Станислас был готов к приему гостьи.
— Видите ли, мой милый Уотсон, при создавшемся положении вещей надо прежде всего решить, как будете действовать вы, если, конечно, вы согласны заменить меня. Вы знаете, что я сейчас всецело занят делом двух коптских старейшин и сегодня как раз жду его развязки. Мне, право же, не выкроить времени на поездку в Люишем, а ведь улики, собранные по свежим следам, имеют особую ценность. Старик всячески уговаривал меня приехать, но я объяснил ему, в чем трудность. Он готов принять вас вместо меня.
Но сейчас он никого не ждал. Просто лежал на кровати, смотрел в потолок и, борясь с апатией, предавался размышлениям. Он думал о том, что, может быть, найдет в себе силы сходить в магазин хотя бы за хлебом и колбасой, и что колбаса уже не будет такой, как в прошлый раз - отлично выглядящей на прилавке, но по вкусу похожей на туалетную бумагу. Ему еще никогда не приходилось есть туалетную бумагу, но почему-то ее вкус он ярко себе представлял. Примерно так же ярко, как секс с какой-нибудь моделью из Playboy, которого у него с означенной моделью еще тоже не было. От гастрономических дум отвлек дверной звонок.
— Я весь к вашим услугам, — ответил я. — Честно говоря, не думаю, чтобы от меня была особая польза, но я рад буду сделать все, что в моих силах.
Поставив на пол босые ноги, Станислас с трудом поднялся и пошлепал к входным дверям. Выйдя из спальни, он оказался в полутемном коридоре, достопримечательностью которого были две вещи: вешалка и большое зеркало. Автоматически бросив быстрый взгляд на себя в зеркало, чтобы столь же автоматически полюбоваться собой (как делают многие мужчины, но не желают в этом признаваться), он разочарованно отвернулся. Его лицо выглядело слегка помятым, а каштановые волосы растрепались. В целом ему не было стыдно за свою внешность. Женщины не находили ее отталкивающей, даже наоборот, некоторые считали его очень привлекательным. Он был счастливым обладателем хорошей фигуры, карих глаз, небольшого носа с заметной горбинкой и слегка пухлых губ. Одна из его подружек с печалью сетовала, что такими замечательными губами ему следовало бы пользоваться гораздо лучше. Он был с ней категорически не согласен.
Вот так и случилось, что в один прекрасный летний день я отправился в Люишем, совсем не подозревая, что не пройдет и недели, как событие, которое я ехал расследовать, будет с жаром обсуждать вся Англия.
Посмотрев в \'глазок\' и увидев знакомую шевелюру, Станислас открыл дверь. Обладатель этой шевелюры, усатый человек небольшого роста с хмурым лицом, молча шагнул через порог. Хозяин дома даже посторонился, чтобы тот не наступил ему на ноги ботинками. Ожесточенно сопя, гость принялся стягивать с себя куртку, которую, однако, очень аккуратно повесил на вешалку. Затем снял ботинки и поставил их мягко и осторожно. Выпрямившись, он недобро зыркнул на Станисласа и спросил, глядя куда-то в сторону:
Лишь поздно вечером я вернулся на Бейкер-стрит с отчетом о своей поездке. Худая фигура Холмса покоилась в глубоком кресле, над его трубкой медленно свивалась кольцами струя едкого табачного дыма, глаза были лениво полузакрыты — можно было подумать, что он дремлет, но стоило мне запнуться или допустить неточность в рассказе, как опущенные веки приподнимались и серые глаза, сверкающие и острые, как рапиры, пронизывали меня пытливым взглядом.
- Ну а сегодня как себя чувствуешь?
— Усадьба мистера Джозии Эмберли зовется «Уютное», — начал я. — Я думаю, Холмс, она возбудила бы ваш интерес. Дом похож па обедневшего аристократа, который вынужден ютиться среди простолюдинов. Вам ведь такие места знакомы: однообразные кирпичные дома, унылые провинциальные улицы — и вдруг прямо в гуще всего этого — такая старинная усадьба, крохотный островок древней культуры и уюта за высокой, растрескавшейся от солнца стеной, испещренной лишайниками и покрытой мохом, стеной, которая…
- Без изменений, Борис. Все так же плохо. Слабость, - ответил тот.
— Без поэтических отступлений, Уотсон, — строго перебил меня Холмс. — Все ясно: высокая кирпичная стена.
- Пошли, послушаю тебя. Посмотрю. Не может быть, чтобы и на этот раз ничего не было. Столько дней прошло!
- А как мои анализы? - робко спросил Станислас, еле поспевая за приятелем, устремившемся в спальню.
Тот остановился так внезапно, что хозяин дома врезался в его спину. Борис, казалось, не обратил на это никакого внимания, и повернувшись лицом к спрашивающему, сурово ответил:
- Норма!
Затем, поворачиваясь, толкнул друга плечом, и, сделав пару шагов, вошел, наконец, в спальню.
- Где мой стетоскоп, который я тут оставил в прошлый раз? - поинтересовался он, оглядываясь по сторонам.
— Совершенно верно. Мне бы не догадаться, что это и есть «Уютною, да благо я спросил какого-то зеваку, который прохаживаются по улице и курил. Высокий такой брюнет с большими усами и военной выправкой. В ответ он кивком указал нужный мне дом и почему-то окинул меня пристальным, испытующим взглядом. Это припомнилось мне немного спустя.
- На тумбочке, под журналом, - сказал Станислас.
Борис тут же направился туда, ухватил за торчащую черную трубку и потянул. Журнал, посвященный компьютерной технике, естественно, упал на пол. Это тоже не обеспокоило гостя. Он быстро размотал стетоскоп, одел его себе на шею и произнес, показывая рукой на кровать:
Едва ступив за ворота, я увидел, что ко мне спешит по аллее мистер Эмберли. Еще утром я заметил в нем что-то необычное, хотя видел его лишь мельком, теперь же, при свете дня, его внешность показалась мне еще более странной.
- Садись и снимай майку.
— Я, разумеется, и сам постарался изучить ее, — вставил Холмс. — Но все-таки интересно узнать, каковы ваши впечатления.
Хозяин дома повиновался. Быстро стянув с себя белую майку, он уселся на кровать.
— Он выглядит так, будто забота в буквальном смысле слова пригнула его к земле. Спина его сгорблена, словно под бременем тяжкой ноши. Однако он вовсе не так немощен, как кажется на первый взгляд: плечи и грудь у него богатырские, хотя поддерживают этот мощный торс сухие, тонкие ноги.
- Не так, - проворчал Борис, - Лицом к окну. Мне неудобно.
— Левый ботинок морщит, правый — девственно гладок.
Станислас тут же развернулся. Гость начал быстро прикладывать трубку к разным областям его спины. Стетоскоп находился в неподвижности буквально пару секунд, потом резко менял свое местоположение.
— Этого я не заметил.
- Дыши! Дыши! Ты дышишь или что?! - раздраженно сопел Борис.
— Вы, разумеется, нет. Зато от меня не укрылось, что у него искусственная нога. Однако продолжайте.
— Меня поразили эта пряди сивых волос, которые змеились из-под его ветхой соломенной шляпы, это исступленное, неистовое выражение изрезанного глубокими морщинами лица.
Пенске изо всех сил старался угодить ему. Но получалось плохо. Впрочем, Станислас бы очень удивился, если бы это удалось сделать. Он знал своего друга, врача Мартова, несколько лет. Тот очень редко бывал доволен хоть чем-нибудь.
— Очень хорошо, Уотсон. Что он говорил?
— Он принялся взахлеб рассказывать мне историю своих злоключений. Мы шли вдвоем по аллее, и я, разумеется, во все глаза смотрел по сторонам. Сад совершенно не ухожен, весь заглох, все растет, как придется, повинуясь велению природы, а не искусству садовника. Как только приличная женщина могла терпеть такое положение вещей — ума не приложу. Дом тоже запущен до последней степени. Бедняга, видно, и сам это чувствует и пытается как-то поправить дело. Во всяком случае, у него в левой руке была толстая кисть, а посреди холла стояла большая банка с зеленой краской. До моего прихода он занимался тем, что красил двери и оконные рамы.
Наконец, оторвавшись от спины, Борис грубо и без предупреждения начал ощупывать шею хозяина квартиры. Потом та же участь постигла область подмышек.
Он повел меня в свой обшарпанный кабинет, и мы долго беседовали. Конечно, он был огорчен, что вы не приехали сами. Он сказал: «Да я и не слишком надеялся, в особенности после того, как понес столь тяжелый материальный урон, что моя скромная особа сможет серьезно привлечь к себе внимание такого знаменитого человека, как мистер Шерлок Холмс».
- Нет, ничего нет, - приговаривал он, - И что это значит?
Я стал уверять его, что финансовая сторона вопроса тут вовсе ни при чем.
Станислас благоразумно промолчал.
- Слабость такая же или нарастает? Потери сознания не было?
«Да, конечно, — отозвался он, — он этим занимается из любви к искусству, но, возможно, в моем деле для него как раз нашлось бы кое-что интересное. Хотя бы в смысле изучения человеческой природы, доктор Уотсон, ведь какая черная неблагодарность! Разве я хоть раз отказал ей в чем-нибудь? Разве есть еще женщина, которую бы так баловали? А этот молодой человек — я бы и к собственному сыну так не относился. Он был здесь, как у себя дома. И посмотрите, как они со мной обошлись! Ах, доктор Уотвон, какой это ужасный, страшный мир!».
- Такая же, - ответил Пенске, - Но как не было потери сознания? Ты сам ведь видел!
- Что, я не могу отличить сон от потери сознания?! - сразу вспылил Борис, отчего его короткие усы затряслись, - Тот случай не был потерей сознания! Это был просто сон!
Хозяин квартиры снова не стал спорить. Если его друг считает, что тогда он просто заснул, сидя на стуле, через секунду после того, как ответил на вопрос Бориса, то это должно быть так. Его приятель врач. Ему виднее.
В таком духе он изливался мне час, а то и больше. Он, оказывается, ничего не подозревал об интрижке. Жили они с женой одиноко, только служанка приходила каждое утро и оставалась до шести часов. В тот памятный день старик Эмберли, желая доставить удовольствие жене, взял два билета в театр Хеймаркет, на балкон. В последний момент миссис Эмберли пожаловалась на головную боль и отказалась ехать. Он поехал один. Сомневаться в том, что это, правда, по-видимому, нет оснований: он показывал мне неиспользованный билет, который предназначался жене.
- У меня еще была пара таких засыпаний, - лишь сказал он, - Вчера вечером и сегодня утром.
— Любопытно, весьма любопытно, — заметил Холмс, слушавший, казалось, с возрастающим интересом. — Продолжайте, Уотсон, прошу вас. Я нахожу ваш рассказ крайне интересным. Вы видели этот билет собственными глазами? Номер места случайно не запомнили?
Гость хмыкнул, срывая с шеи стетоскоп и пытаясь запихнуть его в карман джинсов. Это ему не удалось, трубки не помещались.
— Представьте себе, запомнил, — не без гордости ответил я. — Номер оказался тот же, что был у меня когда-то в школьной раздевалке: тридцать первый. Вот он и застрял у меня в голове.
- Без снов? - спросил он, резко выдергивая из кармана ту часть стетоскопа, которая туда вошла.
— Великолепно, Уотсон! У него самого, стало быть, место было либо тридцатое, либо тридцать второе?
- Почему же без снов? - пожал плечами Станислас, - Все как обычно. Со снами. Теми самыми.
— Ну, конечно, — чуть озадаченно подтвердил я. — В ряду «Б.
- Они не связаны с твоей слабостью, успокойся, - ободрил его приятель, сбрасывая со стула, стоящего у стены, стопку книг и усаживаясь на него, - Это нонсенс. Связи нет.
- Может и нет, но началось-то одновременно, - Пенске облокотился на спинку кровати. Ему было тяжело долго сидеть, ни на что не опираясь.
— Просто прекрасно. Что еще он вам говорил?
- Это ничего не значит. Совпадение.
Станислас снова пожал плечами, промолчав.
— Он показал мне свою, как он выразился, кладовую. Кладовая сама настоящая, как в банке. Железная дверь, железная штора на окне, никаком взломщику не забраться, как он утверждает. Но у жены оказался второй ключ, и она вместе со своим возлюбленным унесла оттуда не много и мало — тысяч семь фунтов в ассигнациях и ценных бумагах.
- А снится тебе что?
— Ценных бумагах? Как же они смогут обратить их в деньги:
- Все то же.
- Что, старик?
— Эмберли сказал, что оставил в полиции опись этих бумаг надеется, что продать их не удастся. В тот день он вернулся из театра около двенадцати ночи и увидел, что кладовая ограблена, дверь и окно открыты, а беглецов и след простыл. Никакого письма, никакой записки — и ни слуху ни духу с тех пор. Он сразу же дал знать в полицию.
- Да. Какой-то старик в странной шубе. Скачет, кричит, требует, чтобы я бежал. Как обычно.
Холмс на несколько минут погрузился в раздумье.
Хозяин дома на миг прикрыл глаза и ему вспомнился последний яркий сон. Он стоял на какой-то белой равнине. Позади не было ничего. Совсем ничего. Пустота. А впереди небо освещалась всполохами. Красными, синими, зелеными - они сливались и разделялись вновь, чтобы слиться снова. Казалось, что их пляска не закончится никогда. На небо было больно смотреть. Станислас прежде думал, что во сне боли не бывает. Он ошибался. Его глаза болели тем сильнее, чем дольше он смотрел на странные всполохи. Все бы еще ничего, но потом, словно ниоткуда, появился старик. Его вид был уже привычен. Шуба белого цвета мехом внутрь без пояса и капюшон, надвинутый на глаза. На лице старика присутствовали длинные редкие усы, но не было даже намека на бороду. Его глаза были узки то ли по причине того, что он принадлежал к монголоидной расе, то ли потому что злобно щурился. Старик никогда не здоровался в снах Станисласа. Его словарный запас вообще был беден. По сути, он слагался из немногих слов, произносимых однако очень громко. Только появившись, старик как правило начинал кричать.
— Вы говорите, он что-то красил в доме. Что именно?
— При мне он красил коридор. А дверь и деревянные части комнаты, о которой я говорил, уже закончил.
- Убирайся, убирайся из большого города! - вопил он.
— Вам не кажется, что для человека в подобной ситуации это несколько необычное занятие?
Его голос был визглив. Словно ржавая пила со стоном вгрызается в прочный ствол дерева, который, очевидно, ей не по зубам.
— «Надо же чем-то занять себя, чтобы сердце не так саднило» — это его собственное объяснение. Разумеется, это странный способ отвлечься, так ведь на то он и вообще человек со странностями. При мне разорвал фотографию своей жены — разорвал яростно, в совершенном беспамятстве, с воплем: «Чтобы глаза мои больше не видели ее мерзкое лицо».
Пенске осознавал себя во сне. Несмотря на необычную обстановку, он нисколько не был испуган. И неизменно отвечал старику:
- Зачем мне убираться? Мне и тут неплохо.
— И это все, Уотсон?
- Ты глупец! - кричал тот ему в ответ, - Молодой глупец! Убирайся!
— Нет, есть еще одна вещь, и она поразила меня больше всего. Обратно я уезжал со станции Блэкхит. Сел в поезд, и только он тронулся, как я увидел, что в соседний вагон вскочил какой-то мужчина. Вы знаете, Холмс, какая у меня память на лица. Так вот, это определенно был тот высокий брюнет, к которому я обратился на улице. На Лондонском мосту я заметил его снова, а потом он затерялся в толпе. Но я уверен, что он меня выслеживал.
- Но зачем? - спокойно спрашивал Станислас, - Да и куда?
— Да-да! — сказал Холмс. — Конечно! Так вы говорите, высокий брюнет с большими усами и в очках с дымчатыми стеклами?
- В лес! В степь! Туда, где нет людей! Иначе погибнешь! Ты молод и глуп! Ты не справишься!
— Холмс, вы чародей. Он действительно был в дымчатых очках, но ведь я об этом не говорил!
- Я не хочу никуда убираться, - бурчал Пенске.
После этого старик исчезал, а сон обрывался.
— А в галстуке — масонская булавка?
Борис был в курсе содержания сна. Его друг рассказывал об этом неоднократно. Мартов неизменно морщился, выслушивая подобное. Его густые сросшиеся на переносице брови от этого становились, казалось, еще гуще и чернее.
— Холмс!
- Не бери в голову, - сказал он в очередной раз, - Тем более, сон не страшен, не мучителен. Пустяк.
- Тебе легко говорить, - пробормотал Станислас, - Самому-то не снятся безумные старики. Да еще среди бела дня.
— Это так просто, милый Уотсон. Впрочем, перейдем к тому, что имеет непосредственное отношение к делу. Должен вам признаться: эта история, на первый взгляд до того простая, что мне вряд ли стоило ею заниматься, с каждой минутой приобретает совсем иной характер. Правда, во время вашей поездки все самое важное осталось вами не замеченным, но даже то, что само бросилось вам в глаза, наводит на серьезные размышления.
- А ночью что? Какие сны ночью видишь? - заинтересовался Борис.
- Да никаких, - хозяин квартиры попытался приподняться, - Сплю как убитый. И дольше бы спал. Слабость такая, что ничего делать не могу.
— Что осталось незамеченным?
- Н-да, странно..., - задумчиво протянул Борис, - Может, тебя к неврологу с этим отправить? Все-таки внезапные засыпания в дневное время....
— Не обижайтесь, дружище. Вы знаете, я совершенно беспристрастен. Вы справились со своей задачей как нельзя лучше. Многие и этого бы не сумели. Но кое-какие существенные частности вы явно упустили. Что думают об этом Эмберли и его жене соседи? Разве это не важно? Какой славой пользуется доктор Эрнест? Что он, и впрямь такой отчаянный ловелас? При вашем врожденном обаянии, Уотсон, каждая женщина вам сообщница и друг. Почему я не слышу, что думает барышня на почте и супруга зеленщика? Как естественно вообразить себе такую картину: вы нашептываете комплименты молодой кельнерше из «Синего якоря», а взамен получаете сухие факты. И все это пропало втуне.
- Отправь уж сразу к психиатру, - криво улыбнулся Станислас, - Такого у меня еще никогда не было. Слишком яркий сон, слишком.
— Это еще не поздно сделать.
- Может по ночам у тебя тоже яркие сны, - резонно заметил Борис, кладя стетоскоп обратно на тумбочку, - Только ты их не помнишь.
- Почему же днем помню? - удивился Пенске.
— Это уже сделано. С помощью телефона и Скотленд-Ярда я обычно имею возможность узнавать самое необходимое, не выходя из этой комнаты. Кстати сказать, полученные мною сведения подтверждают рассказ старика. В городишке он слывет скрягой, с женой был требователен и строг. Что он держал в этой своей кладовой крупную сумму денег — свэтая правда. Правда и то, что доктор Эрнест, молодой холостяк, играл с Эмберди в шахматы, а с его женой, вероятно, играл в любовь. Кажется, все яснее ясного, и больше говорить не о чем, и все-таки… все-таки!..
- От фазы сна зависит, - любезно просветил его приятель, - Просыпаешься в фазу быстрого сна - все помнишь, в другую фазу - можешь все свои сны забыть. Они вообще не нужны, чтобы их помнить.
Из его голоса почти исчезли ворчливые нотки. Было заметно, что он любит делиться своими познаниями.
— В чем же тут загвоздка?
- Как не нужны? Если они есть, значит, в них должен быть смысл?
— В моем воображении, быть может. Что ж, пусть она там и останется, Уотсон. А мы с вами спасемся от серой повседневности этого мира сквозь боковую дверцу — музыку. В Альберт-Холле сегодня поет Карина. Мы как раз успеем переодеться, пообедать и подадимся наслаждению.
Наутро я встал рано, но крошки от гренков и скорлупа от пары яиц на столе свидетельствовали о том, что мой друг поднялся еще раньше. Здесь же, на столе, я обнаружил второпях нацарапанную записку:
- Сразу видно, что говорит технарь, - пробурчал Борис, - Если есть, \'значит, должен быть смысл\'.... Нет никакого смысла! Ты их вообще помнить не должен! А если помнишь, то это - побочный эффект.
- Но ведь существует столько вещей, основанных на снах! - Станислас почувствовал даже некоторый прилив сил, вызванный намечающимся спором, - Неужели они все не нужны тоже?
«Милый Уотсон! Мне хотелось бы навести еще кое-какие справки относительно мистера Джозии Эмберли. Когда я их получу, мы со спокойной душой будем считать это дело законченным, а быть может, и нет. Я только просил бы Вас быть поблизости часа в три, так как не исключено, что Вы мне можете понадобиться.
- Что ты имеешь в виду? - спросил приятель, подозрительно разглядывая сидящего на кровати человека.
Ш. Х.».
- Ну... хотя бы сонники... гадания там... Много случаев, когда сны предсказывают будущее....
Полдня я не видел Холмса, но в назначенный час он вернулся, серьезный, озабоченный, занятый своими мыслями. В такие минуты лучше было к нему не подступаться.
Дальнейшее превысило все ожидания. Борис вскочил, насупился и несколько секунд молчал, плотно сжав губы. Потом вытянул руку вперед и ткнув указательным пальцем в грудь Станисласа, выдавил из себя:
— Эмберли еще не приходил?
— Нет.
- Не-на-ви-жу! Даже не говори мне больше об этом! Технарь он и есть технарь. Хорошее образование, а в башке - бред! Сон отражает лишь прошлое! И - точка!
— Значит, придет. Я его жду.
Пенске уже давно привык к невыдержанности и грубости своего друга. Ему было очень любопытно, как тот работает с больными. Все же врач - профессия, требующая терпения и такта. По крайней мере, с точки зрения неспециалиста в этом вопросе.
Ждать пришлось недолго: старик не замедлил явиться: на хмуром лице его явственно обозначились тревога и недоумение.
- Да ладно тебе, - примирительно произнес он, - Лучше скажи: когда я выздоровлю?
— Я тут получил телеграмму, мистер Холмс, и что-то никак не могу в ней разобраться.
Борис тут же убрал руку. Он повернулся к стетоскопу, снова лежащему на тумбочке, и сообщил своим обычным ворчливым голосом:
Он протянул Холмсу телеграмму, и тот прочел ее вслух:
- Чтобы сказать, когда ты выздоровеешь, нужно знать, чем ты болен. А я пока что не знаю. Если не станет лучше в течение пары дней, то потащу тебя по всем специалистам подряд. Хотя многим из них это не понравится: твои анализы в норме. Даже биохимия и гормоны.
- Но мне же нужно работать, - жалостливо произнес Станислас, - Я уже больше недели болею неизвестно чем. Не могу даже толком в магазин сходить.
«Немедленно приезжайте. Располагаю сведениями вашей недавней пропаже.
- Не переживай, - хлопнул по его плечу Борис, - Я заподозрил в первую очередь... гм, самые неприятные болезни. Похоже, что у тебя их нет, и радуйся. А остальное выяснится. Если нужно что-то купить, скажи мне, я куплю.
Элман. Дом священника».
Он развернулся и направился к выходу.
- Да чего там, - произнес Пенске, пытаясь быстро встать с кровати, - Может быть, сам еще справлюсь.
— Отправлена в два десять из Малого Пэрлингтона, — сказал Холмс. — Малый Пэрлингтон находится, если не ошибаюсь, в Эссексе, недалеко от Фринтона. Что ж, надо ехать, не откладывая. Пишет явно лицо ответственное, как-никак приходский священник. Минуточку — где мой Крокфордnote 1? Ага, вот он: «Дж. К. Элман, магистр искусств, объединенный приход Моссмур — Малый Пэрлингтон». Посмотрите расписание поездов, Уотсон.
- Как знаешь, - голос гостя раздавался уже из коридора, - Кстати, совсем забыл, я же тебе витамины прихватил. Вот они в кармане куртки.
Послышался характерный звук от тряски таблеток в пластиковой банке. Станислас наконец выполз в коридор.
- Я поставлю их на полку, - обращаясь к нему, сообщил Борис, - Принимай каждый день. Если что - звони.
— Ближайший — в пять двадцать с Ливерпуль-стрит.
Белая коробка с витаминами легла на полку для обуви, стоящую рядом с входной дверью.
- Пока, - сказал Станислас, - И спасибо.
— Превосходно. Вам бы тоже лучше съездить с ним, Уотсон. Ему может понадобиться помощь или совет. Ясно, что близится решающий момент в этой истории.
Его приятель ничего не ответил, просто открыл входную дверь, вышел в нее и, не оборачиваясь, взмахнул рукой. Закрыванием двери он себя утруждать не стал, поэтому Пенске отчетливо услышал, как шаги Бориса загрохотали по лестнице.
Наш клиент, однако, не выказывал ни малейшей охоты отправиться в путь.
Хозяин квартиры подошел к двери и захлопнул ее. Каждое движение давалось с трудом. Затем снова направился в спальню, прихватив по дороге сотовый телефон.
Подходя к кровати, он бросил взгляд на книги, которые Борис сбросил со стола. Они валялись хаотично на полу, что резало глаза Станисласу. Несмотря на кажущийся разгром в комнате, с его точки зрения, книги лежали не так, как надо. Действительно, он ведь их не положил, а они упали сами. Это был непорядок. Разумеется, подобное Пенске стерпеть не мог. Он наклонился, чтобы собрать книги и положить обратно на стул.
— Но это же совершенная нелепость, мистер Холмс, — сказал он. — Что может знать о случившемся этот человек? Напрасная грата времени и денег.
Одна из них так и осталась в его руках. Незабвенная книга про мушкетеров. Он ей зачитывался в детстве. Чаще всего - когда болел. Тогда у него было много свободного времени: не нужно посещать школу и нельзя ходить гулять. Мама ухаживала за ним: готовила еду, напоминала, что пора пить лекарства, следила за его температурой. Он обычно лежал на подушке, которую ставил намеренно высоко, почти вертикально, и читал, читал, читал. Воспоминания навалились на него своим неосязаемым весом. Эх, как много бы он дал сейчас, чтобы вернуться в то время. Валяться на кровати с небольшой простудой, слышать, как мама звенит тарелками на кухне, ждать прихода отца с работы. Это была идиллия, которую он тогда нисколько не ценил.
— Если б ему не было что-то известно, он не стал бы посылать вам телеграмму. Немедленно сообщите ему, что выезжаете.
— Я, вероятно, все-таки не поеду.
Даже не вполне отдавая себе отчет в том, что делает, он потащил книгу о мушкетерах на свое лежбище. Возможно, Станислас чувствовал себя настолько плохо, что ему неосознанно захотелось снова окунуться в то время. Хотя бы частично, листая страницы знакомой книги, прихваченной в числе многих других вещей из родительского дома.
Холмс принял самый суровый вид, на какой был способен.
Он устроился поудобней и открыл толстый том. Шорох страниц всколыхнул что-то, но это было все еще не совсем то. Молодой человек продолжал переворачивать их. Остались позади первая глава, вторая.., но чувство, к которому он стремился, не приходило. Станислас осознавал, что до сих пор очень хорошо помнит текст. И, конечно, никогда не сможет забыть сюжет. Скорее всего, именно поэтому ему не удавалось сосредоточиться на книге. Он просто слишком хорошо ее знал: воспоминания опережали чтение. Листая страницы, никак не мог вжиться в них, хотя ему очень хотелось. Промучившись несколько минут, Пенске со вздохом положил книгу рядом на кровать. Сдаваться он не собирался, но решил кратковременно отвлечься, сделав один звонок, ради которого взял с собой телефон.
— И у полиции и у меня, мистер Эмберли, создастся самое неблагоприятное впечатление, если вы откажетесь воспользоваться возможностью, которая сама идет к вам в руки. Нам может показаться, что вы не слишком заинтересованы в успешном исходе расследования.
Это был небольшой аппарат темно-синего цвета и строгих очертаний. Дизайн нравился Станисласу. По сути, только из-за него он приобрел этот телефон. Тот редкий случай в его жизни, когда он задвигал чувство практичности под напором чувства эстетики. Подняв крышку устройства, Пенске начал набирать номер. Подсвечивающиеся кнопки приветливо \'звякали\' в ответ на каждое прикосновение. Этот номер он специально не заносил в память. Неизвестно почему, но ему всегда нравилось набирать его своими руками каждый раз. Так и сейчас, закончив набор, он нежно поднес трубку к уху. Еще звучали гудки, но на его лице уже появилась улыбка. Она появлялась каждый раз, когда он звонил по этому номеру. Даже несмотря на то, что был не в самых близких отношениях с человеком, которому номер принадлежал.
Это предположение, видимо, привело нашего клиента в ужас.
Внезапно гудки сменились щелчком. Станислас поймал себя на мысли, что очень ждал этот щелчок.
— Господи, если вы так на это смотрите, я непременно поеду! — воскликнул он. — Просто на первый взгляд глупо рассчитывать, что этот пастор что-нибудь может знать. Но раз вы так считаете…
- Алло, - сказал приятный женский голос.
- Хелена? - Пенске понял, что вдруг охрип. Он быстро прочистил горло и продолжил, - Привет!
— Да, считаю, — многозначительно сказал Холмс, и вопрос был решен. Прежде чем мы вышли из комнаты, Холмс отвел меня в сторону и дал краткое наставление, из которого видно было, что он придает серьезное значение этой поездке.
- А, привет, - ответила собеседница. Молодой человек услышал некоторую радость в ее интонациях. Хотя, возможно, ему просто почудилось, потому что он очень хотел именно это услышать.
— Во что бы то ни стало, — сказал он, — проследите за тем, чтобы он действительно поехал. Если он, паче чаяния, улизнет или вернется с дороги, бегите на ближайший телефон и передайте мне одно-единственное слово: «Удрал». Я распоряжусь, чтобы мне сообщили, где бы я ни находился.
- Как дела?
- Хорошо. А как твои?
До местечка Малый Пэрлингтон не так-то просто добраться: оно расположено на боковой ветке. От дороги у меня остались не слишком приятные воспоминания: погода стояла жаркая, поезд полз медленно, мой попутчик был угрюм и молчалив и если раскрывал рот, то лишь затем, чтобы отпустить язвительное замечание насчет того, в какую пустую затею мы ввязались. Когда мы, наконец, сошли с поезда, пришлось ехать еще две мили до пасторского дома, где нас принял в своем кабинете представительный, важный, слегка напыщенный священник. Перед ним лежала наша телеграмма.
- Тоже хорошо. Ко мне заходил приятель, принес ви..., - Станислас осекся, мысленно помянув недобрым словом банку с витаминами, - Принес вино, мы с ним долго говорили о снах. Представляешь, он в них разбирается.
— Итак, джентльмены, чем могу быть полезен? — спросил он.
- О снах? Это интересно. Что о них говорили?
— Мы приехали в ответ на вашу телеграмму, — объяснил я.
- Как с их помощью предсказывать будущее.
- Ого. И как же?
— Телеграмму? Я никакой телеграммы не посылал.
- Мой приятель считает, что каждый сон имеет значение. Главное - правильно интерпретировать, и знание о будущем открыто.
— Я говорю о телеграмме, которую вы прислали мистеру Джозии Эмберли, насчет его жены и денег.
- Он действительно такой специалист?
— Если это шутка, сэр, то в весьма дурном вкусе, — сердито сказал пастор. — Я никогда не слышал про джентльмена, чье имя вы назвали, и никому не посылал телеграммы.
- Конечно! Лучший из лучших. Он меня многому научил.
Мы с Эмберли обменялись удивленными взглядами.
- Станислас, сейчас у меня мало времени, я ведь на работе, но ты можешь проводить меня сегодня. Я заканчиваю в восемь. Тогда все и расскажешь.
— Быть может, произошла ошибка, — настаивал я. -\'У вас случайно не два прихода? Вот телеграмма, подпись — «Элман», адрес — «Дом священника».
Пенске бы отдал все на свете, чтобы услышать эту фразу дней десять назад, когда он был еще в состоянии выполнить просьбу девушки. Она встречалась с ним редко. Не чаще раза в месяц. Молодой человек понимал, что несмотря на то, что ухаживает за ней больше года, он у нее отнюдь не на первом месте в списке поклонников. Если бы он только знал, что она предложит проводить ее сегодня, то ни за что бы не позвонил!
— Здесь только один приход, сэр, и только один пастор. Что же до вашей телеграммы, то это возмутительная фальшивка, происхождением которой непременно займется полиция. А пока не вижу причин затягивать далее нашу беседу.
- Почему ты молчишь? - в голосе девушки послышалось нетерпение, - Алло? Ты здесь?
Так мы с мистером Эмберли очутились на обочине дороги в деревушке Малый Пэрлингтон, захолустнее которой, наверное, не сыскать во всей Англии. Мы направились на телеграф, но там было уже закрыто. К счастью, в маленькой привокзальной гостинице оказался телефон, и я связался с Холмсом, который был удивлен не меньше нас, узнав об исходе нашей поездки.
- Да, здесь. Прости, Хелена, но сегодня я не могу. Рад бы, но не могу.
- Ладно, нет проблем, - собеседница говорила на градус холоднее, чем обычно, - Мне пора работать. Пока!
— Поразительно! — сказал далекий голос в трубке. — В высшей степени странно! Я очень боюсь, милый Уотсон, что сегодня обратного поезда уже нет. Сам того не желая, я обрек вас на муки захолустной гостиницы. Но ничего, Уотсон, зато вы побудете на лоне природы. Природа и Джозия Эмберли — вы сможете вполне насладиться общением с ними. — Я услышал его суховатый смешок, прежде чем нас разъединили.
- Пока, Хелена!
В трубке раздавались частые гудки. Станислас даже не был уверен, что она услышала его прощальную фразу. Он вздохнул. Судя по всему, день сегодня не задался. Он чувствовал себя в высшей степени несчастным.
Я очень быстро убедился, что мой попутчик недаром слывет скрягой. Сначала он сетовал на дорожные расходы, настоял, чтобы мы ехали третьим классом, а теперь шумно возмущался тем, что придется платить еще и за гостиницу. Когда на другое утро мы наконец прибыли в Лондон, трудно сказать, кто из нас был в худшем расположении духа.
Его рука, механически перебирающая одеяло, натолкнулась на отложенную книгу. Покачав головой и постаравшись выбросить произошедшее из своих мыслей, он снова принялся за чтение, легко найдя место, на котором остановился.
— Советую вам зайти по дороге на Бейкер-стрит, — сказал я. — Мистер Холмс, возможно, захочет дать какие-то новые указания.
Теперь уже он не вспоминал содержание романа - размышления иного рода одолевали его. Они были о Хелене. Не думать о ней не получалось. Глаза смотрели на текст книги, руки переворачивали страницы, но мысленно он был с этой девушкой, вспоминая ее смех и ласковый взгляд, который так редко бывал обращен к нему.
— Если в них столько же проку, сколько в старых, они не многого стоят, — злобно огрызнулся Эмберли. Тем не менее он последовал за мной. Я заблаговременно уведомил Холмса телеграммой о времени нашего приезда, но он оставил нам записку, что уехал в Люишем и будет дожидаться нас там. Это была неожиданность, а еще большая ждала нас в гостиной нашего клиента: Холмс оказался не один. Рядом с ним сидел строгий мужчина с непроницаемым лицом — брюнет в дымчатых очках и с большой масонской булавкой в галстуке.
Станислас не знал, сколько времени он провел за этим своеобразным чтением. Очевидно, что книга не выполнила возложенной на нее функции, не вернула его чувства к детским годам, но лишь мешала думать о самом важном для него человеке. Он уже хотел было решительно и окончательно отложить книгу в сторону, как что-то произошло.
— Это мой друг мистер Баркер, — представил его Холмс. — Он тоже занимался вашим делом, мистер Джозия Эмберли, хотя и независимо от меня. Но оба мы хотим задать вам один и тот же вопрос.
Мистер Эмберли тяжело опустился на стул. Он почуял недоброе. Я понял это по тому, как у него забегали глаза и судорожно задергалось лицо.
Его глаза закрылись помимо его воли. Голова опустилась на подушку. Сначала молодой человек подумал, что проваливается в один из своих внезапных и уже обычных снов, но почти сразу понял, что все не так. Это действительно был сон, но он отличался от предыдущих. Как только ощущение реальности оставило Пенске, он осознал себя в другом месте. Место отличалось от всего, где он бывал ранее, как во сне, так и наяву. Станисласу казалось, что он все еще находится в комнате... точнее, внутри скелета комнаты. Создавалось впечатление будто какой-то художник сделал набросок стен, потолка, пола, всего дома в целом, а некий безумный строитель сумел это воспроизвести в жизни. Комната была и не была. Она состояла из пересекающихся небрежных линий, обозначающих углы. Точно так же выглядели и предметы обстановки. Напротив стоял словно нарисованный карандашом шкаф, а сам Станислас лежал на такой же нарисованной кровати. К его удивлению, он точно знал, что все еще лежит там, но сам себя не видел. Не видел ни рук, ни ног... ничего, что видит обычно нормальный человек. Возникало странное ощущение, словно он воспринимает нарисованную комнату и предметы обстановки всем своим телом. Пенске никогда не думал, что можно смотреть всей поверхностью тела. Он чувствовал одновременно все: то, что сзади, спереди, по бокам, сверху и снизу. Более того: он мог видеть сквозь серое подобие стен. За этими стенами мелькали какие-то неясные тени. Они были быстры, не предоставляя ни малейшей возможности рассмотреть себя.
— Какой вопрос, мистер Холмс?
Пенске как губка впитывал новые ощущения. Его чувство времени, даже если оно и было, дало сбой еще до того, как он погрузился в сон. Разглядывая нарисованную комнату, он мог провести пять минут, а мог - и целый час. Однако новизна не утомляла. Станислас был способен еще долго любоваться окружающим. Но его внимание отвлекла очередная тень. Она не только появилась слишком близко от его комнаты, но, постоянно бросаясь в разные стороны, постепенно приближалась к ней. Несмотря на то, что тень подходила все ближе и ближе, не было никакой возможности рассмотреть ее. Казалось, что она вращается вокруг своей оси. Точнее - вокруг всех своих возможных осей одновременно. Тень представляла из себя сгусток непрерывно двигающегося темно-серого тумана. Внимание Пенске сосредоточилось лишь на ней. Он видел, как она подплывает к нему. Вот тень достигла стен его комнаты, преодолела их без всякой задержки, приблизилась еще немного, метнулась в сторону, приблизилась опять. Скоро, даже очень скоро, она подлетела вплотную к кровати. Станислас не сводил с нее глаз, если, конечно, у него они были в данный момент. Тень немного повисела рядом с кроватью, а потом, совершив резкий прыжок, вместилась в него. Пенске знал, что это слово - единственно верное. \'Вместилась\'. Не вошла в него, не совместилась с ним, а именно \'вместилась\'. Впрочем, это знание пришло последним. Сон прервался. Но не сон вообще, а сон о серой нарисованной комнате и быстрых тенях. Станислас вновь очутился в привычной обстановке - на белом поле, где небо покрыто всполохами. И старик не заставил себя ждать. Он появился немедленно в своем странном одеянии, белой шубе мехом внутрь, расшитой какими-то узорами. Его вид был, как обычно, грозен и нелеп.
— Только один: куда вы дели трупы?
- Глупец! Ты не послушал меня! - загрохотал он, - Ты не сбежал!
Эмберли с хриплым воплем вскочил на ноги, судорожно хватая воздух костлявыми руками. Рот у него открылся; он был похож сейчас на какую-то жуткую хищную птицу. В мгновение ока Джозия Эмберли предстал перед нами в своем истинном обличье: злобным чудовищем с душой, такой же уродливой, как тело. Он рухнул обратно на стул и прикрыл рот ладонью, как бы подавляя кашель. Холмс, словно тигр, прыгнул на него и вцепился ему в глотку, силой пригнув его голову вниз. Из разомкнувшихся в удушье губ выпала белая таблетка.
- Нет, не сбежал, - согласился Станислас, по-прежнему не ощущая никакого страха перед этим стариком.
— Не пытайтесь сократить себе путь, Джозия Эмберли. Дела надо делать пристойно и в установленном порядке. Что скажете, Баркер?
- Да и зачем бежать? Мне непонятно, - добавил он.
— Я оставил кэб у ворот, — отозвался наш немногословный знакомец.
- Глупец! - повторил старик. Его слова буквально вибрировали в воздухе, - Твои дни сочтены! Ты сам выбрал свою судьбу! Но тебе повезло в одном! В Первом!
— До участка всего несколько сот ярдов. Отправимся вдвоем. Вы можете остаться здесь, Уотсон. Я вернусь через полчаса.
- В первом? - переспросил Пенске.
В мощном теле старого москательщика таилась львиная сила, но в руках таких опытных конвоиров он был беспомощен. Как он ни извивался, стараясь вырваться, его втащили в кэб, и я остался нести одинокую вахту в этом зловещем доме. Но и получаса не прошло, как вернулся Холмс в сопровождении молодого, щеголеватого инспектора полиции.
- В Первом, - эхом отозвался старик, - Твой Первый - Воин! Он поможет тебе прожить чуть дольше!
— Я оставил Баркера завершить все формальности, — сказал Холмс. — Вы ведь в первый раз видите Баркера, Уотсон. Это мой ненавистный соперник и конкурент с того берега Темзы. Когда вы упомянули про высокого брюнета, мне уже нетрудно было довершить картину. У него на счету не одно удачное дело, верно, инспектор?
— Да, он не раз встречался на нашем пути, — сдержанно отозвался инспектор.
— Не отрицаю, он использует недозволенные методы, как и я сам. Недозволенное, знаете, порой очень выручает. Вам, например, с вашим непременным предупреждением: «Все, что бы вы ни сказали, может быть использовано против вас», — ни за что не удалось бы фактически вырвать у этого прохвоста признание.
Глава 2. Француз.
— Быть может, и так, мистер Холмс. Но мы все равно добиваемся своего. Неужели вы думаете, что мы не составили собственного мнения об этом деле и не настигли бы преступника? Вы уж извините, но как нам не чувствовать себя задетыми, когда вы с вашими запретными для нас методами вырываетесь вперед и пожинаете все лавры!
— Ничего подобного не произойдет, Маккиннон. Обещаю вам, что с этой минуты я буду держаться в тени, а что касается Баркера, он делал лишь то, что я ему указывал.
Пробудившись, Станислас еще некоторое время лежал, размышляя о странном сне. Ничего подобного с ним еще никогда не было. Обычно сны вспоминаются фрагментарно, причем часто создается впечатление, что пытаешься вспомнить что-то, что видел словно через густой туман. Образы, сохранившиеся в памяти, расплываются, подменяясь сходными воспоминаниями, взятыми из реальной жизни. Этот сон, как и предыдущие, был исключением. Пенске помнил совершенно все до мельчайшей черточки, пусть даже и нарисованной \'карандашом\'. Интересно, что во время сна он не испытывал сильных эмоций. Случись с ним такое в настоящей жизни, несомненно, результатом была бы паника. Но в том сне все эмоции были почему-то приглушены. Такое бывает, когда человек наблюдает за чем-то далеким, что никак не касается ни его лично, ни близких ему людей. Причем, человек твердо знает, что не касается не только сейчас, но и не коснется в дальнейшем.
Инспектор заметно повеселел.
— Это очень благородно с вашей стороны, мистер Холмс. Для вас осуждение и похвала значат очень мало, а ведь мы совсем в другом положении, особенно когда нам начинают задавать вопросы газетчики.
Подумав некоторое время, Станислас пришел к выводу, что все равно ничего не понимает. По крайней мере, сейчас. Что это за сны? Почему они стали приходить к нему так внезапно? Есть ли связь между ними и его странной слабостью? Он не знал. Однако, размышляя обо всем этом, почувствовал, что очень проголодался. Это было хорошо и плохо одновременно. Хорошо - потому, что всю последнюю неделю есть не хотелось совершенно, а плохо - потому, что еды в доме нет, нужно идти в магазин. Пенске не был уверен, что сможет добраться до магазина в его состоянии.
— Совершенно справедливо. Но так как задавать вам вопросы они наверняка будут в любом случае, то не мешает иметь наготове ответы. Что вы скажете, например, если какой-нибудь смышленый и расторопный репортер спросит, какие именно улики пробудили в вас подозрение и в конце концов дали возможность установить подлинные факты?
Он попытался сесть в кровати. К изумлению, это легко удалось. Он больше не чувствовал слабости! Обрадовавшись, Станислас быстро соскочил с кровати и встал на ноги. Да, все верно. Слабости больше нет. Его тело было послушно так же, как и прежде. Для того, чтобы развеять всякие сомнения, он присел пару раз, а потом, опустившись на пол, сделал несколько отжиманий. Все было в полном порядке. Он снова мог бегать, прыгать, ходить по магазинам и... провожать Хелену.
Инспектор замялся.
Мысль о девушке мелькнула в голове сразу же, когда он понял, что слабость исчезла. Метнувшись к телефону, Станислас взял его в руки и поднял крышку. На губах мужчины уже появилась привычная легкая улыбка, когда он начал набирать номер, чтобы сообщить Хелене, что все в порядке. Он уладил дела и теперь может проводить ее. Кнопки снова приятно зазвенели, но, начав набирать номер, Станислас остановился. Помедлив пару секунд, он снова захлопнул крышку и положил телефон на тумбочку. У него не было никакой уверенности, что слабость не вернется опять. А если это случится, то хорош же он будет! Одно дело - просто не согласиться на встречу (мало ли какие у него могут быть планы, начиная от посещения дня рождения любимой бабушки). Но совсем другое - отказаться от уже повторно согласованного свидания с девушкой, которая и так идет на встречи с ним нечасто. Будь отношения с Хеленой устойчивые, это не обеспокоило бы его так сильно. Но сейчас следовало соблюдать осторожность.
Решив немного подождать с общением по телефону, Станислас начал собираться в магазин. Температуру на улице он привык определять очень просто - с помощью высунутой в форточку руки. Так сделал и на этот раз. Погода требовала куртки. Это было хорошо. У Пенске оставалась лишь одна выглаженная рубашка, которую он хотел приберечь на какой-нибудь крайний случай. Поэтому сняв с вешалки чистую, но мятую после стиральной машины рубашку, он надел ее на себя. Под вязаным жилетом и демисезонной курткой она все равно не будет заметна.
— Подлинными фактами мы пока что не располагаем, мистер Холмс. Вы говорите, что арестованный в присутствии трех свидетелей покушался на самоубийство и тем самым фактически признал себя виновным в убийстве своей жены и ее возлюбленного. Вам известны еще какие-нибудь факты?
Одеваясь, он продолжал радоваться тому, что слабость исчезла. Все еще переполняемый эмоциями, выскочил на лестничную площадку, захлопнул дверь и вскачь понесся вниз. Станислас жил на четвертом этаже, поэтому принципиально не пользовался лифтом. Он редко занимался в тренажерном зале и считал, что постоянные восхождения на свой этаж могут это хоть как-то компенсировать.
— Вы отдали приказ произвести обыск?
Достигнув двери подъезда, Станислас резко сбавил скорость. Он уже давно не походил на мальчика. В его возрасте, пусть все еще молодом, бегать по улицам без существенных причин как-то неприлично.
— Сейчас прибудут три полисмена.
— Тогда скоро в вашем распоряжении будет самый бесспорный из всех фактов. Трупы, несомненно, где-то поблизости. Осмотрите погреба и сад. На то, чтобы проверить наиболее подозрительные места, вам потребуется не так уж много времени. Дом старый, водопроводные трубы новые. Где-то должен быть заброшенный колодец. Попытайте счастья там.
Неторопливо выйдя на улицу, Пенске направился в сторону магазина. Тот располагался неподалеку. Нужно было сразу повернуть налево, выйти со двора, свернуть еще раз налево и идти два квартала. Магазин будет там.
— Но как вы обо всем узнали? И как он это сделал?
Станислас жил в старом городе. Так назывался центр столицы. Многие здания, расположенные там, были построены не один век назад. Их архитектура довольно сходна. Трех-четырехэтажные дома из старинного красного кирпича были отделены друг от друга небольшими двориками-парками. Их крыши иногда заканчивались прямоугольными башенками с округлыми куполами. На многих, кто был знаком с западно-европейским и восточно-славянским стилями, их смешение производило глубокое впечатление. Но это было обычно для Рушталя, государства с богатой историей, которое располагалось в Восточной Европе и граничило с Украиной, Польшей и Словакией.
Молодой человек шел широким шагом. Он привык ходить именно так. Его скорость возрастала, но одновременно с этим не создавалось впечатления, что он куда-то торопится. На тротуаре было много упавшей листвы. Город содержался в чистоте, но огромное количество деревьев, растущих между пешеходными дорожками и проезжей частью, давало о себе знать во время листопада.
— Сначала я расскажу, как он это сделал, а уж потом дам объяснение, на которое вправе рассчитывать и вы и в еще большей степени мой долготерпеливый друг, оказавший мне неоценимую помощь. Но прежде всего мне хотелось бы дать вам представление о том, каков склад ума этого человека. Он очень необычен — настолько, что преступника, по всей вероятности, ждет не виселица, а Бродмурnote 2. Эмберли в избытке наделен такими чертами натуры, которые в нашем представлении гораздо более свойственны средневековому итальянцу, нежели англичанину наших дней. Это был жалкий скупец, он так замучил жену своим крохоборством, что она стала легкой добычей для любого искателя приключений, каковой и не замедлил явиться в образе этого медикуса-шахматиста Эрнеста. Эмберли играл в шахматы превосходно — характерная примета человека, способного замышлять хитроумные планы, Уотсон. Как все скупцы, он был ревнив, и ревность переросла у него в манию. Были на то основания, нет ли; но он заподозрил измену. Он задался целью отомстить и принялся с дьявольской изобретательностью строить план мести. Подойдите-ка сюда!
Магазин уже был неподалеку, но пройдя первый квартал, Станислас сбился с шага. Он знал, что если повернуть направо и пройти еще немного, то окажешься напротив белого мраморного здания библиотеки им. М.В. Ломоносова, самой большой библиотеки в стране. Согласно истории, выдающийся ученый некоторое время жил в Мактине, столице Рушталя. Причем, по крайней мере, дважды. По пути из России в Германию и обратно. Город очень гордился этим фактом. Даже старинный ветхий дом, в котором останавливался знаменитый гость, тщательно реставрировался и обновлялся из года в год. Но, конечно, не это заставило Пенске сбиться с шага. Дело в том, что в библиотеке работала Хелена. По сути, Станислас познакомился с ней именно там.
Молодой человек приложил некоторые усилия для того, чтобы продолжать двигаться в сторону магазина, а не свернуть к библиотеке. До восьми, в любом случае, было еще далеко. Он прошел еще один квартал, огибая многочисленных прохожих, и, наконец, достиг здания, снабженного веселыми оранжевыми вывесками. \'Фудмаркет: хорошая еда по низким ценам\' гласили они. Станислас не стал разглядывать вывески: он уже видел их много раз.
Уверенно, словно это был его собственный дом, Холмс повел нас по коридору и остановился у открытой двери кладовой.
Уже собираясь войти в огромные распахнутые настежь двери магазина, Пенске вдруг остановился. Странная фигура привлекла его внимание. Около входа, рядом с небольшой колонной, поддерживающей козырек над витриной, стоял человек. Его одежда была в высшей степени необычной. Станисласу пришла в голову мысль, что, возможно, где-то снимается кино, или человек пришел из театра, который тоже находится неподалеку. Тот был одет как средневековый французский дворянин. По крайней мере, Пенске представлял себе средневековых французских дворян именно так. На голове человека красовалась шляпа с роскошным бело-красным пером, а куртка с однорядными серебристыми пуговицами и вплетенными в черную ткань золотыми нитями плотно обхватывала тело. На ногах незнакомца были чулки и ботфорты. Сбоку висела шпага, держась на кожаной перевязи. Все, от воротничка и до манжет, было покрыто кружевами. Его одежда выглядела очень добротной. Станислас даже признался себе, что рассматривает ее с большим удовольствием. Он не ожидал, что в мастерских кинематографа могут делать столь красивые и качественные вещи. Оторвав взгляд от одежды незнакомца, Пенске заметил, что тот смотрит прямо на него. Его узкое лицо украшали изящные напомаженные русые усики, глаза смотрели прямо и спокойно, на губах, казалось, притаилась усмешка. Перехватив взгляд Станисласа, незнакомец внезапно отсалютовал ему, приложив к шляпе указательный и средний пальцы, сложенные вместе.
— Фу! Как ужасно пахнет краской! — воскликнул инспектор.