КТО СЛЕДУЮЩИЙ? (Перевод Н. Ветошкиной)
Однажды после длительного больничного, трех «Скорых» и двухнедельного лежания в больнице жена отправилась в санаторий. На реабилитацию, так это называлось. Реабилитация – это восстановление. После чего она восстанавливалась? Павел не понимал. Теперь она превращалась в обузу. Немолодая, нездоровая, тучная и истеричная женщина. А, климакс! То есть это пройдет? Гипертония, невроз и депрессия на фоне климакса?
Вдоль барьера конторки, навалившись на него, словно волна, застывшая у берега, стояли в очереди люди. На лицах ожидавших было усталое отупение; только среди тех, что стояли впереди, еще замечались признаки некоторого оживления: кивок головой, взмах руки, мысль, отразившаяся на лице.
Точно пройдет? Звучит обнадеживающе. Но когда?
Сидя за своим столом, Мак — Доуэлл смотрел на этих людей с полным равнодушием. Лица их казались ему какими-то странными, безжизненными.
Конечно же, ничего не прошло – Альбина с упоением продолжала болеть и с не меньшим упоением наблюдать за страданиями мужа. «А ты как думал? Тебя, сопляка, взяли в дом. Заставили окончить институт, поили, кормили, одевали. А тут нате: жена заболела, и захотелось свободы? Жалкий слизняк! Трус. Даже не трус – трусишка! Закрутил с молодой и решил сбежать? Как же, попробуй!» И не бежал – а как сбежать? Как оставить человека, который нуждается в помощи? Как посмотреть в глаза детям? Поручить их заботам мать? Дети не справятся. Да и к тому же Альбина отравит им жизнь. Манипулятор из нее великолепный, с опытом, настоящий профессионал.
«Наверное, это потому, — думал Мак — Доуэлл, — что передо мной прошло слишком много посетителей». Среди них он ни разу не видел похожих лиц, но, когда эти люди выстраивались вот так за барьером конторки, его всегда поражало какое‑то странное однообразие… пока наконец лицо не придвигалось к окошечку. Но вот раздавался голос, и тогда вместо одноцветного пятна перед ним оказывался человек. Однообразие распадалось на тысячу индивидуальных особенностей.
– Отпусти меня, Аля, – как-то заплакал он, – умоляю тебя, отпусти!
И тут же у всей этой одноликой толпы появлялся один общий, постоянный признак: все они жили надеждой. Каждый из них надеялся, и все надеялись, вся толпа. И на что, спрашивается? «Нет, — думал Мак — Доуэлл, — они не требуют многого, не ищут чего‑то особенного, не рассчитывают приобрести здесь состояние или собственный автомобиль; не гонятся за праздными развлечениями. Эти люди добиваются только одного… хотят получить пристанище, дом».
– А разве я тебя держу, Пашечка? – жалобно захлопала глазами жена. – Разве держу? Конечно, иди! Иди, миленький! Ты так мучаешься, мой мальчик!
В глазах Павла вспыхнул огонек надежды:
А что такое дом? Бревна, кирпич, стекло, черепица, сухая штукатурка и гвозди — вот вам и дом. Со Еременем краска с такого купленного в рассрочку дома слиняет, а задолженность за него возрастет. Появляются ребятишки и начинают портить приобретенную вместе с домом мебель.
– Правда? Ты меня отпускаешь?
После летних дождей садик быстро зарастает сорной травой, а соседи жалуются на вашу собаку.
– Иди, – кивнула она и закашлялась, схватившись за сердце, – конечно, иди! Только вызови «Скорую»! Так прихватило…
Мак — Доуэлл улыбнулся краем губ. Да, все это так, но, к сожалению, это только одна сторона дела. Дом‑то дом, да в самом слове кроется ведь и другой, более тонкий смысл.
Тогда он понял окончательно – не отпустит. Будет держать, как клешнями, но не отпустит. Что делать? На все наплевать и уйти? Вот прямо сейчас, не дожидаясь приезда «Скорой»? Дети дома, откроют! Врачи окажут помощь, померят давление, сделают укол. В конце концов, заберут в больницу, сколько раз это было! Справятся, разберутся. А ему надо бежать. Вот прямо сейчас, сию минуту! Бросить в портфель пару трусов и носков, две рубашки – и драпать! Только куда? Драпать было некуда. Совсем некуда было драпать. К матери нельзя, к отцу тоже – тот женился и привел в свою комнату молодую жену. Потом родилась дочка, сестра Павла. С ними он почти не общался, чужие люди – так, поздравлял отца с днем рождения и с Днем Победы. Друзей у него не было, Альбина давно всех разогнала – зачем ей в доме молодые мужчины с молодыми женщинами? С коллегами он не дружил, максимум на сигаретку или на чашку кофе.
Он‑то прекрасно понимал, лучше даже, чем все эти люди, что в конечном итоге предметом их поисков являлся не сам по себе дом, а домашний очаг… А это совсем особая штука — она включает в себя такие понятия, как уют, спокойствие, тихие семейные радости. Мак — Доуэлл это отлично понимал, хотя бы уже потому, что об этом свидетельствовала статистика всех послевоенных лет; об этом же говорили просьбы, требования, мольбы бесконечных посетителей, надеявшихся обрести… домашний очаг.
К любимой? И туда был путь заказан. Нет, Лина бы его приняла! Скорее всего, приняла! Но там дочь и мать. Про ее мать быстро все понял – с таким типажом он был знаком.
Мак — Доуэлл нахмурился. Рабочий день подходил к концу, а ожидающих было еще много. Он встал со стула и подошел к окошку конторки. Стоявшие впереди отодвинулись, и по выражению их лиц Мак — Доуэлл мог догадываться о многом.
Когда до Лины дошло, что он не уйдет, накал страстей стал угасать. Скорее, так – Лина стала спокойнее. Ну и Павлу сделалось легче – Лина молчит, он тоже. А отмалчиваться и не принимать решений ему было привычно. Выходило, что Альбина права – трус и слабак, жалкий слизень. И поделом ему – жить с ненавистной женщиной, терпеть ее капризы и претензии. Но были еще дети. Дети, которых он искренне любил.
Вот эта пара наверняка получит жилище, он знал это, а вон тот высокий — не получит.
Тамара Андреевна называла его любовничком. Не любовником, а любовничком, пренебрежительно и презрительно, не уважая не только его, но и чувства единственной дочери.
Толпа заволновалась, люди стали теснить друг друга.
Молодая пара придвинулась поближе к окошечку конторки, отстранив пожилого человека с усталым лицом и его плохо одетую жену.
Какой он любовник и уж тем более любовничек? Он был любимым мужчиной. Только мужчиной ли? Можно было расценивать его нерешительность по-разному – или слабак, или приличный человек. Как удобнее.
Молодой человек проговорил:
Но ложки дегтя капали в бочку с медом. Не ложки – половники. Участвовали в этом все – в первых рядах мама, потом Ламара и Светка, подружки. Светка была институтской подружкой, тогда еще очень близкой. Дружили они взахлеб. Созванивались по вечерам, тогда, в те годы у Лины была острейшая потребность делиться. Делиться в подробностях – что сказал и как это трактовать, как посмотрел, как попрощался, сколько раз за день позвонил, как встретились в курилке и в буфете. Светка вздыхала и принималась комментировать. После комментариев следовал вывод:
— Я хотел бы…
– Линка, он никогда не уйдет из семьи! Почему я считаю, что он тебя не любит? Ты дура? Вот где ты это услышала? Я искренне считаю, что он влюблен. Но оттуда он не уйдет! Слишком крепкий якорь, слишком много морских узлов! Да и баба эта, Анжела, ой, ну хорошо, Альбина, какая разница! Что Альбина, что Анжела, что Афродита! Из одной серии! Ну не могу запомнить, ага! Девичья память! А ты что, за нее обиделась? В общем, Линка, не трать золотое время! Да и вообще, – Светка со звуком затягивалась, – он тебе нужен? Ну если по большому счету.
Мак — Доуэлл отрезал:
— Очередь вот этого джентльмена.
– Что значит – нужен? – возмущалась и обижалась Лина. – У нас любовь!
Девушка посмотрела на него с молчаливым удивлением.
Мак — Доуэлл добавил:
— Пожалуйста, отойдите, — и повернулся к пожилому человеку. Тот даже не взглянул на молодую пару. Глаза его были устремлены в окошечко конторки, словно там сосредоточились все его упования и надежды.
— Спасибо! — от волнения у него перехватило дух. — Я хотел бы навести справки о покупке дома.
Мак — Доуэлл перевернул листок блокнота.
— Какая вам нужна рассрочка?
— Этого я еще не знаю, я думал все выяснить здесь. Мне очень нужен дом.
«Придется подойти с другой стороны», — подумал Мак-Доуэлл.
— А сколько у вас денег в наличности?
— Двести десять фунтов.
В глазах, смотревших на Мак — Доуэлла, светилась Мольба. Казалось, эти глаза говорили: понимаете, у меня всего двести десять фунтов — ведь этого достаточно, не правда ли? Я работал изо всех сил, но вот все, что мне удалось сберечь. Этого ведь хватит на покупку дома, правда?
«Двести десять фунтов… Ничего не выйдет», — подумал Мак — Доуэлл и снова, напуская на себя безразличный вид, спросил без всякого выражения в голосе:
— Мебель у вас какая‑нибудь есть?
В глазах просителя мелькнул испуг.
— Нет.
«Его двести фунтов уйдут в два счета, — думал Мак-Доуэлл. — Юридические расходы пятьдесят… мебель двести… агент, косвенные налоги — пятьдесят или шестьдесят. Даже для начала уже не хватает сотни фунтов».
И он смягчил тон:
— Боюсь…
Переселенец всплеснул руками. На лице его уже был нескрываемый страх. Голос выдавал его чувства.
– Или морковь, – подхватывала Светка. – Линка, ну ты же понимаешь, о чем я?
— Но мне ведь нужно так мало…
Так мало… всего — навсего дом!
Лина обижалась и пару дней не звонила. Потом все проходило и снова начинались бесконечные разговоры и обсуждения.
Мак — Доуэлл сказал:
В юности Светка была тонкой, звонкой и легкой – хохотушка и веселушка, все проблемы рукой разведу, «все ерунда и пыль, ты что загрустила?». С ней было легко и весело. За плечами два неудачных брака, два развода, куча любовных историй и – одиночество. Одиночество, которое Светка яростно скрывала:
— Видите ли, на одну только мебель уйдет вся ваша наличность.
– Ты что, дура? На черта мне новый муж? Чтобы снова тащить его на себе? Не-ет, извини! Я хочу быть свободной.
Новоавстралиец стиснул руки в бессильной мольбе.
Врала. Замуж хотела. Только не получалось, вот и злобилась. Плюс не очень удачный, проблемный сын, появляющиеся болячки. Светка думала о будущем и очень боялась немощи и нищеты. Ну да, правильно, на сына надеги нет, родители старые и нищие, да и любовнички, если по-честному… Кабак, койка, в лучшем случае флакон духов на Восьмое марта.
— Вот уже пятнадцать лет, как мы кочуем по лагерям.
Светка давно поняла – надеяться можно только на себя. Все остальные – потребители.
В это слово «лагерь» было вложено столько, что Мак — Доуэлл невольно содрогнулся от ужаса и возмущения. «Вот за что я ненавижу все эти предписания», — с горечью подумал он.
Впрочем, главным потребителем была она сама.
— Семь лет я провел в концентрационном лагере в Саксенхаузене, а моя жена — семь лет в Равенсбруке. Потом четыре года мы были в лагере для перемещенных лиц в Австрии, а теперь вот уже полтора года живем в лагере здесь.
Руки его бессильно повисли.
– На черта тебе этот Павлик? Нет, ты скажи! Обоснуй! – требовала она. – Нищий, бесквартирный алиментщик. Ну-ну, взвали и тащи! Падать – так с высокого коня, Линка! Полюбить – так принца, а не нищего говнюка! Да и вообще, все мужики козлы и сволочи, ты еще не поняла?
— Вам не понять, чего все это стоит.
Лина обижалась, а Светка продолжала искать высокого коня и не говнюка. А попадались одни говнюки, да и высокого коня что-то было не видать.
«Понимать‑то я понимаю, — думал Мак — Доуэлл, — да разве он мне поверит?» И он спросил:
Ламара была подружкой столетней, с самого детства, соседи по даче. Вместе копались в песочнице, вместе бегали по полю с сачками, вместе собирали гербарии, писали песенники, плели венки, красили губы земляничным соком. Купали кукол, шили им наряды. Ламара была красавицей: чернобровая, вишневоглазая, с роскошной, в руку, толстенной косой. Семья ее, по словам Тамары Андреевны, была «очень приличной»: папа ученый, мама скромная грузинская домохозяйка, дедушка с бабушкой – два одуванчика, тихие, белоголовые, за ручку по поселку или с книжками в гамаках.
— Сколько вам лет?
— Пятьдесят шесть. А моей жене пятьдесят три.
В восемнадцать Ламарку выдали замуж. Вот тебе и московская интеллигенция. Выдали за своего – а как же, какая там любовь! Семью надо строить! Да и боялись они, что красавица Ламарка влюбится в недостойного, в «не своего» и улетит из гнезда.
Мак — Доуэлл сочувственно нахмурился.
Свадьбу, шумную и богатую, гуляли в ресторане «Арагви». Лина, конечно, присутствовала.
От невесты было невозможно оторвать глаза – как же Ламарка была хороша! Тоненькая, глазастая, с персиковой кожей и красиво убранными волосами, в роскошном белоснежном, расшитом жемчугом платье, в длинной прозрачной фате.
А как она танцевала! Короче, все умилялись. Да и жених был неплох: высокий широкоплечий грузинский мужчина по имени Гурам. Гурамчик, как его называли близкие.
Молодые – так принято – сразу переехали в отдельную квартиру, кооператив, купленный заблаговременно. Квартира была обставлена и начинена всем, чем можно, начиная с кастрюль и постельного белья и кончая наполненным холодильником.
— Видите ли, ваш возраст создает новые препятствия.
– Такие правила, – смущенно потупив глаза, объяснила Ламарка.
— Я слишком стар, хотите вы сказать? Когда меня посадили в Саксенхаузен, мне было сорок один. Сейчас мне пятьдесят шесть. Что же нам теперь делать? Неужели вы не можете нам чем‑нибудь помочь? Прошу вас.
В семье родились дети, два сына, и Ламарка стала домашней хозяйкой – какая учеба. Семья – это главное.
В тусклых усталых глазах отражалась тоска и разочарование.
Быстро располнела, погрузнела. Еще бы – стоять целый день у плиты! Гурамчик работал. Мужчина! Работал и… гулял. Причем не особенно это скрывая – командировки, конференции, врачи и медсестры, обычное дело.
— Неужели нет никакого выхода? Вот уже пятнадцать лет, как мы ждем…
– Обычное? – недоумевала Лина.
«Выход? — Мак — Доуэлл задумался. — Остается одна, правда, маловероятная возможность».
Ламара кивала:
— Есть у вас дети, которые могли бы войти с вами в пай?
– Все кавказские мужчины изменяют женам. Все, понимаешь?
— Войти в пай? Я не понимаю.
Лина не понимала:
Мак — Доуэлл объяснил. Человек медленно пожал поникшими плечами.
– И твой папа тоже?
— Я не видел своих детей с тридцать восьмого года. Не знаю даже, живы ли они. С тех пор как мы попали в лагерь для перемещенных лиц, я не переставал наводить справки. И никакого ответа…
Ламарка усмехалась:
«Нет, ничего у них не выйдет», — безнадежно подумал Мак — Доуэлл.
– Ну ты наивная! И он, разумеется!
— Я давно ищу дом. Везде спрашивал. Вначале пробовал снять. В последний раз, когда я пытался это сделать, там было еще четыреста восемьдесят шесть человек, которые добивались того же… Я начал искать средства, чтобы купить дом. Просил в компаниях, дающих ссуду. Обращался во все ссудные кассы. Просил везде.
– Неужели и дядя Гоча? Тихий, молчаливый, скромный, для него же главное – семья.
Казалось, он был под гипнозом своего поражения.
– Главное, – соглашалась Ламарка, – кто спорит? Но себе не отказывал, уж мне-то можешь поверить! Правда, делал это осторожно, аккуратно. Маму жалел. Но делал ведь, делал!
— Все было напрасно. Мы ждали пятнадцать лет… — Голос его дрогнул. — И вот опять ничего…
Лина недоверчиво качала головой и отказывалась в это верить.
Он отвернулся от окошечка, плечи его опустились в безмолвной горести. Взгляд, казалось Мак — Доуэллу, ушел куда‑то глубоко под пол, в землю. Что ему там привиделось? Мак — Доуэллу не хотелось об этом думать.
Ламаркин Гурам не стеснялся – в отпуск один, ну как бы один, все понимали, что не один, а с любовницей.
Жена не произнесла ни слова. На протяжении пятнадцати лет они столько раз напрасно простаивали у всевозможных конторок, что она уже знала все наперед. Глаза ее уныло смотрели в пространство. Пятнадцать лет назад она, вероятно, была бы раздосадована. Теперь она притерпелась к ударам.
А спустя лет десять Ламара узнала, что у Гурамчика, чтоб его, практически вторая семья. И в той семье растет мальчик, сынок. Нет, уходить из семьи, от двоих детей и законной жены, Гурам не собирался. Но и тех не бросал, он же мужчина!
— Пойдем, Анна… — сказал муж. — И мягко добавил по-немецки: — Пойдем обратно в лагерь.
Та женщина была русской, сероглазой блондинкой – типаж, обожаемый горячими восточными мужчинами. Худенькая, веселая, светлоглазая блондинка – полная противоположность законной жене, темноволосой и темноглазой, полной и молчаливой. Вернее – не возражающей.
Мак — Доуэлл вырвал листок из своего блокнота и смял его в руке. С неожиданной злобой посмотрел он на молодую пару — теперь была их очередь. «Эти‑то наверняка получат свой дом, — подумал он, — но тех, что не получат, становится все больше и больше…»
При этом условности были соблюдены: по выходным муж и отец был дома, по вечерам тоже. И когда он успевал – вопрос.
Вслух он учтиво произнес:
Ламара молчала. Все знала и ни слова! Боялась? Боялась, что уйдет? Та, русская, была хороша. Да и времена теперь не те, всем наплевать, что скажут люди.
— Кто следующий?
Принюхивалась, приглядывалась, прислушивалась – нет, вроде все нормально. Ест с аппетитом, просит добавки. Значит, голодный. Там не накормили. «Да и чем там могут накормить? Кислыми щами?» – с презрением ухмылялась Ламара и подавала харчо, хачапури и тушеные потрошки. «Здесь дом, – убеждала себя она. – Дом, а не шалман. Здесь ему удобно!» А удобства Гурамчик ценил. Ложился в кровать итальянского производства – деревянную, комфортную, с высоким резным изголовьем и дорогущим ортопедическим матрасом, – и сладко мурлыкал. Балдел. Впрочем, кровать эта теперь была только для сна. С женой он не спал много лет.
ЛАНС ЛОХРИ
Да что там кровать – сыновья! Отцовская гордость, красавцы, каких мало. А умники какие! Не сыновья – услада для сердца и глаз! Мальчишки и вправду были удачными, не зря прожита жизнь. К родителям с любовью и уважением – в общем, сплошное утешение. Это Ламару примиряло с действительностью. А кто скажет, что это не главное?
Странное дело – внимательно выслушивая Лину, тихая Ламара была беспощадна и умело аргументировала:
– Гони его взашей! На черта он тебе сдался? Не мужик, а бесхарактерное барахло!
Лина искренне удивлялась – уж кому-кому, а Ламарке… Вот бы кому помолчать! Потом поняла – подруга отыгрывалась. Отыгрывалась за свое неудачное замужество, за измены мужа, за женское унижение, за пренебрежение к ней как к женщине.
ВО ЧТО ОБОШЕЛСЯ АВТОМОБИЛЬ (Перевод С. Митиной)
Так ей было легче. Ну и ладно. Лина терпеливая, жалостливая и благородная.
Впоследствии Мервин никак не мог точно припомнить, кто же первым предложил купить автомобиль. Главное то, что оба они — и он, и жена — с воодушевлением ухватились га эту мысль. И непременно подавай им «холдмур» новейшей марки, на меньшее они не согласны.
Многие отговаривали их — и мать Лорны тоже. Как‑то под вечер, когда мать зашла к ним, Лорна поделилась с ней своим планом, но в ответ мать встревоженно покачала головой и плотно сжала губы.
Но однажды – под надвигающийся ПМС – не выдержала, сорвалась.
— И ты думаешь, милочка, что от этого жизнь ваша станет счастливее?
— Еще бы! — ответила Лорна. — Господи, для чего ж тогда существуют автомобили? Чтобы люди были счастливы и довольны!
– А ты? – кричала она. – Ты счастлива? У твоего мужа вторая семья, ты молчишь. Молчишь много лет! Молчишь и терпишь – это нормально? Ты говоришь, что меня унижают? А тебя, Ламарка? Тебя не унижают? Да он до тебя сто лет не дотрагивается – это нормально? Деньги носит туда, в чужую семью! Отдыхать едет с любовницей, а не с тобой, с законной женой? А ты? Ты снова молчишь и боишься! Боишься, что бросит, уйдет! Да ты посмотри на себя – в кого ты превратилась? Ты же красавица, умница! Ты же была круглой отличницей! А теперь? Сациви, чахохбили, харчо! Что еще? А, аджапсандал, да? И больше ничего? Это все, что тебе определили, все, на что ты способна? Ламар, и тебе не обидно? За тебя все решили, чем тебе заниматься, как жить. Сначала родители, потом твой Гурамчик.
Мать обвела взглядом кухню.
– Не обидно, – поджимая губы, отвечала Ламара. – У меня все хорошо. Муж обеспечивает, дети прекрасные. И я ни минуты не пожалела, что не окончила институт и вышла за Гурама. Баба у него? И что? Мне не жалко. И потом – я тебе говорила, – у нас так принято. Это нормально! И вообще, – усмехалась Ламара, – лучше так, как у тебя? Зарабатывать в поте лица, валандаться с женатым, бояться матери? Я не хозяйка своей жизни, ты права! А ты хозяйка? Ты даже не хозяйка в своем собственном доме! Хотя всех кормишь и тащишь! А Павлик твой? Не мужик, а… – Ламара махнула рукой. – Молчи, Линка. Молчи. Не суди. У всех по-своему. Все приноравливаются. Кто к маме и любовнику, а кто к мужу. В общем, к ситуации! И кстати – к психологу, в отличие от тебя, я не хожу.
— Ну, а как же дом? Вы ведь только въехали. Я думала, Лорна, раз уж вы столько лет бились — и ты, и Мерв, и ребятишки, — недоедали, недопивали… — она запнулась, подыскивая слова, — я уже думала, что вы не захотите взваливать на себя новую обузу, да и дом вы еще не выкупили.
– А зря, – не удержалась Лина, – попробуй!
— Года через два — три выкупим, — возразила Лорна и стала раскладывать принесенное со двора белье.
— Но ты посмотри, сколько вам всего нужно, — настаивала мать, заметив среди белья ветхие простыни. — Простыни‑то еще те, что вы купили сразу после свадьбы.
Потом мучилась – зачем сорвалась, зачем проехалась по больному? И так все понятно – и про нее, и про Ламарку. Все приноравливаются, Ламарка права. И вообще – какое она, Лина, имеет право судить? В своей жизни разберись и поставь точки, не помешает. Ох, дура. А потом утешала себя: «Они могут, а я нет? Я не имею права? Светка может, Ламарка, мама – все меня осуждают и делают выводы. А я не скажи, чтоб не обидеть?»
— Всего девять лет послужили. Пустяки! И потом, их можно залатать. А с полотенцами обойдемся как‑нибудь.
Но переживала еще долго, недели две. Первая позвонила Ламарке. Извинилась. Та рассмеялась:
— Ну, а как же ребята, Лорна? Ей — богу, они совсем обносились. А сейчас оба пойдут в школу — гораздо больше будет уходить и на одежду и на книжки.
– О чем ты? Мы ведь подруги, а подругам позволено все! В том числе – высказывать личное мнение! Какое «обиделась», что ты! Давно все забыла. У меня, Линка, столько дел. К родителям лечу, папа болеет. Завтра на кладбище к бабушке с дедушкой. Вот только обед закончила – приезжай! Чахохбили сделала, ты его любишь!
— Я это уже и сейчас чувствую, — сказала Лорна недовольным тоном. — Еще слава богу, что у нас их всего двое.
Хороший у Ламарки характер. Не то что у Светки. Та если обидится, то надолго.
Мать помолчала, потом на глаза ей попался старый ледник, стоявший в углу.
Успокоилась и кое-какой вывод сделала: поменьше выкладывай. Поменьше и с минимумом подробностей.
— А я думала, вы собираетесь покупать холодильник.
Себе же на пользу.
Лорна тяжело оперлась на стол, и впервые на лице ее промелькнуло тревожное выражение, но тотчас же исчезло. Она выпрямилась и беспечно сказала:
— Ничего, прекрасно обойдемся и старым ледником.
Родители развелись, когда Лине было двенадцать. Мама выгнала папу. Причина? Гулянки, то есть папина невоздержанность, как сказала бабушка.
— А все‑таки хорошая вещь холодильник, — продолжала мать, чувствуя, что она нащупала слабое место, — ты посмотри, Лорна, как он нужен и для ребят, и для Мервина, и для тебя. Ей — богу, дочка…
Папина невоздержанность, безусловно, присутствовала. Причем присутствовала всю их с матерью семейную жизнь. Папа был гуляка, ловелас, бонвиван – в общем, любимец женщин. И надо сказать, это было не спрятать. При виде хорошенькой женщины папа подтягивался, выпрямлял спину, вскидывал голову и одергивал полы пиджака. У него загорались глаза. Папа умело ухаживал, подавал дамам пальто, отодвигал от стола стул и наклонял голову, как заправский дамский угодник.
— Слушай, мама, — вдруг вспылила Лорна, поворачиваясь к ней, — я сама знаю, что делаю. Достаточно я видела нищеты во время депрессии, когда папа сидел без работы. Я еще не забыла, как состоятельные люди поглядывали на нас сверху вниз, потому что мы бедняки. Тут у многих есть автомобили. Так почему бы и нам не завести?
Мама багровела от злости, сверкала очами и презрительно хмыкала. Ревновала. «Мартовский кот, сластолюбец, озабоченный». Как только она его не называла! Конечно, папа погуливал. А как не погуливать, когда у тебя перед глазами целый сонм, батальон симпатичных девиц?
— Другим это, может быть, по карману, — спокойно возразила мать.
Папа работал в Облконцерте, и его окружали певички, не сумевшие попасть на первые сцены страны, балерины местного значения, чтицы, фокусницы – были и такие, и даже одна чревовещательница. К тому же бесконечные командировки, точнее, гастроли.
— Ну, а вот Джин? Ее муж тоже простой рабочий, как Мерв.
Там, на периферии, в холодных, кишащих клопами и тараканами гостиницах, с сортирами на этаже или во дворе, на сером, сыром, зачастую рваном белье, папаша и отрывался.
— Да, милая, но у них нет детей. Ты же слышала — Джин сама говорила, что рожать не собирается.
Да что условия! Что ему условия, когда рядом, протяни руку, сидит молодая, прекрасная и, главное, свежая женщина.
— Я ее не виню, — бросила Лорна. — Ну, да все равно на нашей улице еще в нескольких домах есть машины.
Отец был эстетом, любителем одеваться: бабочки, белоснежные рубашки, отглаженные брюки. А еще безупречный маникюр, за которым он втихаря ходил в парикмахерскую. Отец красиво ел и морщился, если молоко для утреннего кофе, не дай бог, подавали в бутылке, а не в молочнике.
Лорна посмотрела на мать умоляющими глазами, как бывало в детстве, и сказала:
Он обожал рассказывать о своих дворянских корнях, о жестокой польке-прабабке, до конца жизни распоряжавшейся не только деньгами, но и судьбами давно взрослых детей.
— Честное слово, мама, тех, у кого нет машины, за людей не считают.
Внешне он был красавчик – вьющиеся волосы, синие, в густых черных ресницах глаза, тонкий нос и белоснежные, ровнехонькие, не знающие бормашины зубы. Кстати, единственное, что досталось Лине от отца, – это зубы. Ни ярких синих глаз, ни черных густых ресниц, ни вьющихся кудрей – ничего. Было обидно. А еще ямочки, премилые ямочки, возникающие при улыбке. С возрастом поняла – какие там ресницы и кудри. Вот зубы – это да, спасибо, папа! Это подарок.
— Чушь какая! — сказала мать. — Дом и дети у тебя должны быть на первом месте.
Говорил папа вкрадчиво, придавая голосу, по природе приятному мягкому баритону, еще и загадочности.
— И вообще, раз есть дети — нужна машина, — ответила Лорна, довольная тем, что последнее слово осталось за ней.
Как они сошлись, как поженились? Непостижимо. Вода и пламень, стекло и камень – все это про них.
Отец Мервина воспринял новость несколько по — иному. Он сказал:
Но поженились и даже прожили тринадцать лет – чудеса! И, кстати, если бы мама не собрала чемодан, если бы не проявила решительность, вполне вероятно, что несчастливый брак их тянулся бы до бесконечности. Если в этом вопросе есть бесконечность.
— Если уж вам приспичило купить машину, почему бы не найти подержанную?
Маме надоели вранье, запах женских духов, следы чужой помады на ею же открахмаленной и тщательно отглаженной рубашке. И ее можно было понять.
Мервин посмотрел на него с улыбкой превосходства.
Лина думала, что принять такое решение маме было непросто – случай трудный: с одной стороны – абсолютное презрение и неуважение к человеку, а с другой – любовь. Своего непутевого мужа Тамара Андреевна все-таки любила.
— Да это значит купить беду, которую другой хочет сбыть, — сказал он таким тоном, словно придумал эту Сентенцию с ходу.
— Ну, а почему не подождать, пока у вас дела немного наладятся? По мне, если уж покупать, так лучше электрическую пилу или что‑нибудь еще для дома.
В молодости Линина мама была довольно хорошенькой, но, скорее, обыкновенной, что называется, без изюминки. Ну да, стройная фигурка, а у кого в молодости ее нет? Темные глаза, русые волосы, неплохие черты лица. Но, как говорил папаша, перца в ней не хватало. Была она сухой, сдержанной, молчаливой и строгой. Отец же – веселый, остроумный, живой, готовый, по его же словам, на любой кипиш, кроме голодовки. Словом, полная противоположность.
На мгновение глаза Мервина загорелись. Он всегда мечтал при первой возможности завести маленькую мастерскую. Но затем решительно покачал головой.
— О чем говорить, папа? Все уже решено.
Жизнь у него была неплохая, в провинциальных гастролях он находил вполне понятное удовольствие и, главное, свободу от суровой жены, распускал хвост, острил, требовал в ресторанах бифштекс с кровью, когда растерянные официантки предлагали рубленые котлеты, любил коньячок, пил его по правилам, закусывая долькой лимона, – в общем, жизнь свою прожигал и наслаждался ею в полную силу, поэтому был доволен, весел и счастлив.
Отец Мервина сосредоточенно посасывал трубку.
— А потом, — предостерегающе начал он, — и канализация у вас не готова, и подъездная дорожка влетит монет в сорок.
Кстати, с гастролей всегда привозил подарки. Отдельно Лине, отдельно в дом и жене. Обустраивать дом обожал. Тащил тяжеленные бра, громоздкие вазы, сервизы, кастрюли и сковородки – все, чего не было в столице и что можно было спокойно купить в провинции. К тому же важных гостей иногда заводили в распределители. Именно из партийных распределителей и привозил он импортные джерсовые костюмы, удобную обувь для мамы, платья и обувь для Лины, дефицитные консервы и сухую колбасу, вишневые и персиковые компоты, которые дочка обожала. Отец был покупателем и приобретателем по рождению. Девиз – «чтобы в доме все было!». И, надо сказать, этому девизу он следовал неукоснительно. Добытчик! Но маму раздражало и это. И включалась пила:
Мервин жестом остановил его.
– На черта нам это нужно, ты открой Линкин шкаф! Зачем мне третьи выходные туфли, куда я хожу? На какой ляд десять банок тушенки, кто ее ест?
— Знаю, знаю. Еще двести монет придется платить, когда будет готово новое шоссе, а потом нужны доски для курятника. — На мгновение Мервин умолк, и лоб его прорезали тревожные морщины. — Ну и что ж? — снова оживился он. — Если будет машина, всегда можно подработать.
Ну и так далее. Отец обижался, но мама не останавливалась, вовремя остановиться она не умела. И что в итоге? В итоге скандал и молчание – ох, как мама умела молчать!
— Да нет, сынок, только не тут у вас.
Обиженный папа курил на балконе. При виде дочки пускал скупую мужскую слезу:
Но увлечение Мервина росло с каждым днем, и, как это бывает во сне, ему казалось, что для осуществления его мечты нет никаких преград. Он все сделал, как полагается, — заполнил заявку на машину и рассчитал, что положенных десяти месяцев ему как раз хватит, чтобы отложить нужную сумму. И пока он копил, он весь был во власти надежд. Он думал о машине вечером, ложась спать, и утром, вставая с постели, и весь день за работой… Он преисполнялся гордости всякий раз, как они с Лорной находили новый способ сэкономить лишний шиллинг — скажем, в холодные вечера ложились спать пораньше и читали в постели, вместо того чтобы топить, или умудрялись использовать для супа навар от капусты.
Иногда в порыве ребяческого восторга он выбалтывал о некоторых своих открытиях в вагоноремонтной мастерской, где красил вагоны. Из‑за того, что выдумки его отличались такой наивностью и полным отсутствием юмора, Мервин стал предметом постоянных насмешек для всей мастерской. И долгое время его мечты о покупке «холдмура» были поводом для бесчисленных острот.
– За что, Линочек? За что? Что я сделал плохого? Да другие о таком муже мечтают, а она…
Однажды Ларри, добродушный малый, убиравший в вагонах, сказал Мервину:
— Слушай, я не знаю, дошло до тебя или нет, но ведь все ребята потешаются над тобой и над твоим автомобилем.
Все так, и папины неуемные, зачастую нелепые и дурацкие экзерсисы с покупками можно было бы пережить, да и что тут, в конце концов, плохого? Ну да, сто пятый сервиз. Ну продай, в чем проблема?
Мервин, который как раз кончал красить наружную панель, несколько мгновений молча продолжал работу — не потому, что хотел скрыть смущение, а чтобы придумать ответ.
— Я вижу, — ответил он и улыбнулся, словно это его позабавило. — Вот уже десять лет от них терплю. Они думают — раз я не дуюсь в карты и не болтаю без конца о спорте, значит я недотепа.
Настоящая проблема была не в неразумной трате денег, а в отцовской неверности. Узнав об очередном романе мужа – а доброжелатели всегда находились, – аккурат к его приезду Тамара Андреевна однажды собрала чемодан.
Ларри призадумался, слегка скосив глаза.
— Вот это ты зря. Право, они парни неплохие и здорово помогают друг другу.
Стоя на пороге, отец хлопал пушистыми ресницами, пытаясь понять, что случилось.
— Знаю, — согласился Мервин. — Когда я строил дом, они и мне помогали кто чем мог.
– Уходи, – скупо бросила мать.
— Вот, вот, — подхватил Ларри. Но, видимо, он не считал вопрос исчерпанным. — Ну, а насчет машины — они ведь не то что против тебя зуб имеют. Просто считают, что лучше бы тебе по одежке протягивать ножки.
– Куда? – беспомощно переспросил отец. – Куда уходить? – В эту минуту он был похож на растерянного, обиженного ребенка.
– К своим проституткам!
— Ладно, Ларри. Все ясно. Они думают, я фантазер. Но дом‑то у меня есть, верно? А у них не у всех есть. Вот подожди, будет у меня «холдмур», тогда они увидят.
Лина плотно закрыла дверь в свою комнату.
Главный зачинщик всяких шуток в мастерской, по прозвищу Задира, работал рядом с Мервином. Он обожал разыгрывать других, в особенности Мервина. Задира с потрясающей ловкостью умел втянуть его в любой разговор. Он работал с Мервином очень давно и настолько изучил его, что, если верить другим парням, мог читать мысли Мервина, даже не глядя в его сторону. Что же касается планов насчет «холдмура», то к ним Задира проявлял особый интерес. Не потому, что это было так уж увлекательно, а просто чтобы показать всей мастерской, что он за тип, этот Мервин, а заодно и позабавиться хорошенько. Задира знал, как живется Мервину, и знал, что и ему и его семье приходится во всем себя ограничивать, чтобы скопить нужную сумму. Нельзя сказать, чтобы Задира отличался особой деликатностью, но и нельзя сказать, чтобы он недолюбливал Мервина. Просто он в глубине души с презрением относился к некоторым его жизненным установкам.
Подслушивать больше не хотелось. И еще – было очень жалко папу. До слез, до спазма в горле. Но знала – она ничем не поможет. Если мама приняла решение, то это не обсуждается. Она непоколебима. Ее тоже жалко, она так страдает! Но почему больше жалко папу? Ведь он – по словам мамы – быстро утешится. Он не из тех, кто любит страдать. Получается, что отца она любит больше, чем маму?
— Слушай, Мервин, нелегкая, должно быть, штука накопить столько деньжищ на «холдмур»? — начал как‑то Задира, пытаясь выудить у него что‑нибудь новенькое.
Отец и вправду быстро утешился – не быстро, а практически тут же, спустя пару месяцев Лина была приглашена на бракосочетание, о как!
Мервин настороженно глянул на него. Горький опыт на учил его, что нужно внимательно вглядеться в лицо этого верзилы, чтобы понять, шутит он или говорит всерьез. Но Задира выдержал его взгляд и нахмурился, как бы в знак сочувствия.
– Старый козел, бракосочетание! – презрительно хмыкнула мама. Но грусть свою скрыть не могла.
— Нелегко, говоришь? Н — д-д — а, пожалуй.
В загс Лина не пошла, еще чего! И на свадьбу в кафе не пошла – зачем обижать маму. Встретилась с отцом через неделю в Сокольниках, куда в детстве они часто ходили гулять. Тот был весел, бодр и, кажется, вполне доволен жизнью.
— По — моему, рабочему человеку это не под силу, — продолжал Задира.
Мервин изобразил на лице удивление.
– А что у вас? – преувеличенно живо поинтересовался отец. – Как мама?
— Нет, почему же? Надо только с умом деньги тратить.
Лина отвела взгляд:
– Нормально.
— Так, так, понимаю, — кивнул Задира. — А я об этом и не подумал. — Он помолчал и улыбнулся Мервину самой дружеской улыбкой. — Ты бы мне рассказал, как это делается, — я бы научил свою хозяйку.
— Что ж, мне жена здорово помогает, — сказал Мервин. — По правде говоря, она другой раз даже слишком прижимиста. Ну да ладно, все получается хорошо.
Рассказывать о том, что мама плачет? Еще чего! Отец сидит такой веселый и счастливый – мама права, все как с гуся вода!
— Подумать, а! — удивился Задира. — А моя такая мотовка— на всем свете не сыщешь! Право слово, не вру! Воображает, будто она Мерилин Монро или еще кто. Но что там ни говори, нужно же хоть иногда покупать кое‑что из одежды. Ты как считаешь, Мерв?
Он пригласил Лину пообедать – обожал обедать в ресторанах. Есть хотелось, и Лина усмирила гордыню. В конце концов, она не виновата, она любит обоих родителей, а развод – их личное дело! Только про ресторан она маме не скажет, зачем.
— Люди покупают слишком много всякой одежды, — изрек Мервин с убежденностью проповедника. — А я вот до сих пор ношу костюм, который купил еще перед свадьбой, и жена бог знает сколько времени ничего себе не покупала. Так вот мы и экономим.
Папаша, как всегда, форсил и купечествовал: такси, распахнутая перед дочкой дверца. «Шеф, на Яузу, в заведение!» Таксист неуверенно кивнул, кажется, не понял, что такое «заведение». Неужели нельзя не выпендриваться и сказать по-простому? Нет, во многом мама права – выпендрежник.
— Правда? — удивился Задира, стараясь получше запомнить все эти рассуждения, чтобы потом пересказать остальным. — Ну а ребятишки как же? Их‑то нельзя обделить!
В ресторанчике, небольшом, неприметном и малоизвестном, отца знали и бурно приветствовали. А он балдел, как дитя! Лине было смешно.
— Это смотря как считать. — Мервин решил, что надо поднять вопрос на социальную высоту. — Нечего наряжать ребенка, словно он маленький лорд Фаунтлерой. Я так думаю — ребят наряжают просто для фасона.
Отец нервно поглядывал на часы, а спустя минут десять к их столику подошла молодая, нарядная, сильно пахнувшая духами женщина.
— Может быть, может быть, — задумчиво произнес Задира. — Ну, а как же с едой? Тут уж никто фасонить не станет. Человеку нужно плотно поесть. Нужно масло, яйца…
– Познакомься, доченька, – явно смутился отец. – Это Галина, моя супруга.
Мервин насмешливо посмотрел на него.
Разозлившаяся и смущенная от неожиданности, Лина невежливо буркнула:
— И вовсе не обязательно. Китайские кули и без этого обходятся. А малаец — он съедает за день маленькую мисочку риса. Известно тебе это?
– А предупредить меня было нельзя?
— Это‑то да. Но ты посмотри, какие они несчастные заморыши, — возразил Задира, выходя на минуту из роли бесстрастного следователя. — Кстати, я все собираюсь тебя спросить насчет этого самого… как его… маргарина. Про него столько говорят…
– Сюрприз, – вяло оправдывался отец.
— Что ж, очень питательная штука.
Тем временем новоиспеченная супруга усаживалась поудобнее.
— Значит, вы его употребляете?
– Надеюсь, не испорчу вам аппетит? – улыбнулась она, обнажив красивые ровные белые зубы.
— А мы ничего другого и не употребляем. По — моему, он даже ребятишкам по вкусу.
Лина промолчала.
Задира упер руки в бока и посмотрел на Мервина долгим недоверчивым взглядом.
Да нет, неплохая тетка была эта Галина, невредная. Да и отцу надо было устраиваться. «Я не привык бобылем, доченька, – грустно вздыхал он. – Как мне без присмотра?»
— Ну, что ты скажешь! А моя чертова баба даже и жарить на нем не желает.
Спустя некоторое время Лина пришла к отцу и Галине в гости. Ничего особенного, обычная московская квартира в спальном районе, которую отец успешно и упоенно, с новыми силами, принялся захламлять.
Мервин уже давно перестал завтракать вместе с другими. Когда его спрашивали, в чем дело, он отвечал, что у него что‑то неладно с желудком и потому ему велели есть часто и понемногу. Многие удовлетворились этим объяснением, хотя не очень‑то ему поверили. Но Задира решил, что он этого так не оставит. У него закралось подозрение, что все дело тут в том, какой завтрак Мервин приносит с собой, и он решил во что бы то ни стало раскрыть эту тайну.
Хозяйкой новая жена отца была средней, видимо, сказывалась разъездная гастрольная жизнь. Пили чай с бутербродами и покупным тортом, щипали виноград.
Как‑то утром ему представилась такая возможность — Мервина неожиданно вызвали в контору и он оставил на скамье раскрытый мешочек для завтрака. Задира многозначительно подмигнул остальным и показал на мешочек, потом с ужимками опереточного злодея на цыпочках подкрался к скамье. Он наклонился, заглянул в мешочек и стал принюхиваться, словно собака. Потом запустил руку и вытащил оттуда маленький бумажный пакетик. Озираясь все с тем же злодейским видом, он развернул бумагу.
Другие мастера, наблюдавшие со своих рабочих мест, увидели, что Задира в неподдельном ужасе отпрянул от мешочка. Он сунул пакет обратно и подошел к товарищам, недоуменно разводя руками.
Галина была хохотушкой и на юмор мужа, не всегда, кстати, яркий и свежий, реагировала бурно. В общем, то, что ему надо. Это вам не первая жена, Линина мама, скучная, строгая, сухая и молчаливая.
— Слушайте, хотите знать, что у него на завтрак? — спросил он. — Лопни мои глаза, не вру. Сухая корка без крупинки масла, какой‑то кусочек мяса — вареная печенка, что ли, и пахнет, словно с прошлой недели завалялась, — да три четвертушки подгнившего яблока.
Раздались удивленные возгласы.
Кстати, была эта Галина из чтецов, читала стихи современных поэтов. Как читала? Да так себе, что называется, для сельской местности сойдет. Но слушать ее подвывания при чтении сладкоголосого Эдуарда Асадова было утомительно. Словом, Лине хватило одного раза, и то по большой просьбе отца. Больше Галина в ее присутствии талант свой не демонстрировала.
— Подумать только! — сказал один.
— Вот балда, морит себя голодом, — сказал другой.
Гулял ли отец от новой супруги? Вопрос. Хотя вряд ли. Галина, видя любимого насквозь, держала его, как говорится, на коротком поводке – ни шагу в сторону! К тому же они были вместе – дома, на гастролях и в отпуске.
— Видите, я не врал. Если кто хочет— может убедиться сам. Я просто ахнул.
Но все же в этом режиме экономии были такие стороны, которые беспокоили Мервина. Они с женой нигде не бывали — ни в кино, ни в театре, не покупали ничего вкусного — ни конфет, ни мороженого, ни фруктов, ни печенья, но Мервина беспокоило не это и даже не то, что приходилось отказывать себе и в необходимом. Его занимало только одно — что скажут люди. Хотя Мервин делал вид, что мнение посторонних не особенно его интересует, он, по правде говоря, боялся, что товарищи отвернутся от него.
Однажды со смехом сказала Лине: