– Это Катина бабушка, Лидия Яковлевна.
– Очень приятно, Лидия Яковлевна, – нагло соврала Наталия Борисовна, – тогда вот эту информацию вам придется передать вашей внучке самостоятельно и лично: похороны Ирины Королевой состоятся послезавтра, в пятницу. В девять утра от школы будет организован автобус, который отвезет всех желающих на прощание на кладбище. Передадите? В эту пятницу, запомнили? Девочки вроде как дружили, Катерина должна об этом событии знать. Хотя хоронить таких людей на кладбище не положено. Понимаете, о чем я? – И, не дав опомниться, быстро попрощалась и моментально повесила трубку.
Лидке понадобилось время, чтобы хоть немного постараться прийти в себя, она даже не вполне еще осознала, что именно произошло. На дворе у какой-то машины громко заорала сигнализация, эти истошные звуки в последнее время стали привычным городским фоном. Похороны? При чем тут наша Ирка и чьи-то похороны? Лидка все никак не отдавала себе отчет в том, что сказала ей сейчас эта бесчувственная тетка. При чем тут Ирка?.. С Иркой вообще никакой связи быть не может. Ну не может быть такое, это точно ошибка… Лидка сидела у телефона с трубкой в руках, все еще не решаясь ее повесить, чтобы вконец не обрубить ту мизерную возможность какой-то ошибки, которая, как ей казалось, могла оставаться, пока этот страшный разговор еще не закончен. Трубка безлико и раздражающе гудела, Лидка нашла в себе силы и положила ее дрожащей рукой на телефон. Потом спохватилась, открыла телефонную книжку и набрала Лену, еще одну Катину школьную подругу, с которой пути хоть давно и разошлись, но на горизонте она все еще иногда маячила.
– Леночка, здравствуй. – Лидка сама не узнала своего голоса, так глухо и безжизненно он зазвучал. Лена же Лидию Яковлевну признала сразу и, не дожидаясь вопросов, рассказала все, что знала сама, выспрашивать не пришлось. Подробностей не было ни у кого в классе, по слухам, Ирка просто пришла к своему молодому человеку на съемную квартиру, а минут через десять, громко распахнув дверь его балкона, бросилась с шестого этажа. Умерла мгновенно, не дождавшись скорой. Родители на этот раз были в городе, приехали, бедные, увидели огороженное милиционерами место, обоим стало плохо. Началось разбирательство. Больше ничего пока не известно. Какой-то ужас, добавила Лена, Ирка не могла так поступить, это совсем было не в ее характере. Все, что угодно, но только не это.
«Наверное, поэтому химичка и сказала, что “таких” не хоронят… Бедная девочка, как же было можно так с собой поступить? С собой, с родителями, с Катюлей, со всеми нами… Какое безмерное несчастье… А как ей шла жизнь! Как она умела прекрасно это делать раньше – жить! И вот на тебе… Наверное, была слишком уж веская причина, ведь от жизни надо получать удовольствие, иначе она теряет всякий смысл. Видимо, смысл жизни в эту минуту был утерян и у нее не хватило сил дождаться следующей…»
Лидка так и осталась сидеть на кухне около самого телефона. Сидела отрешенно, не могла встать, чего-то, видимо, ждала. Чего? Найти в себе силы, чтобы пойти заниматься домашними делами? Сил не было и в помине, ноги словно отказали, ей и пошевельнуться было трудно, застыла как муха в янтаре. Или ждала, что раздастся еще один звонок о том, что все это чудовищная ошибка, что Ирка жива, просто в больнице и в скором времени поправится или что вообще это была совсем не она, а все это сон, страшный сон. Или кто-то посоветует, что ей теперь делать, даст инструкцию по выживанию выживших, тех, кто ее любил, а теперь осиротел.
Часы на стенке тикали невозможно громко, отсчитывая каждую прожитую секунду, словно кто-то бил молотом по наковальне. День за окном угасал, темнел, так и не увидев солнца. Ветер из открытой форточки отчаянно пытался расшевелить легкую кухонную занавеску, и она в конце концов поддалась, зацепившись за открытую дверцу шкафчика, а потом так и осталась несуразно и коряво висеть. Лидка сидела, слегка раскачиваясь, и привычно гладила больные натруженные колени. Она плакала. Беззвучно и горько. Слезы нахлынули изнутри, начав обливать ее по-настоящему больное и израненное жизнью сердце – на его долю много чего пришлось. Лидке показалось, что она задыхается и что ее легкие тоже заполнены слезами. Она забулькала, закашлялась, пытаясь перехватить дыхание, но оно совсем сбилось, а сердце принялось постепенно наливаться горечью и жаром, словно его медленно опускали в кастрюлю с закипающим маслом. Утонув в горе, сердце непривычно и пугающе стало замедлять ход. Слезы, заполнив все внутри, стали наконец изливаться наружу. Просто шли из глаз, стекали по щекам и падали на фартук в том месте, где трепетало удивленное жизнью Лидкино сердце. Его сильно передернуло, словно перевернуло, и оно громко и неровно забилось, совершенно сбившись с ритма, то спеша, то приостанавливаясь, не в состоянии попасть обратно в привычный ход. Лидка вдруг сильно испугалась и начала инстинктивно растирать себе грудь, по-старушечьи приговаривая:
– Господи, горько-то как, Господи… Ничего, дай Бог, выдержим, ничего… – И быстро приглушенным голосом вдруг зачитала свою любимую молитву на все случаи жизни, чтобы несчастной Ирке помочь там, где в полной неизвестности мечется ее бедная неприкаянная душа, и чтобы и себе тоже попытаться отложить путь в Царствие небесное: – Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою, Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего, яко Спаса родила еси душ наших. Аминь.
Читала и читала, не останавливаясь, долго, торопливо, словно могла не успеть. Ей и казалось, что не успевает, что еще чуть-чуть – и произойдет что-то неизбежное и она не должна этого допустить. Все сейчас было в ее руках, но что именно, она не понимала. Нескончаемую молитву ее прервал телефонный звонок.
– Лидок, мне рассказали новый анекдот! – Принц был в своем репертуаре. – Слушай сюда! Приходит еврей к врачу…
– Толя, приезжай немедленно. Срочно, я тебя очень жду, – сказала Лидка и повесила трубку. Она знала, что Толя все бросит и приедет, какие бы важные дела у него сейчас ни были.
А что для него могло быть важнее испуганного Лидкиного голоса…
И действительно, прошло не больше часа – Лидка отсиделась, отдышалась, накапала себе сорок капель валокордина, который сердцу не сильно помог, но успокоил, засунула под язык мятный кругляш валидола, а потом, поразмыслив еще, обильно намочила ватку меновазином и натерла меж грудей, там, где щемило и где, по ее разумению, находилось сердце. Прислушавшись к себе, тяжело встала, ватку оставила у сердца, прижав для верности лифчиком, и пошла к балконной дверце выглядывать своего Принца.
Совещание
– Лидок, что теперь делать-то? Надо ж как-то Катюле сказать… Нет, сначала Дементию, лучше он сам… Давай девок вызовем, пусть подключатся, они все ушлые, авось правильно посоветуют… – Принц оказался в еще большем замешательстве, чем Лидка.
Откладывать решение было некуда, дети должны были вернуться из института скоро, но Лидка и вправду решила вызвать подмогу в лице подруг. Первой прибежала Надька, она жила совсем рядом, на Пушкинской площади, потом подъехала строгая испуганная Веточка, и наконец вплыла запыхавшаяся бело-розовая Тяпочка. Ольге позвонили, но быстро явиться она не могла, жила в Мытищах.
Лица у всех были скорбные и при этом сильно удивленные, на них ясно читалось недоумение – как могла советская девушка, да ладно бы советская, но такая бойкая и живая, свести счеты с жизнью? Быстро сели вокруг стола – Лидка не поставила даже чай, ни сил, ни желания не было. Помолчали. Каждый горевал как умел. Надька, как обычно, азартно кашляла и, прикуривая одну от другой, дымила едкими беломоринами. Она выражала свои эмоции всегда с помощью сигарет, поигрывая каждой, покручивая ее, поглядывая, не пора ли потушить, и была в постоянном с ней диалоге, лицо ее еле угадывалось за дымовой завесой. Веточка, не сняв теплой меховой шляпки, подняла черную вуалетку и, нервно поводя ноздрями, резкими мелкими движениями обмахивалась от Надькиного дыма, разгоняя его по комнате, чтобы, видимо, хватило всем. А добрая Тяпочка истекала слезами, утирая их розовым платочком, но они все сочились и сочились из ее опухших розовых глазок.
Много времени на слезы не было.
– Самый важный вопрос сейчас – как все это сказать Катюле… И кто должен сказать… – Лидка осеклась, не продолжив дальше.
– Так, а если вообще не говорить? – предложил находчивый Принц, источая еле заметный кисленький подстарковатый запах. – Пройдет время, то-се, вся острота осядет, подзатянется, мы потом с ней весной на кладбище съездим, цветочки положим и ладно.
– Уймись! Ты вообще уверен, что в здравом уме? – не выдержала Лидка. – Как ты себе это представляешь? Хороший совет, нечего сказать!
– Пусть я не в здравом уме, зато пока в своем! – Принц был настроен решительно, он просто хотел оградить Катюшу от неизбежного горя.
– Анатолий, ты и вправду думаешь, что это лучший вариант? Ты ж тут не только для антуража сидишь, голову-то включи! – Веточка от негодования вновь поправила вуалетку на шляпе и не мигая уставилась на раздражителя. – Ты считаешь, что наша девочка заслуживает такое предательство? Да она нам этого ни за что не простит! – Веточка стала озираться в поисках одобрения и в полной мере получила его от Тяпочки, которая яростно закивала и шумно засморкалась, не в силах сказать ни слова. Лидка все-таки пошла за рюмками, бедную девочку надо было помянуть.
– Тогда сначала скажем Дементию. Если он глава семьи, то пусть сам и решит, как сообщить, – предложил Анатолий.
– Да он сам еще ребенок, что он может решить… – вздохнула Лидка, разливая по рюмкам лимонную крещенку, потом посмотрела на бутылку и в голос зарыдала: – Мы совсем недавно с ней… с Иркой… делали… лимонную… Совсем же недавно… Вот именно ее, эту порцию… Что же творится-то на свете? Почему все так несправедливо? Молодые сами себе жизнь обрубают, а мы, старые, их провожаем… А надо ж наоборот… Куда Боженька смотрит? – И все бабы, не сдержавшись, зарыдали одним протяжным голосом, похожим на крик болотный выпи, да и Толя, смахнув слезу, махом выпил рюмку, чтобы дальше не подтекать.
– Это как посмотреть, – вдруг произнесла Веточка. – Длинная жизнь – это тоже проклятье, ты в конце концов остаешься один и тебя никто не может понять… Но вот Ириша, уму непостижимо… Такая славная и талантливая девочка, она ж редкая была, как орхидея… Очень мне импонировала… Но в ней всегда читалось что-то драматическое… Нда-а-а-а… – протянула Ветка и запнулась. А Надя, запалив новую беломорину, задумчиво произнесла:
– Она ж не сама пошла на такое… Ведь кто-то конкретный не дал ей пожить…
– Кто ж теперь скажет… – вздохнула Лидка. – Был человек – и нету. А как родителей-то жаль, бедные люди, утерян смысл жизни, полностью утерян…
Они успели посидеть и погоревать совсем немного, так ничего умного и не придумав, а решив в конце концов переложить ответственность на молодого мужа при их коллективной поддержке.
Вскоре раздалась возня в замочной скважине, послышался заливистый молодой смех и Катя с Дементием, что-то оживленно обсуждая, ввалились в прихожую. Лидка тревожным и настороженным взглядом окинула лица подруг и, зачем-то посмотрев на часы, обреченно пошла детям навстречу.
– Ты как? – участливо спросила Катя бабушку. – Мама больше не звонила?
Она чуть нагнулась, чтобы поцеловать Лидку. Щеки у нее были холодные, и Лидка, невольно вздрогнув, отпрянула.
– А-а-а-а, холодно? – заулыбалась Катя. – Ветер сильный, а так всего минус пятнадцать, не больше. У нас гости?
Катя вошла на кухню и сквозь дым увидела Принца и любимых Лидкиных подруг, которых давно уже только Лидкиными никто не считал, они были общими, несмотря на то что по возрасту, конечно, больше всего подходили бабушке.
– А что это вы сидите вхолостую? – Катя пошла целовать всех по кругу. – Ни закуски, ни чая, пусто! Сейчас руки помою и что-нибудь по-быстрому организую!
Надька снова замахала костлявыми руками, чтобы разогнать дым, а Веточка даже попробовала улыбнуться.
– Иди-иди, приведи себя в порядок. – Лидка приобняла внучку и подтолкнула ее к двери, а сама, словно всю жизнь плела интриги, мастерски перехватила Дементия, который тоже собрался в ванную ополоснуться после долгого институтского дня. Он удивленно посмотрел на свою «кудрявую», но покорно пошел за ней на кухню, увидев, как все застыли, держась за рюмки, словно именно в них и было спасение.
– Демочка, послушай меня внимательно! – Лидка набрала воздуха и выпалила на одном дыхании: – Сегодня позвонили, сказали, что Ирка Королева покончила жизнь самоубийством. Прыгнула с балкона шестого этажа. Я не знаю, как сказать Катюле, я боюсь. Реши сам. Все.
Дементий не мигая смотрел на Лидию Яковлевну и с первого раза тоже не совсем понял, о ком идет речь. Какая Королева? По фамилиям он никого из подруг особо не знал, тем более что касалось школьных… Хотя Ирку знал одну-единственную – лучшую Катину подругу… неужели та самая? Но тут в кухню вошла Катя и, не обратив внимания на повисшую тишину, пошла к холодильнику, чтобы быстренько сварганить хоть какую-то закуску для Принца и Лидкиных девочек, иначе все они быстро опьянеют, а это известно чем обычно заканчивается – Надька промахнется, свалится со стула и будет потом еще минут пять, отчаянно захлебываясь, хохотать, лежа на полу, и отказываться вставать, исполняя какой-нибудь зажигательный лежачий танец, Тяпочка начнет от умиления плакать по любому поводу, потом пойдет сушить платье феном и в конце концов заснет в ванной, а Веточка станет с выражением, но безостановочно читать стихи Рильке, ее любимого немецкого поэта с русской душой:
Дрожат огни. Туманна синь.Все смолкло в городской истоме…Мне кажется, что в старом домеНезримый шепчет мне: «аминь»…
И на «аминь» Оля, которой здесь почему-то нету, начнет мелко креститься, делая явной свою легкую набожность… Хм, еще Принц… Про него проще всего, пьянел он быстро, хотя всех уверял, что вообще никогда не пьянеет. Его коньком были пошлые солдатские анекдоты (Лидка называла их почему-то именно солдатскими), которые в его трезвом состоянии сочились очень дозированно и, видимо, тщательно отбирались, а в пьяном лились поганым потоком, вгоняя всех присутствующих в краску.
Катя достала из шкафа под окном несколько пачек нарезки финского сервелата в вакуумной упаковке. До этого нигде, никогда и ничего в вакууме не продавалось, а тут на тебе – из Финляндии пошла доселе невиданная еда – аккуратно нарезанная копченая колбаса, сыр, граммов по сто, вроде как на одного, съел – и порядок. Морс опять же в коробочках, даже порционное молоко и масло в маленьких брикетиках. Да, как здорово все-таки, что и у нас наконец будет Олимпиада! К ней все эти роскошества и завозили. Так приятно было хоть таким путем приобщиться к западной жизни и попробовать ее на вкус – и это оказалось не так уж противно! Катя вскрыла несколько пачек с колбасой, красиво уложила все на тарелку, добавив туда пару кусочков сыра для цвета и разнообразия, и отнесла на стол. Девочки были грустны, прятали глаза и сидели на этот раз как-то слишком тихо, хотя обычно их хохот слышался аж от самого лифта. Да и Принц затаился, его вообще как не было. Ну ладно, тихие так тихие, значит, есть причина, потом узнаю, решила Катя и стала обыскивать холодильник. Увидела вчерашний почти не тронутый бульон, из которого решила выловить курицу и как-то ее красиво подать. Думала недолго – разобрала на части, взбила яйцо с перцем и «вегетой» и, окунув туда кусочки, а потом обваляв их в муке, быстро обжарила в кипящем масле. А еще порезала вчерашний батон и, слегка присыпав хлеб тертым сыром с той же «вегетой», запекла в духовке. Минут через пятнадцать все было готово и выставлено на стол.
Девочки с Принцем немного оживились, ведь, судя по почти пустой бутылке крещенки, довольно уверенно выпивали, и закуска пришлась очень кстати. На кухне появился и Дементий, тоже, как и все, пригубил настойки и сел у стены, места за столом ему не хватило. Присев буквально на минуту, подошел к Лидке и что-то тихо спросил ее, наклонившись к самому уху. Та грустно покачала головой и, спохватившись, испуганно взглянула на внучку.
– Что тут за тайны мадридского двора? – не выдержала Катя, забыв наконец о готовке. Она только теперь осознала, что гости вели себя очень неестественно, тихо и осторожно, словно их придавило чем-то невидимым, сковало и они сосредоточились на том, как из-под этого завала выбраться. Молчание за столом – плохой знак. – Чего вы все такие мрачные? Что случилось-то?
Все разом зачем-то нарочито заулыбалась, хоть и сидели на слезе, но никто не захотел нарушить равновесие, разделив Катину жизнь на «до» и «после», – боялись.
– Да просто давно не виделись, соскучились, вот и заскочили на огонек, – делано заулыбался Принц, – тем более скоро Аллочка с Робочкой приедут, совсем не до нас будет.
Девочки хором закивали, не смея все же поднять глаза, лишь одна Лидка смотрела перед собой и вроде как видела внучку и одновременно ее не видела. В душе ее с уходом Ирки очень явно оборвалась еще одна струна. Лида была человеком очень чувствительным, способным сопереживать и откликаться сердцем на чье-то горе, а тут горе оказалось не чьим-то и проникло в самую душу. Нельзя сказать, что неожиданно, но неожиданно больно. Чтобы девочка, подающая всяческие человеческие и профессиональные надежды, утонченная и умная, милая и чистая, как вологодская роса, решилась на такое, не подумав, импульсивно… Видимо, то, что она увидела, убило ее еще до того, как она прыгнула, и прыжок этот был не столь уже для нее и важен.
– Хватит метаться, посиди с нами. – Дементий подтащил еще один тяжелый резной стул, чтобы усадить жену. – Поешь лучше, я сам все доделаю.
Катя втиснулась между Лидкой и Тяпочкой, подвинув себе пустую тарелку.
– Ну что так тихо-то? Дем, включи, пожалуйста, радио, может, там музыка какая-то будет…
Но нет, музыки не случилось – Михаил Ульянов читал «Тихий Дон» Шолохова. Торжественно, чуть хрипло, немного монотонно. И хоть Катя не имела ничего против Дона, Шолохова и Ульянова, проникновенный голос большого актера радости в грустные посиделки не добавлял.
– Как ты себя чувствуешь? Что врач? – первой разговор начала Надя. Терпеть затянувшееся молчание было уже невозможно.
– Да нормально, как у всех, – улыбнулась Катя. – Хотя советы скучные, какие-то старушечьи – правильно питаться, гулять на свежем воздухе и не волноваться. А я по поводу каждой отметки волновалась! Слава богу, хоть экзамены уже позади!
Девочки закивали, захрустели тостиками с сыром, стали раскладывать по тарелкам дефицитную колбасу и небольшие кусочки курицы, тщательно подбирая с блюда отваливающиеся комочки панировки. Снова повисла тишина под чавканье и приглушенный голос Ульянова. Слов было не разобрать, никто и не пытался, каждый думал, как сказать Кате, и каждая минута, откладывающая это известие, казалась жизненно необходимой.
Тишина была недолгой. Молчание прервал стук брошенных на тарелку приборов и Тяпочкино рыдание. Она все время, с самого Катиного прихода сдерживалась что было сил, но сил у нее не было вовсе… Потом вдруг ее чуть повело, глаза заволокло слезами, пальцы ослабли и выронили звонкую вилку с наколотым куском финского деликатеса. Она огляделась, словно увидела всех впервые, и громко зарыдала, обхватив за шею сидящую рядом девочку. Та от неожиданности вскочила, опрокинув тяжелый стул, который с грохотом и звоном задел целую батарею стоящих сзади на полу оранжевых бутылок фанты.
– Господи, да что такое-то?! – почти закричала Катя. – Вы мне скажете или нет?
Дементий подскочил к жене и обнял ее, пытаясь заслонить от новости, которую она сейчас услышит, а Лидка явственно зашипела на Тяпу.
Принц, поняв, что тянуть больше нельзя, что и родителей рядом нет, а девочке в голову может прийти все что угодно, произнес:
– Ирки Королевой больше нет… В пятницу похороны…
Тяпочка завыла и, пытаясь заглушить нечеловеческие звуки, закрыла рот пухлыми ручками, издавая еще более страшные захлебывающиеся всхлипы, и быстро пошла прочь из комнаты, натыкаясь по дороге на все, что попадалось на пути.
Катя остолбенела, смысл слов, сказанных Толей, она не очень-то сначала и поняла. Сами слова, конечно, знала, но то, как они прозвучали все вместе, просто не восприняла. За столом повисла тяжелая пауза, все разом онемели. Лидка быстро обняла внучку, отняв у мужа, закрыла руками, словно крыльями, и стала шептать, быстро, горячо, горько и очень тихо. Она знала: тише скажешь – глубже достанешь… Шепот этот предназначался только Кате одной, никому больше.
– Солнышко мое, так случается в жизни, Бог отнимает самых дорогих и самых лучших, забирает к себе по какой-то причине… Ирка наша была как бабочка, летящая против ветра… Вот и унесло ее. Ей уже хорошо там, ее теперь ничего не связывает с этим миром, а нам надо выстоять, пережить эту страшную потерю. Уходить гораздо легче, чем оставаться. Ей хорошо, это нам плохо… Сколько радости она нам принесла… сколько счастья… А даже ушедшее счастье счастьем остается. Оно с нами навсегда и останется. – Катя зажмурилась, лицо ее исказила гримаса, и она беззвучно заплакала. – Я с тобой, деточка моя, мы все с тобой…
Все зачем-то встали вокруг плачущей девочки, каждому захотелось поддержать ее, обнять и успокоить, насколько это было возможно. Только Тяпочка заперлась в ванной, чтобы выплакаться в гордом одиночестве, хотя выплакаться до конца у нее все равно бы никак не получилось.
Первое детское горе
– Как? Как это случилось? – почти беззвучно спросила Катя. Дементий почти насильно усадил ее и встал рядом.
Лидка умоляюще посмотрела на подруг, сил рассказывать про бедную Ирку уже не хватило.
– Она покончила жизнь самоубийством… Бросилась с балкона… С шестого этажа. Но, видимо, не мучилась, умерла мгновенно, – тихо сказала Веточка. – Сегодня позвонила ваша классная руководительница и сообщила это Лидочке. Похороны в пятницу. Никаких подробностей больше нет.
Веточка опустила вуалетку на глаза, чтобы не так видны были слезы, но разве можно было спрятать их под сеткой? Глаза ее блестели, словно в них закапали масло, и она аккуратно вытирала их тонким пальчиком в ажурной перчатке.
Катя сидела опустошенная и оглушенная первым по-настоящему большим горем, случившимся за ее пока еще короткую, почти детскую жизнь. Смерть прабабушки Поли была не совсем в счет, та уходила долго, годы, все отдаляясь и отдаляясь от разумной жизни, теряя связь с родными людьми, наработанными привычками и любимыми местами. В конце концов однажды перестала узнавать своих, стала жить детскими фантазиями, не возвращаясь в действительность, совершенно обрушив все накопленные отношения, полностью уйдя от реальности, а вскоре и из жизни. Ухода прабабы не то что ждали, а давно были к нему готовы, она мучилась, изматывая свою потрепанную физическую оболочку, которая только и напоминала о ее существовании.
А с Иркой был совсем другой случай. В ее внезапную смерть поверить было совершенно невозможно. Вот только ведь недавно была, разговаривали, за столом вместе сидели, грибной суп ели… Ну ладно, пусть жаловалась немного, с кем не бывает, ну изменил он ей, да и ладно, велика важность… Но чтоб так все взять и оборвать… Что на самом деле могло произойти и, главное, кого она там, бедная, у него увидела, что мгновенно решила выйти с балкона?! Катя закрыла лицо руками и заплакала, горько-горько всхлипывая по-детски. Она еще не умела терять, не очень научилась, и впервые в жизни ощутила, как становится безумно больно, когда назад уже ничего не вернешь. Ни позвонить, ни увидеть, ни написать. Нет, уже нет, только похоронить и стараться не забывать. И все. И больше ничего.
Сердчишко Катино отчаянно забилось, не желая опустошаться и терять тепло, которое давала ей подружка, даже когда не была рядом. Катя очень четко сейчас это поняла. Ее придавило безысходностью, состоянием, доселе неизведанным, а тут прочувствованным в полной мере… До этого страшного момента решение каким-то образом находилось всегда – с помощью нужных ли врачей, вовремя порекомендованных, высокого ли начальства, сделавшего правильный звонок еще выше, или важных друзей, давших необходимый совет. Теперь ясно было, что ответа на… смерть… нет и быть не может.
Дементий с Лидой, муж с бабушкой, встали над девочкой, инстинктивно положив ей на спину свои ладони, чтобы перетянуть боль на себя, чтобы оградить, насколько это было возможно, от такого огромного горя, дать ей почувствовать, что не одна. Веточка сообразила, побежала в ванную, где была аптечка, чтобы накапать валерианы – «Валерьянку же беременным можно?». Остальные – Надька, Тяпа и Принц – скорбно стояли чуть поодаль, не зная, чем можно быть полезными. Надька, правда, перестала курить, а Тяпочка плакала в три ручья, немного подвывая и снова совсем по-детски.
Принц, постояв немного, сел в кресло у телефона, сил, в основном душевных, у него больше не было. Первые минуты он маялся, что никак не может помочь, а потом и вовсе ушел в гостиную, чтобы тихонечко погоревать вдали ото всех, хотя знал, что обязан быть рядом со своими девочками, что сейчас, в отсутствие Алены с Робертом, он их единственная опора. Но нет, не смог вытерпеть, не смог даже посмотреть на опухшую рыдающую девочку и Лидочку, еле-еле стоявшую на ногах… Все отводил глаза, рассматривая дверь черного хода, закрытую шкафчиком и железными крючками, держащими крышки от кастрюль. А Лидочка… Как ей на все хватает сил, подумал он… И хватает ли? Ее он жалел больше всего, зная, как душа ее отзывается на любую мелочь или несправедливость. А тут не мелочь – целое большое горе, жуткое, настоящее… Он встал с дивана, походил по комнате, чтобы встряхнуться, и подошел к окну.
Темнота навалилась быстро, даже стремительно, фонари уже горели вовсю, освещая падающий в их лучах снег. Снега вообще было что-то не по-февральски много. Принц прижал лоб к холодному стеклу и застыл в абсолютно нелепой позе. Понимал, что надо вернуться на кухню, но никак не мог себя заставить это сделать. Вдруг услышал какую-то суету, возню и поспешил из гостиной, оставив на окне прямоугольную отметину от своего большого лба.
– Положите ее, положите, – хлопотала Веточка, – конечно, заболит, такое горе!
Катя сидела, немного согнувшись и взявшись за свой чуть округлившийся живот, лицо ее исказила гримаса на этот раз уже физической боли. Дементий аккуратно помог ей подняться и повел в комнату, чтобы уложить в кровать.
– Никто никуда не идет! – приказала Лидка, заслонив своим девочкам выход из кухни. – Совершенно ни к чему устраивать из этого представление! Садитесь за стол! Разберемся! – И, накричав на всех, сама стала звонить доктору Боку, чтобы посоветоваться, как с Катюлей быть дальше.
– Да, вдруг заболело в самом низу живота… Да нет, заныло, говорит… Да, легла, лежит… Ноги поднять на подушку? Зачем? – Но пальцем показала на Веточку, чтобы та метнулась выполнять врачебное указание. – Валерьянку накапала, а как же! Свечку с папаверином? Нет… Таблетку ношпы? Сразу две? Хорошо, свечки сейчас сбегаем купим, а пока ношпу. – И на этот раз указание досталось Принцу. Тяпа и Надька снова остались не у дел, хотя особого расчета на них и не было. Но, пока Принц поскакал в ванную, чтобы найти таблетки, Надька нацедила водички и, как эстафету, на границе коридора с кухней передала ему чашку. Тяпочка беспомощно огляделась, встала и приоткрыла окно, чтобы проветрить помещение на случай, если Катюля быстро вернется. Потом села на место и снова отчаянно заплакала, овеваемая свежим сквозным ветерком.
Боль постепенно угасала. Катя отлежалась под пристальным вниманием Дементия, вставать ей категорически запретили. Голова была пустая и мутная, думать ни о чем не хотелось, да и шевелиться тоже желания не было. Слезы поначалу лились сами собой, но поток их становился все слабее и слабее, и девочка, всхлипнув еще пару раз на плече у мужа, вскоре заснула.
Принц был сразу послан в дежурную аптеку за важными свечками и оставлен ночевать – мало ли что.
Следующий день прошел довольно тихо, Катя по указанию Бока пролежала, задрав ноги на подушку и почти не вставая. Доктор был все время на телефоне, но просил пока наблюдать и не суетиться. Пусть девочка поспит и отдохнет, нужен покой. Но когда Лидка рассказала ему про завтрашние похороны, Бок, ни минуты не размышляя, запретил даже об этом думать. «Нет и нет, это просто опасно!» – чуть ли не закричал он. И что было делать? Лидка с Дементием откладывали как могли эту его просьбу, вернее запрет, и вообще пока никого к Кате не допускали. Было несколько звонков и от одноклассников, но ее не подзывали – нет и все, подойти не сможет. Снова позвонила классная, была суха и деловита, словно по привычке собирала школьников на субботник или на сбор макулатуры, напомнила, что завтра в девять у школы. Кто опоздает, тот пропустит мероприятие. Так и сказала – мероприятие. Лидка ужаснулась, хотела было ее вразумить, но поняла, что это бесполезно, положила трубку и выпила валокордина.
Лидка в глубине души, конечно, понимала, что удержать Катю от проводов лучшей подруги вряд ли получится. Никакой здравый смысл здесь не работал. Она попыталась прощупать ее настроение, уговорить полежать еще пару деньков, чтобы потом тихо-спокойно съездить и на кладбище, и к родителям помянуть Ирку. Катя на это только зыркнула диким взглядом и удивленно спросила:
– Неужели ты смогла бы так поступить? Неужели ты смогла бы потом себя уважать?
И никакие уговоры Лидки и Дементия больше не помогли. Она решила – и все. Она поедет.
Проводы
На следующее утро после долгих споров и переговоров решили поехать втроем – Лидка, Катя и Дементий. Доводы, что в автобусе не хватит на всех места, силы не возымели – теперь уже Лидка показывала свой характер.
– Меня это совершенно не интересует! Поймаю такси, поеду следом! Катюлю без присмотра не отпущу, это во-первых! За вами обоими нужен глаз да глаз! Да, Дементий, и не надо на меня так смотреть! – Лидка могла быть и жесткой, когда речь шла о жизни и смерти, а тут это была не просто фигура речи. – И потом, я взяла с собой целую аптечку, и это во-вторых. Вдруг кому понадобится? Ирка мне как внучка была, я обязана ее проводить, и это в-третьих. Неужели вы думаете, что я спокойно смогу тут сидеть и ждать? Да я сразу умру, как только за вами закроется дверь!
Ясно было, что против этого аргумента уж точно не попрешь, – поехали втроем.
Старенький обшарпанный автобус с трясущейся выхлопной трубой словно мерз как пес, потрясываясь около школьного двора, но на улице рядом с ним никого не наблюдалось, все сидели внутри – утро было слишком морозным. Катя поскреблась в переднюю дверь, которая, громко скрипнув, открылась, и все втроем поднялись в салон. Людей внутри было немного: девчонок десять из класса, трое парней и две учительницы – химичка и их старенькая учительница начальных классов, Елена Михайловна, милая и добрая. Родителей – никого.
– Ну, здравствуй-здравствуй, Крещенская! Садись! – прозвучал малоприятный голос химички, и Катя вздрогнула, вспомнив это резкое «Садись!», когда не могла с ходу на уроке ответить про какую-нибудь валентность или вспомнить формулу водорода или какого-нибудь гелия… Гелий… Этот Гелий и был причиной Иркиной смерти, Катя ни секунды в этом не сомневалась. Ее передернуло, слезы снова подступили к глазам, но она постаралась взять себя в руки и у нее получилось не расплакаться.
Лидка тепло поздоровалась с одной учительницей, кивнула другой, а Дементий усадил Катю к мерзлому окошку, чтобы ее не укачивало – когда смотришь в окошко, не так тошно, сказал он. Подождали еще минут десять, никто больше не появился, и, тяжело вздохнув, автобус тронулся. Девчонки сначала вяло переговаривались, а потом затихли, кто-то даже заснул. Дорога из Москвы была долгой, скользкой и однообразной, и вот, добравшись до какого-то села с обычным незапоминающимся названием, водитель свернул на заснеженную ухабистую дорогу и вырулил в белоснежное нетронутое поле, в конце которого вразброс, без какого-то определенного порядка торчали одинокие черные кресты. Ни деревца, ни кустика, только кресты. Встревоженные девчонки стали опасливо озираться – долгая дорога и жутковатый вид старого сельского кладбища их по-настоящему напугали, а может, они в жизни такого пока не видели. Да еще в небе с криком метались вороны, дополняя непривычно мрачную и неприглядную картину. Издалека Кате показалось, что это черные могильные кресты, взмывшие в облака, и стало по-настоящему жутко.
Почти никого не было, лишь горстка людей да старенькие «Жигули», непонятно какой дорогой добравшиеся сюда. У людей, стоявших вокруг свежей кучи земли, автобус, закряхтев, остановился, но наружу никто не поспешил. Девчонкам, да и парням тоже, стало по-настоящему страшно. Все смотрели на зловещую яму, которая, как раззявленный рот, чернела посреди белого поля в ожидании, когда проглотит Ирку Королеву, хорошую веселую девчонку, их ровесницу, звонкую и необычную. Метель все поддавала и поддавала снега, припорашивая яму и заметая следы работы двух пьяных мужиков, которым и в яме было совершенно комфортно. Потом один подкинул вверх, на волю грязную лопату, выкарабкался сам и протянул руку напарнику, чтобы помочь выбраться из преисподней.
– Хм, все-таки очень странно, что Королеву хоронят на кладбище, – нашла что сказать Наталья Борисовна, увидев яму. Елена Михайловна укоризненно на нее посмотрела, но та все равно продолжила, сделав вид, что никакого укора не заметила. – Таких в лесу хоронят, отдельно от других. Ну хоть храма рядом нет, и то хорошо, – удовлетворенно произнесла она и по-учительски зыркнула на всех вокруг.
– Ну зачем вы так сейчас? – не выдержала Елена Михайловна. – Не к месту и не ко времени. Думайте что угодно, но вслух хотя бы не произносите, стыдно за вас. Бедная девочка, надо проститься с ней по-человечески.
Хорошо, что Лидка сидела далеко и не слышала выступлений химички, иначе бы обязательно встрянула и задала бы ей, дуре, жару: как можно вообще такое говорить, а тем более на похоронах. Ни сочувствия, ни сострадания… Катя, прислонившись головой к заиндевевшему по краям стеклу, смотрела не мигая на зиявшую черную дыру за окном и не думала вообще ни о чем. Голова была пустая, оглушенная, непривычно тяжелая. Мысли если и были, то вязли, не имея возможности оформиться во что-то разумное. Катя перевела взгляд на скромный узор на стекле, который ничего собой не представлял, просто ровные черточки, почти как на листке из тетрадки по математике, но совсем крохотного масштаба. Издалека этот еле заметный узор и вовсе казался бесформенным пятном, а при ближайшем рассмотрении завораживал своей четкостью и выверенностью линий. Как появился на стекле этот маленький и строгий, без излишеств листок в клеточку? Катя уставилась в эту точку, как вдруг перед ее окном появилось белое, словно замороженное, лицо женщины в приспущенном черном платке. Несколько прядей, вылезших из пучка, били на ветру по ее глазам. Она почти не щурилась и не мигала, глаза словно заледенели. Ирина мама, Катя сразу ее узнала, хоть и редко видела. Она, конечно же, была с ней знакома, несколько раз общалась, разговаривали, но не более того. Их ведь почти никогда не заставали дома, родители все ездили и ездили по командировкам в поисках непонятно чего.
Ирина мама потопталась на месте, потом легонько постучала пальцем по стеклу и позвала Катю наружу. Лидка засуетилась, стала было тоже спускаться, но Катя ее остановила и усадила на место, в тепло. Дементий вышел первым, подал руку жене, и их обоих ветер чуть не сбил с ног. Плотные серые тучи висели низко-низко над этим скорбным полем, кудрявые, кучевые, как небесное стадо овец, они все куда-то торопились, подталкивая друг друга. Не то ветер их подгонял, не то они подгоняли ветер.
Вдали, почти на горизонте, черной точкой показался автобус. Тот самый, который вез Ирку туда, куда никому не по пути. Мама тоже увидела эту точку, еще сильнее побледнела, даже посерела, как облака, закрыла лицо ладонью, и плечи ее задрожали. Потом резко встряхнулась и пошла к Кате, глядя ей прямо в глаза, наверное, чтобы не сбиться с пути, хотя сделать предстояло всего несколько шагов. Но видно было, что может от горя потеряться в себе, остановиться, окаменеть. Раскрыла, как птица, руки, обняла девочку.
– Я знаю, чем ты была для дочки и чем она была для тебя. – Голос ее не дрожал, а казался безжизненным и монотонным, словно утратил все краски. – Ты очень для нее была важна как подруга, даже как сестра, знай это. Я всегда спокойно ее оставляла, понимая, что ты… – Она посмотрела на Дементия, стоящего поодаль, и Лидку, которая все-таки вылезла из автобуса и повисла на молодом зяте или кем он там ей приходился. – Понимая, что вы, – она подчеркнула это «вы», – рядом.
Девчонки с парнями прилипли к окнам автобусика, рассматривая раздавленную горем Иркину мать, которая о чем-то перешептывалась с Катей. Чувства большинства этих совсем еще молодых людей, только что сбросивших с себя обидное название «подросток», были оголены и еще не приспособлены к непредсказуемой взрослой жизни. А учительницы, убеленные сединами, что одна, что другая, глотали, не сдерживаясь, слезы. Они взрослую жизнь уже заканчивали, и опыта у них накопилось предостаточно.
– Она тебя очень любила. – Иркина мама посмотрела на приближающийся автобус, в котором везли гроб ее дочери. – А мы теперь совсем одни… Совсем… Она таким солнышком была, такой лучистой… Песни всегда пела… Она вам пела? – И странно посмотрела на Катю, совершенно ее не видя, и было понятно, что всеобъемлющее горе заполнило всю ее до краев. Мама хотела сказать что-то еще, но запнулась, словно захлебнулась, прикрыв синие обветренные губы рукой. Автобус проехал мимо них прямо к яме. Девчонки заторопились из своего убежища и съежились, выйдя на ветер, а потом инстинктивно сбились гуртом, чтобы сохранить тепло и отогнать страх.
– А самое жуткое, что она не одна ушла… – еле слышно сказала мать. – Ребеночек должен был у нее родиться, так следователь сказал… Она сама, наверное, и не знала еще об этом. Но вот и ребеночка с собой унесла, девочка моя… Да и меня тоже…
Тут она завыла, резко развернулась и бросилась, почти побежала, скользя и падая, к автобусу, из которого вышел Иркин отец, привезший свою дочку в эту холодную белую пустыню, откуда уже пути назад не будет.
Катя зачем-то посмотрела на небо, не опустилось ли оно еще ниже. Облака и правда уплотнились, набрякли и заполнили все вокруг, почти нависнув над мерзлой землей и слившись со снежной взвесью. Ворон тоже заволокло, они кружили где-то там, в вышине, и слышны были только их истошные крики. Мелкие колючие снежинки, почти как стекольная пудра, били Катю по лицу, пытаясь хоть как-то оживить, но нет, услышанное вконец ее оглушило. Ей казалось, что она плавает в киселе, – движения стали тяжелыми и замедленными, мысли вязли. Дементий, почувствовав что-то неладное, слегка встряхнул жену, чтобы вернуть в чувство, а Лида, сощурившись, пристально вглядывалась в лицо внучки, чтобы понять, что происходит, и неустанно читала при этом молитву, ища единственно возможную поддержку сейчас – поддержку свыше.
А понимать и помогать было уже поздно.
Катя теряла ребенка.
Внизу живота неистово заболело, словно ржавым тупым ножом резали то, что в Кате зародилось и почти совсем оформилось, то, вернее, ту крохотку, девочку, которую очень ждали и уже научились любить. Боль была такой сильной, что Катя рухнула на снег.
Все, кроме Дементия и Лидки, стояли спиной и ничего не видели. Из автобуса вынесли гроб, открывать не стали, причина была понятна. Мать обхватила деревянный короб руками и почти легла на него, не в силах отдать. Муж попытался было ее поднять, но она все цеплялась и цеплялась за тяжелую крышку, как за последнюю надежду оставить дочь на этом свете.
Снег под Катей стал кровавым. Пятно росло, окрашивая лед в необычайно красивый красный цвет. Она беспомощно смотрела то на его расползающиеся границы, то на испуганных родных, хлопочущих над ней. Кинжал из ее живота постепенно вынимали, боль стала тупой и разлитой, достигнув поясницы и опоясав ее.
Гроб обвязали толстыми ремнями и стали потихоньку опускать. Осиротевшие мать с отцом стояли держась друг за друга и смотрели на этот физический уход их единственной дочери. Вот она пока еще здесь, пока еще вроде как с ними и можно замедлить этот уход, а через пару мгновений, если ничего так и не сделать, останется только холмик мерзлой земли и все. И навсегда.
Дементий поднял Катю на руки – она оплывала как свеча и ничего уже, словно замороженная, не чувствовала – и побежал к «Жигулям». Лидка, насколько могла быстро, поковыляла за ним по льду. Водитель сообразил все сразу, отказывать, конечно же, не стал, только по-хозяйски подстелил под полумертвую пассажирку стопку газет из багажника и газанул, подхватив по дороге машущую обеими руками бабушку.
Ирку засыпали, холмик прибили лопатами и набросали сверху мерзлых красных гвоздичек, которые мигом покрылись снегом. Креста не ставили, только временную, наспех сварганенную табличку с именем и датами: Королева Ирочка, 1958–1979.
Мать с отцом уезжать не захотели, встали у края могилки, опустив головы и держась друг за друга. Так и застыли, как замерзшие призраки, заносимые снегом.
Девчонки вконец озябли, нервно пошептались, повсхлипывали, потоптались еще рядом с ними, но от горя отвлекать не посмели. Они огляделись, Катю с мужем и бабушкой не увидели и решили, что те уехали не попрощавшись. Учительницы, смирившись с метелью и чужим горем, подхватили друг друга под руку и, прикрыв лица варежками, чтобы снег не так бил в глаза, залезли наконец в автобус. Не увидев в поле больше никого, сказали водителю ехать.
Автобус, по-стариковски вздохнув, закрыл скрипучие дверцы, развернулся и двинулся по еле заметной запорошенной колее, наехав на большое красное пятно, так похожее на чью-то замерзшую кровь…