Последний концерт на той неделе в клубе Guggie’s мы закончили в воскресенье в восемь часов. В Коннектикуте в Христианский Шаббат алкоголь после восьми уже не продавали, поэтому мы обычно сразу же ехали домой в Кортленд. За несколько месяцев до этого мы купили новый, чересчур длинный фургон и теперь могли ездить с комфортом, а не сходить с ума во время поездок. Язва Ники по-прежнему не давала ему употреблять алкоголь, и, хоть никто из нас в тот день не напился, разумеется, крутить баранку выбрали Ники. Гэри с Роком уселись сзади, я занял место рядом с водителем, а Даг сидел на моторном отсеке, расположенном в грузовике между мной и Ником. Мы ехали на север по двухполосной трассе 8 из Уотербери, собираясь выехать на ближайшую автостраду.

Той ночью мы едва ли видели на дороге другие машины, как вдруг заметили, что издалека на нас движутся фары. Когда они приблизились, мы поняли, что машина, которая мчит навстречу, едет по нашей полосе, и мы закричали и запаниковали, предупреждая Ники об опасности. Он сбавил скорость примерно до 40 км/ч, но все равно казалось, что нас тянет к этим фарам, словно два гигантских магнита. Ники свернул на встречную полосу, пытаясь избежать столкновения, но и водитель другой машины сделал то же самое. Ники попробовал вильнуть вправо, но результат был тот же; другая машина тоже петляла с одной полосы на другую, а потом вдруг… темнота.

Я слышал, как до меня доносятся голоса, и почувствовал, что меня кто-то трясет. Открыл глаза и увидел – какой-то парень пытается вытащить меня из фургона. Даг был серьезно ранен и кричал, лежа рядом со мной, а Ники бездыханно лежал на руле. Я дотронулся рукой до лба, а когда убрал, чтобы проверить, по ней ручьем лилась кровь. Во время столкновения Рока выбросило вперед, и он разбил лицо об угол моторного отсека. Сломал лодыжку, а сам лежал без сознания на полу. Гэри всего трясло, но он был цел.

Я хотел помочь Дагу. Он мучился от ужасной боли, но Гэри и какой-то парень вытащили меня из фургона и посадили в машину к этому незнакомцу. В дыму и ярком искаженном свете фар я увидел, как к нам, шатаясь, идет какая-то фигура – это был водитель той машины. Он просунул голову, где я сидел, все еще пребывая в шоке, и с широкой ухмылкой спросил: «Как ты, приятель?». От него разило алкоголем. Я вышел из себя. В глубине души я понимал, что Ники мертв, и я не могу успокоить Дага, во всем виноват этот пьяный придурок, а ему наплевать. Я пошел за ним, наверное, это происходило в замедленном эффекте, потому что, не успел я вылезти, как меня обратно затолкали в машину, а потом мы куда-то помчали.

Меня, Рока и Гэри отвезли в больницу через границу, в Сандисфилд, штат Массачусетс. Когда две машины столкнулись, меня мотануло вперед, и я пробил лобовое стекло. Однако вмешалась физика и меня втащило обратно в салон. И в больнице врачи сказали, что у меня рассечен скальп и сотрясение мозга. Я сломал лодыжку, и у нас с Роком порезы вокруг глаз.

Нас срочно отвезли в отделение реанимации, где мне обрезали длинные волосы и пытались успокоить. Я лежал и ныл, чувствуя дискомфорт, и беспокоился за Ники и Дага. Полицейский штата Массачусетс пришел с еще одними носилками, на которых лежал водитель врезавшейся в нас машины, и я снова потерял над собой контроль. Меня успокоили, согласившись с моим требованием проверить этого ублюдка на содержание алкоголя в крови. Я знал, что винить во всем будут патлатых, только если не окажется какого-либо доказательства его вины, даже несмотря на то, что, услышав его невнятную речь, все в палате убедились, что парень конкретно пьян.

Врачи колдовали надо мной несколько часов, затем в кресле привезли в палату, где также лежал Рок. Когда я приехал, он крепко спал. Нога его была в гипсе и подвешена на весу, а вокруг глаз виднелись швы, лицо распухло и было в синяках. Мне дали обезболивающее, и я тут же забылся в беспокойном сне.

Утром я проснулся и инстинктивно потянулся потрогать травмированную голову. О Боже! Она была огромной. Казалось, пока я спал, она стала размером с пляжный мяч. Я позвал медсестру и увидел, как она вошла в комнату и сосредоточила взгляд на моем округлом куполе, и с лица ее пропала радостная улыбка. Она спешно выбежала и вернулась через пару секунд, приведя с собой целую команду одетых в белые халаты медицинских работников, которые окружили мою койку и начали охать и ахать. По-видимому, прямо перед тем, как мне наложили швы, одна из медсестер пролила перекись водорода мне на скальп, и в результате этого ночью ситуация усугубилась. У врачей было два варианта решения этой проблемы. Они могли снять пятьдесят три шва, державшие мой скальп, и начать зашивать заново, либо принести соляные таблетки, чтобы попробовать уменьшить распухшую голову. Я голосовал за таблетки, и врач, похоже, согласился. Принесли таблетки, и через несколько часов голова стала почти прежнего размера.

Однако мне пока еще никто так и не удосужился рассказать, что с Ники и Дагом, поэтому вечером я стал пытать медсестру. Боль, исказившая ее милое личико, стала столь нужным нам ответом, и она аккуратно рассказала, что случилось с нашими друзьями. Ники умер на месте, его раздавило рулем. Ноги Дага, болтавшиеся над моторным отсеком, оказались зажаты между двигателем и незащищенной передней частью фургона. Пришлось вызвать два тягача, чтобы достать его из-под груды обломков, и к тому времени его ноги почернели от отсутствия циркуляции крови. Медсестра сказала, что, скорее всего, ноги ампутируют, а самого Дага увезли в больницу в Хартфорде, штат Коннектикут, где есть необходимое оснащение. Мы с Роком отвернулись друг от друга и, заплакав, уснули. Может быть, мы проснемся и окажется, что весь этот кошмар – лишь дурной сон. Но нет, наступил следующий день, и мы с ужасом осознали, что произошло. На душе становилось только хуже.

Неделю за нами ухаживали и лечили, а потом выписали. Отец Рока, пробывший с нами в больнице весь период нашего восстановления, отвез нас домой. Я решил, что дорожных поездок с меня хватит. Я потерял лучшего друга, и все наши мечты в одночасье рухнули на той злосчастной дороге после аварии, превратившей нашу машину в груду металла, и мне не хотелось это вспоминать. Становилось невыносимо от одной мысли об этом.

В течение следующих нескольких дней я замкнулся в себе, выйдя на связь лишь для того, чтобы услышать замечательную новость: Даг все-таки не лишился ног. Изначально ему прогнозировали ампутацию, но, когда его привезли в больницу Хартфорда, там находился замечательный мануальный терапевт, который настаивал, что ноги надо оставить. Прошло несколько часов операции и три месяца в Хартфорде, и врач оказался прав. Еще несколько месяцев в гипсовой повязке и терапия, и Даг снова встал на ноги. В физическом плане он восстановился. Даже подумать страшно, какую он пережил психологическую травму.

Тем временем сам я выглядел как монстр Франкенштейн – лысая коренастая башка, которую украшали десятки швов, и почерневшие глаза да синяки, будто каждый раз, когда я набирался смелости взглянуть на себя в отражение, на меня таращится Майкл Майерс из фильма «Хэллоуин». Боясь, что меня увидят, я никуда не мог выйти.

К сожалению, выйти все же пришлось, и это были похороны Ники. Его брат Джим любезно организовал запоздалую церемонию прощания специально для нас с Роком, ведь на первой мы, разумеется, присутствовать не могли. Впервые с момента той ужасной аварии выжившие участники группы были вместе (Даг все еще восстанавливался). Даже покинув нас, Ники смог вновь разжечь в нас огонь и возродить мечту. В ту же минуту мы с Роком и Гэри решили, что будем продолжать, если не ради себя, то ради нашего падшего товарища.

Мы принялись репетировать втроем, но знали, что в конечном итоге понадобится еще один музыкант. Как минимум еще полгода Даг был не в состоянии к нам присоединиться, и мы не знали, захочет ли он снова во все это ввязываться, но дверь для него оставили открытой.

И снова мы стали присматривать себе кандидата среди местных музыкантов и обратили внимание на певца/пианиста, возглавлявшего собственную группу Mickey Lee and The Persians. Он напоминал «хонки-тонк-пианистов»[14], которых копировал, особенно своего кумира Джерри Ли Льюиса[15]. Мы сомневались, что пианино впишется в нашу музыку, но по крайней мере это было что-то новое и нам это нравилось. Когда мы сыграли с ним первые концерты, опасения отпали – мы знали, что снова готовы к работе.

Звали его Мики Ли Соул, и он идеально нам подходил. Они с Гэри инстинктивно тянулись друг к другу, поскольку любили тусовки и вечеринки. Наслаждались женщинами и жизнью, и не было этому наслаждению ни конца ни края. Благодаря им мы не чувствовали границ. Мики Ли выглядел как молодой Пол Ньюман[16], а перед его, казалось бы, застенчивым поведением и голубыми глазами не могла устоять ни одна женщина, с которой он знакомился. Каждый раз, когда мы где-то выступали, с завистью смотрели, как Мики Ли уходит домой с самой красивой женщиной в клубе.

Однако было несколько случаев, когда мы совершенно точно не хотели оказаться на его месте. Например, в Олимпийской деревне на Лейк-Плэсид, штат Нью-Йорк. Мы выступали «У Фредди», единственном настоящем рок-клубе в небольшом курортном городке, чье население увеличивалось, как только выпадал снег. Группы девушек приезжали на пару недель провести зимние каникулы, прокатиться по склонам гор Адирондак, а также искали себе развлечения на ночь. Для Мики Ли это была настоящая нирвана, и каждую ночь он проводил с какой-нибудь девицей.

Клуб «У Фредди» выделил нам двухэтажную лачугу, где можно было поспать, да еще и рядом с клубом – когда концерты заканчивались, место превращалось в настоящую вечеринку. К моменту нашего выхода на сцену в клубе, как правило, яблоку негде было упасть, поэтому с выбором спутницы на вечер проблем не возникало. И Мики Ли заметил за столиком несколько ничем не примечательных девушек, но одна на их фоне здорово выделялась, и как только мы отыграли свой первый сет, Мики пулей помчался к ней за столик. Она была красива, и мы никогда не видели, чтобы Мики Ли так долго пытался завоевать внимание женщины. Он всю ночь угощал ее и ее подруг выпивкой и без устали флиртовал с ней. И когда в конце вечера он объявил нам, что «вписан», мы ни капли не удивились.

После нашего финального выступления свет еще около получаса всегда оставался приглушенным, и когда свет наконец включили, наступило время забирать гонорар и уходить в дом рядом с клубом. Все девушки за столиком Мики Ли, за исключением «той самой», встали. Он терпеливо ждал, пока встанет и она, а когда она этого не сделала, он сказал: «Слушай, я тут через стенку живу. Ты со мной?». Разумеется, она сказала, что идет, и вот тогда-то мы и заметили, что все это время она стояла на ногах. Прославленный дамский угодник Мики Ли снял карлицу!

Будучи бесчувственными идиотами, мы чуть не легли со смеху, когда она быстренько потопала своими ножками, стараясь поспеть за Мики Ли, который заметно ускорил шаг, пытаясь убежать подальше от этого красивого гнома. Карлица вдруг принялась бежать, перекашиваясь на одну сторону, и все же настигла его, когда он замешкался, пытаясь открыть ключом входную дверь. Мики был обречен. По крайней мере нам так казалось. Но он обожал женщин и, безусловно, не стал отказываться. Утром они расстались, довольно улыбаясь и обещая друг другу воссоединиться следующей ночью, но к вечеру, разумеется, Мики уже заприметил другую.

Пока мы ждали, когда Даг восстановится, новый состав продолжал получать все больше денег. Нам по-прежнему было где выступить, и концерты помогли слегка притупить боль, полностью забыть которую все равно невозможно. Несмотря на упорство и гордость, пришлось расставить приоритеты, и мы с радостью исполняли чужие песни везде, где нам платили, время от времени разбавляя программу собственным материалом. Только так в те дни можно было остаться замеченным. Улучшать репертуар, проверяя на публике свои песни, и, если они не заходили – исключать их, но при этом раскручивать хиты, которые реально пользовались спросом.

В итоге Даг, хромая, вернулся в группу и снова взял в руки гитару, а Мики теперь отвечал за клавишные. Также Даг принес с собой песни, которые написал, пока был прикован к постели. Из-за травмы одна нога у него почти не сгибалась, отчего он стал выглядеть еще более чудаковатым.

В дороге мы теперь останавливались в отелях вроде Marriot, Holiday Inn и Howard Johnson’s. Заодно начали привлекать на свою сторону дорожных техников и роуди. Сначала они катались с нами, чтобы предаться ночным развлечениям и погреться в лучах славы. Многие воспринимали это как подработку. Путешествовать с группой было просто прикольно. Большинство наших техников оказались способны лишь пить пиво и свернуть косяк, поэтому приходилось постоянно искать замену.

Игорь был типичным новеньким неопытным роуди. Звали его на самом деле не Игорь; его настоящее имя мы так и не узнали. Просто все так его называли из-за неуклюжести и большого роста, сплюснутого носа и кривого рта, а голос у него был как у Ларча из «Семейки Адамс». Но парень милейший. Игорь был классным. К сожалению, классный парень – это не профессия. Гэри – кто же еще? – подружился с Игорем в ночном баре и настолько классно провел время, что предложил парню зависнуть с нами в обмен на то, что будет загружать и устанавливать нам оборудование. Дважды Игоря уговаривать не пришлось, и вдруг у нас появился еще один работник.

Игорь работал на нас (мы поняли, что дешевле ему платить, чем его кормить) около года, когда мы наконец смогли купить новый грузовик. Наши предыдущие автомобили всегда были подержанными колымагами, дорогими в содержании и ненадежными, поэтому представьте себе, как мы радовались, когда у нас появилась эта новая красавица. Игорь привозил грузовик с оборудованием за несколько часов до выступления, а позже мы приезжали на машине. Затем, в конце вечера, мы менялись местами: сначала уезжала машина с группой, а потом – грузовик с оборудованием.

И вот, в один прекрасный день (ночь и раннее утро), пребывание Игоря в группе подошло к концу.

Мы выступали в Heater в Уэллсвилле – была суббота, – но на ночь остаться не могли и сразу же после концерта пришлось ехать домой. Мы оставили Игоря, чтобы он собрал оборудование и забросил в грузовик. Пока Игорь был занят делом, он не на шутку втрескался в одну из многочисленных девушек, столпившихся возле служебного входа. Завязался разговор, бедняга влюбился, и когда девица сказала, что хочет поехать в Кортленд – увидеть Гэри, – но не на чем, Игорю пришла в голову блистательная идея. Отвезти ее на грузовике. Девчушка визжала от радости.

Рано утром, возвращаясь домой в Кортленд, Игорь и его новая девушка колесили по району в поисках Гэри. Как обычно, остальные спали, и снились нам новые контракты с компаниями звукозаписи. А Гэри, естественно, где-то тусовался, и Игорь пытался найти его, желая обрадовать новую пассию. Парочка искала Гэри несколько часов. Бесполезно.

Наконец, около шести часов утра, Игорь признал поражение и галантно предложил отвезти расстроенную девушку обратно в Уэллсвилл, причем инструменты и оборудование так и не выгрузил. Отвез ее, а потом, рядом с клубом Heater, где все и началось, утверждал, что перед ним пробежал олень, и, пытаясь избежать столкновения, Игорь свернул с дороги, заехав на бетонный бордюр. Днище пробило, и машина со скрежетом скользила по бетонным сваям, и перед тем как врезалась в столб электропередач, огромный алюминиевый кузов, где лежало наше драгоценное оборудование, разрубили деревья, и его частично оторвало от борта грузовика.

Тем солнечным воскресным утром около десяти часов у меня зазвонил телефон. Это был Игорь. Он спросил, планируем ли мы репетировать в понедельник, и когда я сказал, что да, он проинформировал меня, ворча словно маньяк, что никакой репетиции не будет, потому что, объяснил Игорь глубоким загробным голосом, он только что разбил грузовик и уничтожил все его содержимое. Еще одна дорожная авария, связанная с группой. Сколько же это будет продолжаться? Я спросил у Игоря, все ли с ним в порядке. По его голосу сложно было сказать, ведь он звучал как никогда низко и обреченно. Игорь заверил меня, что все в порядке, сам он отделался парой царапин и синяками.

Когда он сказал мне, что это случилось в Уэллсвилле, я спросил, почему он не позвонил вчера вечером. «Тебя не хотел беспокоить», – сказал Игорь. Само очарование.

Я отчаянно хотел узнать состояние нашего оборудования, но Игорь сомневался на этот счет. Я позвонил Дагу, и мы арендовали грузовик, чтобы привезти Игоря вместе с оборудованием обратно в Кортленд. Даг вызвал тягач, и мы собирались встретиться с Игорем на свалке автомобилей, чтобы посмотреть, что осталось от нашего средства к существованию. Когда мы приехали, отчасти травмированный Игорь отвел нас посмотреть на грузовик, большими руками он открыл задние двери, чтобы мы увидели масштаб бедствия. Мы посмотрели, и сердце замерло. Остались одни куски, как будто в кузове произошел взрыв. И снова мы были разбиты. Ни грузовика, ни инструментов, а теперь и работы нет.

Обратно в Кортленд мы ехали очень долго, и Игорь признался, рассказав правду. Мы с Дагом молчали, но внутри все закипало. Я отвез Дага домой, обещал ему позвонить и поехал к Игорю. Остановился возле его дома и медленно ждал, пока тот откроет дверь и выйдет из машины – никогда больше не возвращаясь. Неугодный. Изгнанный. Мы его простили. Навсегда. Выходя, он повернулся ко мне и спросил: «Означает ли это, что моя работа в опасности?». Ну разве он не милый?!

Из ребят, работавших со мной и нашей группой и действительно чего-то добившихся как профессиональные роуди, самым лучшим был Раймонд Д’Даррио. Раймонд стал нашим звуковиком и мастером на все руки, и в конечном итоге остался со мной на долгие годы, когда я играл в последующих группах. Он серьезно относился к своей работе, а также был еще и музыкантом. Надежность Раймонда перестала вызывать вопросы, когда по дороге на концерт у него нашли немного травы, но, даже проведя несколько часов в участке, он все равно устроил выступление. Раньше за хранение травы – пусть ее было совсем чуть-чуть – могли запросто посадить. И то, что Раймонд прямо из участка приехал на концерт и все нам установил, не делая из этого большого события, многое говорило о парне, который нужен тебе на гастролях, где все, что может пойти не так, обязательно случится, и не один раз.

Раймонд был настолько крут, что мы разрешили ему при необходимости нанимать и увольнять помощников, пока он не нашел ветерана Вьетнамской войны по имени Дэвид Нидл, ставшего неотъемлемой частью нашей большой и дружной семьи. Дэвид был бывшим фронтовым врачом, и время от времени, когда перебирал с алкоголем, страдал контузией. Но после всех «барных войн», которые мы прошли как группа, Дэвид казался нам вполне нормальным и очередным хорошим парнем, который поможет в трудные времена.

Все же в нашем парадизе назревали неприятности. По-прежнему задаваясь вопросом: «Как можно не хотеть заниматься музыкой вечно?», я не заметил музыкальные разногласия, возникшие между Гэри и Роком – и Дагом. Даг по-прежнему стабильно мог сочинять свои песни и показал несколько почти готовых композиций, к которым уже придумал аранжировки.

Наш первый сингл в качестве Electric Elves прилично задрал планку; гимну подобный номер, к которому Даг написал и придумал аранжировки, назывался «Hey, Look Me Over». Написан он был под вдохновением от песни The Who «Substitute», ставшей хитом в Великобритании и нескольких других странах – но не в Штатах. Может быть, если бы она стала хитом у нас, The Who сказали бы, что «вдохновлялись» группой Electric Elves. The Who ведь в тот же самый год впервые приехали в Америку. Только хитом песня не стала. Как и следующий сингл, еще одна песня Дага под названием «She’s Not the Same». Скорее, оркестрованная попсовая баллада, скорее, Walker Brothers, нежели The Who, но опять же – не хит. Несмотря на неудачу, в качестве следующего сингла мы записали еще одну песню Дага, еще одна бодрая оркестровая попса, в этот раз напоминавшая больше The Monkees, под названием «Amber Velvet» – «Красивое имя для красивой девушки…». Опять же, не хит.

Тем временем мы сократили название группы до The Elves (Эльфы). Даг решил составлять концертную программу, где были наши песни, но акцент по-прежнему делался на композиции, полюбившиеся публике. Он расписывал и выкладывал нам сетлисты. Нам же нужно было лишь их выучить, отрепетировать, затем прогнать перед выступлением. Когда выпадало несколько выходных, нельзя было сочинять и придумывать аранжировки или даже слишком много думать о музыке. Дагу идея понравилась, и мы были ему благодарны. Но не собирались весь день сидеть в четырех стенах, сочиняя или выбирая сетлисты. Не тогда, когда могли куда-нибудь пойти и отрываться как ненормальные! Разве не ради этого мы сколотили группу?

Но я даже не предполагал, что Рок, самый недовольный из всех, уже некоторое время бренчал на гитаре и придумывал идеи для песен, но нам об этом не сказал, поэтому мы продолжали играть материал Дага и кавера, которые он выбирал для шоу. Под музыкальным попечительством Дага мы достигли довольно неплохого статуса и могли исполнять целый альбом каверов вместо того, чтобы играть избранные хиты. Могли от начала до конца исполнить альбом The Who Tommy. В той же манере был исполнен альбом The Beatles Abbey Road. Даг сочетал в часовой программе разные темы. Публика восторгалась нашим трудолюбием и амбициями. Да и мы сами были потрясены и, как обычно, демонстрировали неплохой уровень.

Но постепенно сгущались темные тучи.

Существовало правило: в первую неделю репетиций можно принести любую чужую или свою песню. И однажды Рок принес альбом группы Humble Pie с участием замечательного бывшего фронтмена Small Faces Стива Марриотта и потрясающего нового гитариста Питера Фрэмптона (недавно ставшего «Самым горячим мужчиной» в Англии). Рок включил нам трек с этого альбома и думал, что мы, возможно, захотим сыграть «Stone Cold Fever», дерзкий сочный рок-боевик от одной из наиболее фанковых рок-групп – и Даг вышел из себя. Просто негодовал. Даг предложил Року убить медведя, который тому на ухо наступил – мол, это пустая трата времени, сидеть и учить этот кусок дерьма. Даг еще несколько минут негодовал, грозно испепелил взглядом Рока, который, как и все мы, ошалев от такой реакции, замолк, затем поковылял вверх по ступенькам и вышел, выдвинув нам таким образом ультиматум. Либо будет, как хочет Даг, либо никак!

Дверь захлопнулась, и, потрясенные, мы уставились друг на друга.

Гэри первым громко озвучил то, о чем думали все остальные. «Что же мы натворили?»

Гэри, заядлый тусовщик, столь неожиданно для всех нас четко сформулировал ситуацию в этот кризисный момент.

– Ну и пошел он на хер! – сказал Гэри. И мы с ним согласились.





Elves: я, Рок, Гэри, Мики Ли и Даг Талер



7

Пурпурное безумие

Если и был определяющий момент, ставший проводником в мое музыкальное будущее, то случилось это, когда Даг Талер покинул Electric Elves, а мне пришлось помочь ребятам придумать свой материал. Было нелегко. Эту роль уверенно выполнял Даг, и мы стали от него зависимы. Теперь же полагаться оставалось только на себя.

В музыкальном плане мы все упростили, и оказалось, что так нам работается лучше всего: мы стали мощным трио с пианино «хонки-тонки». На дворе стоял 1971 год, и в моде были бескомпромиссные рок-группы, умевшие завлечь, обладавшие музыкальным мастерством и – хотелось бы надеяться – писавшие хорошие песни. Мы знали, что Року такое нравится, когда он включил нам тот самый альбом группы Humble Pie. Также мы следили, в каком направлении развиваются группы вроде Led Zeppelin, Deep Purple и The Faces. Даже группы вроде The Stones и The Who, в 1960-х добившиеся успеха синглами, теперь охотно демонстрировали свою музыкальную силу, поигрывая мускулами. Музыка стала более тяжелой, блюзовой и раскованной.

Первым делом, как обычно, мы решили изменить название – с Elves на простое Elf. Во всяком случае, нам казалось, что Elf звучит тяжелее, более коллективно и самоуверенно, нежели Elves. Типа: «Эй, а чего ты такое слушаешь? Elf? Класс! Да, все котируют Elf, чувак».

У нас было все необходимое для того, чтобы протоптать новую дерзкую музыкальную тропу. Все – кроме песен. Рок сказал, что у него есть несколько наметок, над которыми он работает, но прежде не решался показать их нам, боясь, что саркастичный Даг его раскритикует. «Не неси чушь», – говорили мы ему. – «Давай послушаем!». Когда он сыграл нам свою первую наработку, мы молча поблагодарили судьбу за то, что Даг этого не слышал. Одного названия было бы достаточно, чтобы у Дага случился эмоциональный срыв. Называлась она «Sit Down Honey (Everything Will Be Alright)» – «Присядь-ка, дорогуша! (Все будет в шоколаде»). Но для нас это не имело значения. Именно простота мелодии, аккордовых прогрессий и исполнения дала нам возможность свободно выразить как себя, так и группу, чего ни один из нас прежде не испытывал. Случись бы такое пятью годами ранее, нам бы не хватило мастерства столь внезапно сменить музыкальное направление, которое предлагала песня Рока.

Мы, наверное, часами сидели над этим первым треком, придавая ему форму, доводя до ума и кайфуя от результата. Это как Rod and The Faces вперемешку с Humble Pie, с каждым исполнением улыбка становилась все шире. У Рока была еще одна замечательная композиция, «Dixie Lee Junction», опять же, очень похожая на ранний Faces и Humble Pie – блюз, но с множеством элементов хард-рока. Рок придумал ей название, наугад ткнув пальцем на карту США и оказавшись в маленьком городке Теннеси с тем же названием. Опять же, мы играли ее снова и снова, получая от процесса огромное удовольствие, после чего решили, что на сегодня хватит. Остаток вечера провели за эмоциональным обсуждением и строя планы насчет следующей музыкальной атаки в местном баре. Решили, что отныне будем играть только свои песни. Таким образом мы не смогли играть долгий сет, не повторяясь, зато всем показали дерзость и напор в музыке.

Теперь, когда заходила речь о сочинении материала, я как соавтор чувствовал себя гораздо комфортнее. У Рока была своя фишка, поэтому мы с Мики Ли стали сочинять вдвоем. Мы написали немалое количество композиций, используя электрическое пианино фирмы Wurlitzer. Было это в глухом захолустье в номере мотеля, где жил Мики Ли. Из-за теплого, более мягкого звучания инструмента становилось сложнее сочинять композиции, основанные на гитарных блок-аккордах[17], но зато я здорово научился представлять в голове, как будут звучать инструменты, особенно гитара. Этот навык пригодится мне в дальнейшем, когда я буду работать с одними из лучших гитаристов в мире.

Нам нравилось то, что получалось у Мики Ли, но электрическое пианино звучало неуместно и терялось на фоне гитары Рока, моего баса и барабанов Гэри. Нам рассказали, что звук акустического фортепьяно можно усилить с помощью звукоснимателей, и, чтобы не бежать впереди паровоза, мы купили кабинетный рояль на передвижных ножках, и, перевернув набок, его легко можно было положить в грузовик (если, конечно, у вас задний борт с гидроприводом). Мы нашли звукосниматель, купили его и – чудо чудное – он заработал! Теперь звук пианино шел через усилители на сцене.

Приблизительно в это же время изменился и мой голос, стал чуть грубее, и я запел в своем стиле. Такой вокал подходил нашей музыке, и чем больше я двигался в этом направлении, тем естественнее и правильнее звучал. Как будто я пел так, как и должен был, по моему мнению, звучать певец в то время. Я вдруг стал сомневаться, как мой голос должен звучать, поэтому для самовыражения решил использовать свой настоящий голос, не ставя никаких рамок. Впервые в жизни я пел от сердца.

К этому времени у нас было уже достаточно материала, чтобы продержаться на сцене еще как минимум шестьдесят минут, но нужно было проверить свои силы, впервые исполнив новый материал живьем. Решили снять оружие с предохранителя: никаких чужих песен.

Мы приняли предложение от клуба за пределами Бингемтона под названием The Inferno. За пару лет до этого мы там уже играли и знали, что в этом месте по-прежнему любят танцевать. Также мы вспомнили, что владелец клуба обладал очень тонким слухом. Подготовив три четверти сета и предвкушая возможную враждебную реакцию со стороны публики, мы вышли на сцену, не зная, чего ожидать. С первых секунд все было превосходно. Столы отодвинули, и публика, скрестив ноги, сидела на полу. Они пришли слушать. Серьезные лица. Помню, подумал: «Ничего себе! Что же мы такого натворили?».

Мы врубили усилители, проверили, включены ли у Мики Ли и Гэри инструменты, и незамедлительно перешли в наступление. Реакция не заставила себя ждать – волшебно, невероятно, но больше всего – дерзко. Тогда все злоупотребляли этим словом, но это действительно было дерзко – что стало определяющим моментом в моей жизни: первая искренняя связь с публикой. Мол, не нравится – не ешь. Больше мы не прикрывались чужими песнями, а играли исключительно свои, и как же приятно, что наше детище сразу же пришлось по вкусу. Невероятно!

Но мы только начали. Одной из любимых групп Рока были Blue Cheer, чья напоминавшая Хендрикса композиция «Summertime Blues» стала теперь настоящим рок-гимном. Живьем они звучали настолько мощно и громко, что, когда выступали в Нью-Йорке, их было слышно даже в Лондоне. К сожалению, дальше дела не пошли, но зато вы понимаете, на какой невыносимой громкости любил играть Рок.

Я был не прочь играть на максимальной громкости, но хотел, чтобы звук был сбалансированным и нас по-прежнему было отчетливо слышно. Поэтому мы не пожалели денег на восемь усилителей Marshall мощностью 200 Вт и четыре басовых комбика Marshall мощностью 200 Вт, а к ним купили двадцать кабинетов 4×12. А когда и этого оказалось недостаточно, отправились на консультацию к мастеру, Джону Стиллуэллу.

Доук, как он просил себя называть, был гуру инструментов и прекрасно разбирался в настройках усилителей. Он и сам любил безумную громкость. Любой, кто приходил к нему советоваться по поводу оборудования, сначала подвергался обязательным испытаниям. Если ты играл громко и хотел звучать еще громче, то, вероятно, его это устраивало, но если ты – мягкий и скромный музыкант – берегись! Он ругал тебя, называя «банальным» (одно из самых оскорбительных слов Доука, если у тебя очень слабый уровень звука и кроткое поведение) и бесцеремонно отправлял домой. Можно только представить, как он нас обожал.

Доук немедленно взял на себя обязательство разогнать все наши усилители с 200 Вт до 375 Вт. Они так сильно нагревались, что каждый усилитель требовал два специально установленных вентилятора, чтобы аппарат не вырубился. Доук смастерил нам систему громкой связи, которая выдерживала невероятный звук, лавиной обрушивавшийся со сцены, и настроил бустер мощности, назвав его «Боров». Все для того, чтобы помочь Року достигнуть цели – рубить музыку на адской громкости.

Где бы Elf ни выступали (за исключением сцены ограниченного размера), мы всегда ставили двадцать четыре кабинета. В более мелких клубах звук, исходивший от двадцати четырех вентиляторов, сам по себе был громким, но шепотом по сравнению с тем, каким получался звук. Лилипуты звучали как гиганты.

Наряду с изменениями в музыкальном направлении – и названии – сменился и наш внешний вид. Мы довольно далеко ушли от опрятного образа первой половины 60-х, как и все остальные в Америке, кому не было тридцати. Все же, выглядели мы довольно убого. Мы с Гэри и Роком носили бороды, сочетавшиеся с чрезвычайно длинными волосами, а одевались в уличное (рваные джинсы и футболки). В Великобритании преобладал глэм-рок и помпезность, но до нашего уголка мира эта мода еще не дошла – и слава богу! Нам потребовалось немало времени, чтобы отрастить такую шевелюру. Мы совершенно не спешили ее отрезать и начинать наносить подводку для глаз, красить губы и румянить щеки.

Мы продолжили играть на вечеринках в колледжах, но вскоре стали в тех же самых университетах устраивать концерты. В колледже Коннектикута договорились выступить на разогреве у быстро набирающего популярность Элтона Джона и его группы, и это было незабываемо. Гитарист Дэйви Джонстоун, басист Ди Мюррей, барабанщик Найджел Олссон и Элтон были на пике формы и потрясли каждого своими великолепными гармониями, замечательным восприятием музыки и потрясающими песнями. Я пришел к выводу, что, если это своего рода стажировка, то сама работа должна быть еще интереснее и увлекательнее.

Наш менеджер Брюс устроился в Нью-Йорке сотрудником влиятельного рок-агентства ATI (American Talent International), что позволило ему без труда договариваться насчет выступлений Elf, но мы считали, что следующим шагом должны записать свои замечательные песни на пластинку, поэтому Брюс принялся выбивать нам контракт. Устроил прослушивание в офисе тогдашнего президента Columbia Records Клайва Дэвиса.

Клайв являлся самым популярным руководителем лейбла в музыкальном бизнесе. С тех пор, как летом 1967-го он посетил поп-фестиваль в Монтерее, штат Калифорния, Клайв лично подписал Дженис Джоплин, Лору Ниро, Electric Flag, Карлоса Сантану и приблизительно в то же время, когда вел переговоры с Брюсом по поводу Elf, Клайв собирался подписать никому не известную новую группу из Бостона под названием Aerosmith, и еще менее известного неряшливого певца-композитора из Нью-Джерси по имени Брюс Спрингстин. И хотя справедливо будет сказать, что умение Клайва все превращать в золото в случае с Elf не сработало, встреча повлекла за собой цепочку совершенно неожиданных событий, которые вскоре приведут меня к следующей фазе моего музыкального путешествия.

Начало определенно было оптимистичным. В октябре 1971-го Deep Purple собирались в тур по США, как вдруг вокалист Ян Гиллан заболел гепатитом, вынудив отменить гастроли на три месяца. Басист Роджер Гловер и барабанщик Ян Пейс, прежде чем вернуться домой в Англию, решили на несколько дней остаться в Нью-Йорке. Брюс занимался в ATI организацией концертов Purple, поэтому тесно дружил с парнями и спросил, не хотят ли они прийти и прослушать одну из его групп, после чего заключить контракт с недавно появившимся лейблом Deep Purple, Purple Records. Разумеется, если Роджеру и Яну понравится то, что они увидят и услышат. В конце концов, из-за переноса гастролей заняты они были несильно.

За несколько минут до нашего появления Брюс сказал, что нас приедут заценить два наших музыкальных кумира, а также сам импозантный Клайв Дэвис. Да ерунда! Мы как ненормальные, на нервяке, прогнали свои лучшие песни. Не успели опомниться, как уже рьяно пожимали друг другу руки, улыбаясь во весь рот. Роджер щедро нахваливал наши песни и исполнение, с уверенностью говоря о том, что в Великобритании надо подписать группу Elf на лейбл Purple, а Клайв спонтанно подписал нас на свой дочерний лейбл Columbia, Epic Records, который выпустит альбом Elf в Америке. После чего мы забронировали студию звукозаписи.

После того, как я годами вкалывал, пытаясь поймать удачу за хвост, и меня не остановили ни автомобильные аварии, ни раздутые эго, ни сама смерть, с небес свалился контракт на запись альбома, и все произошло настолько быстро, что я стал сомневаться в том, что желания и мечты осуществились в полной мере. Еще пять лет назад я бы посчитал, что наконец-то своего добился, но теперь мне было почти тридцать, и вместо того, чтобы, смакуя, наслаждаться воспоминаниями о том, как я к этому пришел, сразу же стал мыслить наперед и интересоваться, что еще нужно для успеха. Когда ты мотивирован – сложно усидеть на месте. Я знал, что крупный лейбл – лишь начало, и впереди долгий путь.

Но, разумеется, всю дорогу домой я вместе с группой праздновал это знаменательное событие. Более 400 км по снегу в метель, в машине без обогревателя, да и тормоза плохие, но мы представили, что едем на «Роллс-Ройсе» и «Питербилте». Следующим утром мы договорились встретиться в местном клубе The Midway, чтобы как следует отпраздновать и похвастаться перед остальными ребятами в местных коллективах, которым повезло не так, как нам. Гэри попросил бармена подсчитать, сколько понадобится бутылок шампанского, чтобы угостить всех клиентов, и выставил в ряд на баре. Затем выпивал и разбивал, расхаживая по клубу и напевая странную мантру: «Сладкая жизнь, сладкая жизнь!». Все неприятности оказались в прошлом, и на нашей улице настал праздник.

Первый альбом мы решили записывать в Антанте, штат Джорджия, в Studio One, которая на самом деле находилась в Доравилле, пригородной деревушке к северо-востоку от Атланты. Большинство из нас ни разу не летали, но с предвкушением ждали предстоящих событий, поэтому совершенно не парились. Вот и дурачки! Откуда мы могли знать, что свой первый полет не забудем никогда?

Самолет взлетел с аэродрома Хэнкока в Сиракьюс и не спеша взял курс на аэропорт им. Джона Ф. Кеннеди, а мы тем временем заправлялись бесплатными напитками, которые в старые добрые времена подавали на дешевых внутренних рейсах. Мы пересели на самолет до Нью-Йорка, поменяв кукурузник на прекрасный мощный самолет. Спустя четыре часа мы пристегнули ремни безопасности и затушили сигареты, и самолет приготовился идти на посадку в Атланте. Мы выглянули в иллюминатор, и внизу виднелся аэропорт, но, казалось, самолет кружил над ним целую вечность. Наконец, заговорил пилот и объяснил, почему мы до сих пор не сели. Шасси заклинило, а без них сесть мы не сможем. Прекрасно! Смерть снова приглашает меня на танец. Нам велели снять ботинки и опустить голову между ног, и пока мы молились, самолет начал судорожно покачиваться. На взлетно-посадочной полосе распылили пену, и, казалось, мы скользили брюхом целую вечность, прежде чем огромная железная птица перестала трястись и наконец остановилась. Никто не пострадал. Группа была в порядке. Наше время еще не настало. Все-таки еще альбом писать.

Мы заселились в мотель, взяли тачку в аренду и поехали прямо в студию. Все было именно так, как я и ожидал: гигантская комната для записи с передвижным отсеком для барабанов, а комната с микшерным пультом настолько огромная, что там уместился бы космический корабль. Продюсер/автор по имени Бадди Буи держал Studio One, быстро ставшую «звучанием Атланты», создателями которого стали группы вроде The Classics IV и, позже в том же году, The Atlanta Rhythm Section. Музыканты этих групп всегда зависали в студии, привнося очень позитивную энергию, и все вокруг будто оживало.

Роджер с Яном провели в студии почти весь первый день, пытаясь настроить звук инструментов, а уже вечером мы смогли поиграть и записать песню от начала до конца. Мы поместили ее на пленку и считали, что трек довольно классный. Мы записали всю группу, как будто это живое выступление, и именно так мы записали почти весь остальной альбом.

По выходным ездили в Атланту вкусить ночной жизни, знакомой Роджеру и Яну по недавним гастролям Deep Purple в этом районе. Мы выбрали клуб Finocchio’s, где живая музыка и множество живых женщин, которые, как обычно, хотели провести вечер только с Мики Ли.

На запись альбома ушло чуть больше месяца. Тридцать с лишним дней нирваны, во время которых родились восемь самых блюзовых, качовых и рок-н-рольных треков, какие знал мир. Ну, по крайней мере нам так казалось. Были там, разумеется, «Sit Down Honey (Everything Will Be Alright)» и «Dixie Lee Junction». Наряду с пятью другими треками, подходившими в плане энергии, «сырости» и грязноватого рока а-ля Free, Faces, Humble Pie и других. А также один трек, «Never More», который демонстрировал неслабый потенциал группы. Построенный на фортепиано, обнажающий душу эпик авторства Рока и Мики. Это наша попытка добавить серьезности и глубины в репертуар, доказать, что под шутовским прикидом Elf были настоящими и могли похвастаться сменой ритма, крещендо и «глубокомысленными» текстами, написанными мной: «Огонь и ад в небесах горят / теперь я вижу, что такое вечность…».

Ладно! Это, конечно, не «Stairway to Heaven»[18], но, как нам казалось, песня показала, что мы на верном пути. Вооружившись шедеврами, мы, нервничая, улетели обратно в Нью-Йорк и ждали, что же будет дальше. Дальнейших планов не строили. Однако, к счастью для нас, их строил Брюс. В Британии и Европе наш первый альбом, изобретательно названный Elf, выйдет на Purple Records, а в Штатах – на Epic Records. Счастливые и уверенные, заручившись поддержкой Клайва Дэвиса, мы пребывали в диком восторге от того, что нас подписал лейбл самих Deep Purple. Роджер с Яном с гордостью забрали с собой в Англию музыку, которую продюсировали для нас, и включили Джону Лорду, Яну Гиллану и Ричи Блэкмору, а те решили, что подписали нас не зря. Потрясающе! Вот она, сладкая жизнь!

Далее предстояло определиться с обложкой для конверта пластинки. Как никогда убежденные в своей цели, мы с Роком решили, что справимся лучше остальных. Решили, что нужно изображение – внимание! – эльфа. Разумеется, не просто эльфа. Не такого, который в остроносых башмаках, шляпе и ишачит за обувной скамейкой или помогает Санте с подарками. Не зря мы так назвали группу. Мне этот персонаж представлялся в виде таинственного создания, сторонившегося людей. Эльф, представляющий опасность. Не обязательно злой, но при встрече с которым дважды подумаешь, а стоит ли с ним связываться.

Когда ребята предложили нарядить меня в эльфа, я согласился. Фронтмен как-никак! Кто если не я? Мы с Роком отправились в магазин в Нью-Йорке купить сценический макияж и превратить меня в Эльфа. Купили тонну грима и пудры для лица, носа и ушей, и я приготовился к перевоплощению. Смастерили длинный острый нос, и такие же уши, чтобы прикрепить к моим. И все это делалось на полном серьезе. Когда работа была завершена, и я посмотрел в зеркало, жуткий страшный образ, таращившийся на меня в отражении, получился именно таким, как мы задумывали – злобный и устрашающий с виду эльф.

Мы загрузили фотооборудование Рока в его машину и отправились на поиски безлюдного места в лесу (в Кортленде с этим проблем нет), чтобы сделать фото. Все еще находясь в городе, мы могли сильно напугать любого, кто останавливался рядом с нами, и в очередной раз доказать себе, что создали монстра. Поняли, что одежда эльфу ни к чему. Клетчатая рубашка и потертые джинсы просто не подходили, поэтому я снял футболку и штаны. Сгорбился и зловеще посмотрел в камеру. Рок сделал фото, которое навечно станет нашим логотипом.

Теперь мы ждали, когда появится обложка и готовый альбом напечатают и разошлют – казалось, это длилось вечность, поэтому терпение заканчивалось. Мы докучали Брюсу вопросами: Что будет, когда альбом наконец выйдет? Куда поедем с гастролями? И как? Сами или на разогреве у какой-нибудь крутой группы? А если так, то какой? Когда? Что? Как? Но важнее все же, когда? Тем временем мы продолжали давать очередные концерты. Снова и снова, по клубам и площадкам, которые знали вдоль и поперек.

Затем, в июле 1972-го, Deep Purple выступали в Провиденсе, штат Род-Айленд, всего километрах в 480 от Кортленда, и, по сравнению с некоторыми нашими долгими утомительными поездками, относительно близко. Роджер Гловер и Ян Гиллан пригласили нас на шоу, чтобы мы снова увидели их и познакомились с остальными участниками. Сперва – с Джоном Лордом, который оказался крайне любезным и вежливым. Невероятный талант, и еще более приятный человек. Ричи Блэкмор с Яном Гилланом друг друга ненавидели, поэтому вели себя довольно грубо и резко.

Затем началось выступление, и нам снесло крышу. Какой же классной группой Deep Purple были в расцвете сил! Их новейший альбом, Machine Head, стал в том году одним из самых мощных хитов в Америке (там, кстати, нестареющая классика, «Smoke on the Water»), и группа демонстрировала прекрасную форму. Великолепный материал, восхитительное мастерство, полная импровизация и спонтанность – концерт этих ребят превзошел наши ожидания. Мы хотели быть как они, и их выступление послужило стимулом и пинком под зад, столь нужным нам, чтобы быть немного терпеливее и ждать своего шанса.

А затем, как снег на голову, шанс и свалился. Elf вышел всего через несколько недель после концерта Purple, а Брюс договорился, чтобы в Штатах мы несколько раз выступили у Deep Purple на разогреве. Мы же у них на лейбле, так что в их интересах сделать его успешным. Вот и настала возможность блеснуть на Большой сцене. Наконец-то! Газеты, приберегите первые полосы! «Эльф» едет в ваш город!

Мы начали с девяти шоу, по большей части – на Восточном побережье, затем отыграли несколько концертов во Флориде, Джорджии и Вирджинии. В одной обойме было три, а иногда и четыре группы, и Elf разогревали, а еще было несколько выступлений, где между нами и Purple впихнули Fleetwood Mac. После чего Purple вернулись с гастролями в Великобританию, но в ноябре возобновили следующий этап американского турне, и Elf снова выступали у них на разогреве: на этот раз тринадцать шоу, включая парочку в Канаде.

К тому же, и это действительно казалось особенным, мы выступали у них на разогреве в дворцовом театре Уотербери. Сидя в крошечной тесной гримерке перед выступлением, я невольно вспоминал свой самый первый концерт в Уотербери, в старом клубе «Сахарный домик», под вывеской Ronnie Dio and The Prophets. И, разумеется, тот судьбоносный вечер после выступления в клубе Guggie’s, когда ужасная авария унесла жизнь Ники.

Но когда мы вышли на сцену, я старался обо всем этом не думать. Мы уже знали, как разогревать таких звезд как Deep Purple. Заранее приготовили свой сет, состоявший целиком из наших неопробованных новых записей, и отточили их до такой степени, что смогли играть с закрытыми глазами.

В компании Purple мы исколесили Штаты на своем микроавтобусе «Понтиак», где на крыше был ящик для нашего оборудования. В качестве гастрольного менеджера мы взяли с собой своего друга, Ронни Кареснера, поэтому вместо четырех «Эльфов» приходилось теперь платить за пятерых. Так или иначе нам удалось завершить тур без происшествий, за исключением визита в Даллас в конце ноября.

Мы редко ночевали в мотелях или номерах отеля, поэтому заваливались в «Понтиак» и просили Кареснера вдавить педаль в пол и мчать в следующий город. Однако на этот раз после шоу был выходной, поэтому мы решили себя побаловать. Сняли номер и провели ночь, встали рано утром и отправились в Канзас-Сити.

Гэри, ничего не сказав, украл из номера подушку, чтобы в машине было комфортнее. Только мы закончили загружать багаж и Ронни Кареснер приготовился выезжать с парковки, как вдруг нас окружили полицейские тачки, полные вооруженных копов, требовавших немедленно выйти с поднятыми руками! Их вызвал менеджер мотеля, заподозрив нас в воровстве, и какое совпадение – нашлась подушка! Гэри тут же арестовали и отвезли в местный участок, где прозвали «подушечным» бандитом. Пришлось отстегнуть 150 баксов, чтобы его выпустили, и подушку нам, разумеется, не отдали.

Я много лет провел на гастролях, давал разные концерты перед разной публикой, однако разогревать Deep Purple в рамках масштабного американского турне – все равно что в школу вернуться. В плане музыки и подачи мы учились у мастеров, особенно – у Ричи Блэкмора. Его умение заводить публику и потрясающая аура вкупе с нечеловеческой игрой на фирменной белой гитаре Fender Stratocaster (подаренной, как он сам сказал, Эриком Клэптоном) являлись стандартами, к которым мы теперь стремились. Когда твоими проводниками выступают Ричи и Purple, ты на пути к чему-то великому.

После тура с Purple мы отыграли несколько шоу на разогреве у группы Элиса Купера, которая также наслаждалась лучшими годами своей карьеры, выпустив альбом School’s Out (и хит-сингл) проданный тиражом несколько миллионов экземпляров. Затем откатали небольшой тур по Штатам, выступая на разогреве у Uriah Heep, еще одной британской хеви-рок-группы наподобие Purple, чей первый альбом попал в хит-парад Америки.

Шоу с Элисом Купером были особенно поразительными. Группа называлась Alice Cooper, но Элис, фронтмен, уже был звездой шоу. Также мы впервые познакомились с глэм-роком и гораздо более театрализованным представлением на рок-шоу. На одном нашем с ним шоу Элиса повесили, а на другом группа пошла еще дальше, устроив казнь на электрическом стуле. Может быть, сегодня это звучит банально, но в 1972 году никто ничего подобного не видел. Именно эти незабываемые воспоминания и станут в 80-х катализатором сценических декораций группы Dio.

В результате всех этих выдающихся шоу и выхода альбома, которым мы теперь могли козырять, в некоторых городах США Elf обзавелись внушительной армией поклонников. Каждый раз, когда мы где-то играли, там продавались копии нашего альбома. Мы ощущали, как группа становится все лучше и медленно набирает ход.

Следующее большое событие и шоу состоялось в Лос-Анджелесе в известном клубе Whisky a Go Go на бульваре Сансет. Пять концертов в последнюю неделю декабря, включая выступление в канун Нового года на разогреве у женской группы Fanny. Мы и этому были рады: отчасти потому, что женские группы в принципе были чем-то неслыханным, а по большей части потому, что девочки были хороши, и вокруг них существовал ажиотаж, поэтому мы надеялись извлечь для себя выгоду.

Мы не могли позволить себе прилететь в Лос-Анджелес группой, да еще и с оборудованием, поэтому, как обычно, проехали почти 5000 км из Кортленда. Потребовалось три дня и ночи. Когда же мы наконец добрались до Лос-Анджелеса, сразу же отправились в отель «Хаятт Хаус». Это была большая высотка на бульваре Сансет с бассейном на крыше. Мы узнали, что здесь останавливались все легендарные группы. Место прозвали «Домом бунтарей» после похождений барабанщика Led Zeppelin Джона Бонэма, любившего выкидывать телевизор в окно, когда он не катался на своем мотоцикле по коридору, а Кит Мун из The Who любил наполнять ванну пираньями, когда не пытался заехать на «Роллс-Ройсе» в бассейн (это не так просто, когда бассейн на крыше, но Муни смог бы).

Whisky находился в конце бульвара, прямо рядом с отелем, и мы, как положено, притащили свое оборудование в клуб, чтобы подготовиться к концерту. Принесли все свои усилители и немного напряглись, когда увидели крошечную угловую сцену, но умудрились впихнуть туда все свои кабинеты и быстренько прогнали несколько песен. Владелец клуба, вскоре ставший легендарным Марио Мальери, вышел из своего офиса и сказал, что оборудования чересчур много и несколько стэков Marshall надо убрать. Мы, естественно, отказались, но после небольшой «дискуссии» согласились каждый убрать по одному.

Мы завели шарманку и принялись рубить следующую песню, и в этот момент Марио, держась за уши, потребовал убавить мощность. Все равно громко, сказал он с серьезным выражением лица. Мы же решили, что преодолели огромный путь, чтобы сюда попасть, поэтому не стали спорить. Нехотя убрали еще один кабинет и продолжили выступать.

И снова Марио возразил:

– Уберите еще один усилок!

Это было уже слишком. Мы позиционировали себя как мощную группу, а не какой-то попсовый фолк-рок, поэтому наотрез отказались.

– Иди на хрен, Марио, – сказал я ему. – Мы едем домой…

Марио посмотрел на меня, насупив брови, а затем спросил, не итальянец ли я. Когда я сказал, что итальянец, он засмеялся и сказал, что понимает мою вспыльчивость. Само собой, Марио оказался родом из Олд-Кантри, почти 50 лет назад родился в Сепино, бедной коммуне на юге Италии. Марио был серьезным парнем, но умным и забавным. Разрешил оставить оборудование и продолжать выступать. Так началась наша с Марио дружба, которая продлится всю жизнь.

Когда мы отыграли, Марио предложил выступить в другом его баре, буквально в двух шагах – Rainbow Bar & Grill. Место быстро станет главной сходкой всех рокеров в Лос-Анджелесе. Для любой приезжей группы и многих местных бар Rainbow станет в Лос-Анджелесе вторым домом. Ни у кого не было такого «родного» клуба как Rainbow. Спустя несколько лет Rainbow станет важнейшим местом в моей жизни. Но об этом позже.

В тот первый вечер мы сидели в одной из красных кабинок клуба, развалившись за одним из полукруглых столиков, пили и хвастались всем, кто слушал, о наших предстоящих концертах в клубе Whisky, и приглашали прийти и заценить лучшую новую рок-группу в Америке (говорю же, мы пили). Когда в 2 часа ночи заведение закрылось, мы выперлись на улицу и поехали на такси в гостиницу «Хаятт», где жили через стенку друг от друга.

Около пяти часов утра нас разбудил очень громкий стук в дверь. Мы открыли, с похмелья едва продрав глаза, и увидели несколько копов, наставивших на нас пистолеты. Они орали: «Морды в пол и руки за спину». Слегка нас помяли, но ничего серьезного – просто пугали и угрожали. Сказали, как только найдут, наденут на нас браслеты и отвезут в участок. А чего они искали? Мы не имели ни малейшего понятия. Что бы там ни было, они так и не нашли – потому что, как мы позже узнали, они ошиблись номерами! Добро пожаловать в Лос-Анджелес!

Первое выступление Elf в клубе Whisky прошло ужасно. Марио оказался прав. Слишком громкий звук. Но нашлись и те, кому понравилось. Местные завсегдатаи клуба оказались экспертами и ценителями хорошей музыки. Там выступила каждая великая группа в мире, поэтому мы подобрали крутую программу, и остальные шоу с каждым вечером проходили все лучше и лучше. Как и наши тусовки после концертов, когда мы зависали в Rainbow. Похоже, официантки, очень милые и дружелюбные, были по-своему связаны с рок-бизнесом, и единственным правилом для музыкантов было отсутствие каких-либо правил – вообще.

Спустя три дня мы приехали домой в Кортленд и на некоторое время вернулись к прежней жизни. Я в первый раз женился – ее звали Лоретта – и прекрасно понимал, что мое вечное отсутствие было для нее настоящим испытанием. Через стенку от нас жил Рок с девушкой, и мы постоянно зависали. Время замедлилось, и вдруг мне показалось, что Elf его больше не интересуют. Репетиций стало меньше, и он постоянно уходил от разговора о будущем группы.

В конечном итоге я поговорил с Роком с глазу на глаз и спросил, что происходит. К моему ужасу, он сказал, что уходит из группы. Для меня это был конец. Первого человека, разделявшего мою мечту, Ники, к сожалению, больше не было. А второй, Рок, теперь уходит. Ситуация здорово выбила меня из колеи. Я сомневался, что смогу бросить себе еще один вызов. Я подумал, может быть, настало время остепениться, завести семью и наслаждаться так называемой нормальной жизнью. Конечно, почему бы и нет? Мне было тридцать с небольшим; я сделал все от меня зависящее.

Мы купили наш первый дом. Небольшой, но абсолютно новый. Подвал еще не доделан, и не было гаража, и теперь все свободное время я тратил на ремонт в гостиной и строил гараж. А чего? Выбор весьма прост. Иди работай на сталелитейном заводе, возвращайся к учебе и живи в этом аду вечно.

С барабанщиком и хорошим другом, Марком Носифом, мы слушали новую музыку. Марк был чрезвычайно смышленым молодым парнем, уже успел поиграть в финальном составе группы Velvet Underground. Лу Рид и все остальные участники первого состава давно ушли, но Марк пришел в группу в 1972 году откатать финальный тур по Великобритании. Вернувшись в Кортленд, Марк боготворил Гэри как музыканта и был поражен их с Мики Ли проделками, стоило им собраться вместе. Настолько, что они вместе переехали в крошечную двухкомнатную квартиру. Изначально там было депо железной дороги Эри-Лакавана, проходившей через Кортленд. Жуткая халупа! Находилась она над «забегаловкой», где питались железнодорожники, и запах дешевого подсолнечного масла пропитал каждую комнатную щель. Даг Талер прозвал эту квартиру «Букингемским сортиром». Название прижилось, и квартира стала местом наших сходок. Если вкратце, то все пошло-поехало, этому суждено было случиться, жребий брошен, и таким образом я снова оказался при деле.

Однако я решил, что больше не хочу играть на басу. Теперь я был певцом. Зарекомендовал себя, проявил, но, если бы пришлось держать в руках гитару, я бы не смог стать настоящим фронтменом. Поэтому требовался басист. К счастью, был один парень, который всем нам нравился и играл в группе Марка. Звали его Крейг Грубер. Крейг здорово владел инструментом и использовал, в отличие от меня, гораздо более современную технику игры. Но была одна проблема. Крейг очень дружил с клавишником Марка, Дэйвом «Бо» Бохашом, и без того уходить не собирался.

Решение найдено: давайте объединим две группы!



Я с Гэри Дрисколлом



8

LA 59

Первым делом нужно было найти место для репетиций. Кортленд для таких шумных дел не подходил, поэтому я связался с родственниками, которые жили в крошечной деревушке Ист-Хомер в 10 км к северу от города. Почти все, кто там жил, были либо семьей, либо друзьями, поэтому громкость их не смущала. Мы обосновались в самом огромном месте, которое смогли найти – действующем амбаре. Лето было в самом разгаре, поэтому все мучились от невыносимой жары и назойливых насекомых, но мы же считали себя группой, так что справлялись.

Затем нужно было найти второго гитариста. В группе Марка Носифа имелся лишь орга́н Дэйва Бохаша, бас Крейга Грубера и барабаны Марка. Бо предложил музыканта из Итаки, в часе езды от Кортленда, по имени Стив Эдвардс. Стиви больше напоминал Джеффа Бека периода Wired; ему нравилось слияние джаза и рока, и он умел такое играть. В плане музыки для нас с Гэри, Мики и Ли это был темный лес. Бо идея нравилась, как и Марку, который стал нашим перкуссионистом. Но теперь в группе появились два совершенно разных стиля, которые мы тщетно пытались совместить. Вдруг репетиции в «Букингемском сортире» обрели новый смысл. Мы воняли! Хотелось бы винить тамошний запах, но вскоре стало очевидно, что комбинация неверная.

Однако мы усердно работали и не сдавались, пока наконец не избавились от чар, и нам предложили записать на лейбле Purple Records еще один альбом. Я понимал, что как бы там ни было, нам нужно это сделать, но лишь в том случае, если мы вернемся к стилю, благодаря которому Purple и обратил на группу Elf внимание. Скрепя сердце мы распрощались с Дэйвом Бохашом и сосредоточились на более «эльфийском» стиле: Гэри на барабанах, Мики Ли на фортепиано, Крейг Грубер на басу, Стив Эдвардс на гитаре, а Марк Носиф – на перкуссии.

И вдруг музыка снова приобрела былой шарм и изюминку. Однако в личностном плане мы были странной компашкой. Гэри с Мики Ли заполняли собой все пространство, если куда заходили – или заваливались. Крейг был очередным забавным талантливым парнем, за исключением того, что ненавидел всех и вся. Казалось, Крейг кайфовал уже просто от того, что находился в центре событий. Стиви был вдумчив и погружен в себя, и когда однажды наш английский публицист спросил, что же Стиви хочет от жизни, тот, прежде чем ответить, все аккуратно обдумал: «Эм… полагаю, жить как рок-звезда». Ну, у человека хотя бы цель была.

Марк был генератором идей, неугомонным парнем, ему нравилась любая музыка и он всегда смотрел на будущее нашей группы с оптимизмом. Потрясающий барабанщик, он был рад взять роль перкуссиониста и положиться на своего наставника, Гэри. Мы собирались в турне, и нам становилось друг с другом все комфортнее и не терпелось приступить к новой записи и, надеюсь, с новыми силами начать музыкальную карьеру.

Мы уже решили, что альбом будет называться Carolina County Ball, в честь одной из новых песен, над которыми мы с Мики Ли работали. В ней был классный ритм, ведомый буги-пианино Мики Ли, в припеве мы использовали партию на горне в стиле Нового Орлеана, а поверх звучала замечательная веселая гитарная сбивка от Стиви. Остальная часть альбома родилась быстро. Мы оставили развязную манеру в стиле The Face, но теперь уже развивали собственный музыкальный почерк.

Наш дуэт с Мики Ли – некий симбиоз сильного британского влияния с настоящим американским сердцем – придумал одни из лучших песен, в том числе «Rocking Chair RockʼnʼRoll Blues», наш новый гимн; «L.A. 59», один из тех номеров гастролирующей группы, которую мы поначалу называли «поездной» песней, и она почему-то станет названием американской версии нашего альбома. Еще была баллада, которой я очень гордился, отчасти потому, что мы их редко сочиняли, но по большей части потому, что это был один из наиболее цельных номеров нашего с Мики авторства. Когда Роджер Гловер, который на этот раз сам продюсировал альбом, услышал этот трек, ему захотелось придумать струнную аранжировку. На самом деле Роджеру настолько понравилось, что, услышав демо, он тут же пригласил нас записываться в Англию! Ого! Родина наших кумиров. Мечта сбылась. Вот она, сладкая жизнь!

Роджер забронировал нам новую жилую студию под названием The Manor, в деревушке Шиптон-он-Черуэлл, рядом с Оксфордом. Студия принадлежала перспективному предпринимателю в сфере музыкального бизнеса Ричарду Брэнсону. В 1971 году Ричард на заработанные деньги открыл свой первый магазин пластинок Virgin, чтобы учредить собственный одноименный лейбл – и купить загородное поместье, где он и построил студию The Manor. К тому моменту как в январе 1974-го туда приехали Elf, Брэнсон и Virgin были на пути к первому крупному успеху, выпустив дебютный альбом Майка Олдфилда Tubular Bells – одну из первых пластинок, записанных на студии The Manor.

У Ричарда в студии имелись свои офисы, и он почти всегда сидел там и строил бизнес, который в один прекрасный день станет целой империей. Мы не только впервые оказались в Англии, но и сразу в такой вдохновляющей обстановке, и возникло невероятное чувство того, что мы оказались в нужном месте в нужное время.

Мы прожили на студии месяц, записав песни, которые в основном мы с Мики Ли придумали в Кортленде. И хотя атмосфера была прекрасная, студия казалась странной, и комната с микшерным пультом находилась за спиной, что значительно затрудняло общение. До туалета надо было еще дойти, но в студии находился черный ход, он вел в небольшой эвакуационный выход, где можно было облегчиться на мишень, которую кто-то нарисовал на полу.

Я научился ездить с «неправильной» стороны дороги – в Великобритании руль с правой стороны – после того, как однажды «украл» фургон с оборудованием у нашего няньки, Колина Харта. Колин был настоящей жемчужиной. Родом он из Саут-Шилдс, приморского городка на Северо-востоке Англии, и с ярко выраженным Джорди[19]. Он работал на организацию Deep Purple от компании HEC, руководящей фирмы Purple. Поскольку он тогда не был с группой на гастролях, то нес ответственность за этих американцев, о которых знал только от Роджера. Я доставал его с просьбой самому сесть за руль, но его постоянные отказы заставили меня взять дело в свои руки. Однажды вечером я раздобыл ключи, запрыгнул в фургон и уехал. Я полагал, поскольку все в Британии наоборот, то и сигналы поворота тоже. Но каждый раз, когда я их включал и поворачивал, мне тут же сигналили. Ой! Лево – это лево, а право – это право. Очень медленно я доехал до дома и никому не сказал об этой истории – особенно Колину.

Первые несколько дней мы провели в Англии, зависая с Роджером в его роскошном доме в Айвере, живописной деревушке в Букингемшире, улаживая кое-какие вопросы, и он включил теперь уже скандально-известный бутлег The Troggs Tapes. The Troggs были легендарной английской группой, и весь мир в 1966 году сходил с ума от хита «Wild Thing». Все это было очень забавно записано живьем, где вокалист Рег Пресли спорил в студии с коллегами, пытаясь записать трек под названием «Tranquility». Рег кричит: «Добавь-ка сюда немного волшебства, мать твою!». Запись стала настолько известной, что позже Джон Белуши и Билл Мюррей сделали на нее пародию в передаче «Вечернее субботнее шоу».

Роджер также включил нам еще одну совершенно забавную и уморительную запись, которую назвал The Farting Contest («Пердежная схватка»). Датируемая 1946 годом, она считалась мировым титулом «пердуна» между действующим английским чемпионом, лордом Виндсмиром, и его соперником, Полом Бумером, австралийцем, который сидел на капустной диете. Может быть, на словах не так забавно, но мне до сих пор смешно, даже когда я об этом думаю, спустя столько лет. С того момента я полюбил столь абсурдный английский юмор. Когда на американском телевидении в конце того года впервые показали шоу «Летающий цирк Монти Пайтона», я был одним из первых, кому это реально зашло. Когда в следующем году один из звездных актеров этого шоу, Джон Клиз[20], вышел в эфир со своим шоу «Башни Фолти», я подсел с первой же минуты. Так или иначе, безумный извращенный британский юмор был мне близок. Я и сам любил остро пошутить. Но позже, когда я стал погружаться в эту культуру, становился настоящим англофилом. Работая в Англии, я также смог попробовать на вкус британский эль и многое другое, чего у нас в США в то время просто не было, но в Британии существовало повсеместно.

Казалось, именно по этой траектории группа и развивалась. Через несколько недель мы завершили запись альбома и отправили Крейга, Стива и Гэри домой, а сами с Мики Ли решили остаться с Роджером в его огромном доме в Букингемшире. Роджер ушел из Deep Purple в то же самое время, что и Ян Гиллан. Поскольку Роджеру теперь не нужно было весь год проводить на гастролях с Deep Purple, он мог свободно расправить музыкальные крылья и записать музыку для детской книги «Бал бабочек и пир кузнечиков». Изначально она планировалась как сольный альбом Джона Лорда, продюсером которого выступил бы Роджер, но поскольку Джон все еще был связан контрактом с Purple, а Роджер с тех пор группу покинул, проект стал детищем Роджера.

Когда Роджер спросил, не хотим ли мы с Мики Ли принять участие – написать вместе с Роджером песни, спеть и сыграть в некоторых треках – такой шанс мы упустить не могли. Колоссальная возможность помочь сочинить новую музыку в совершенно необычном контексте – и отплатить Роджеру за все, что он для нас сделал. Рок-оперы считались неистово популярными – фильм группы The Who «Томми», снятый при помощи режиссера Кена Расселла, в том году только вышел на экраны, а летом того же года появился основанный на фильме мюзикл «Шоу ужасов Роки Хоррора». Тем временем все вокруг выпускали различные концептуальные и концертные альбомы, и особого внимания удостаивались именно те группы, которые вели себя чересчур театрально: Дэвид Боуи, Genesis и Элис Купер. Когда Рик Уэйкман выпустил Journey to the Centre of the Earth, концептуальный альбом по мотивам научно-фантастического романа Жюля Верна 1864 года («Путешествие к центру Земли»), Рик устраивал сценическое представление прямо на лондонском катке!

Когда Роджер набросал план рок-оперы по мотивам детской поэмы 1802 года Уильяма Роскоу, рассказывая историю о вечеринке для насекомых и других мелких созданий, идея многих заинтересовала. В 1973 году уже выходила детская книга Алана Олдриджа «Бал бабочек», оформлявшего психоделические иллюстрации для различных книг и обложек альбомов, включая «Тексты с иллюстрацией» группы Beatles в 1969 году. Южноафриканский романист Уильям Пломер добавил свой текст, и книга вышла за рамки изначальной поэмы, теперь там уделялось особое внимание приготовлениям животных к балу. Затем все это превратилось в короткий анимационный фильм 1974 года, основанный на иллюстрациях Олдриджа. После чего должны были снять полноценное анимационное кино, но, как и множество замечательных кинопроектов, это закончилось безрезультатно.

Несмотря на неудачу, Роджер решил сделать из этого сольный альбом. Он сочинял с бывшим клавишником-вокалистом Spencer Davis Эдди Хардином, и одна из их композиций стала моей первой «золотой» пластинкой и в какой-то степени фирменной песней для проекта. Называлась она «Love Is All», основанная на выдуманной песне «Love’s All You Need», упомянутой в книге (а ну-ка, фанаты Beatles, догадайтесь, почему мы так ее назвали).

Вообще песню поет лягушка. В анимации, теперь уже ставшей знаменитой, лягушка еще и на басу играет. Мне такое было близко. Я исполнил еще два «лягушачьих» номера, «Homeward», мечтательную балладу, которую написал с Мики Ли и Роджером, и замечательную попсу «Sitting in a Dream», которую придумал Роджер. Еще мы с Роджером и Мики Ли сочинили замечательный кусочек старой английский водевили «Кролик-арлекин», спетой еще одним автором-композитором и другом Роджера, Нилом Ланкастером.

Все прошло изумительно и весело. И на альбоме также отметились Гленн Хьюз и Дэвид Ковердейл, вместе с американским соул-певцом Джимми Хелмсом и замечательным вокалистом-клавишником-сессионщиком Тони Эштоном, а еще мои любимые певицы: Бэрри Сент Джон, Лиза Страйк и Хелен Чаппелль, которая также спела на альбоме Carolina County Ball и на нашем следующем опусе, Trying to Burn the Sun.

Мы с Мики Ли исполнили свои партии, прекрасно провели время, затем улетели домой и забыли об этом – как вдруг вернулись в Великобританию и снова разогревали Deep Purple. Оно и понятно, ведь альбом на лейбле Purple там вышел в апреле. Мы провели за записью в Оксфордшире несколько недель, и место уже стало казаться родным домом. Дали двадцать четыре концерта, включая пять в Шотландии, где полно замков и гор, о чем прежде я лишь читал в книгах. Еще отыграли пару выступлений в Голландии, в концертном зале Амстердама «Консертгебау».

В перерыве между возвращением домой и очередными гастролями Гэри решил, что пора жениться. Они с будущей супругой сняли квартиру на втором этаже и богато обставили. Закатили пышную свадьбу, и после церемонии мы здорово нарезались в местном баре. Около полуночи невеста Гэри захотела домой, чтобы собирать чемоданы для медового месяца, в который парочка собиралась отправиться следующим утром. Они ушли, обнимаясь и крича «ура», а мы вернулись за стол и продолжили квасить.

Около часа спустя снова появился Гэри, на этот раз – один. Сказал, что не хочет пропустить вечеринку, и ему пришлось ждать, пока новобрачная невеста уснет. Он слез из окна квартиры по веревке. Затем выкатил машину, чтобы не разбудить супругу, и приехал в бар. В 2:30 заведение закрылось, и мы пошли к кому-то на квартиру, где отрывались до пяти часов утра, пока наконец не разбрелись по домам.

Гэри, разумеется, так далеко вперед не загадывал, и теперь перед ним оказалась непростая задача – залезть по веревке обратно в спальню. Полный алкогольной бравады, он смог залезть лишь наполовину – а затем тут же упал обратно, вывихнув запястье и распластавшись на земле в свою брачную ночь. Он был вынужден, прихрамывая, дойти до входной двери, разбудить жену и сказать, что у нас нарисовалась срочная встреча группы, поэтому он спустился по веревке, чтобы не нарушать ее сон. Как ему удалось сказать все это с серьезным лицом, я не знаю, но она поверила. Замечательная девушка. Разумеется, у Гэри в жизни часто не складывалось, и после того, как однажды в их квартиру незваным гостем заявилась теща и увидела, как он кувыркается на полу с моделью, брак распался.

К счастью для нас, за оставшееся свободное от концертов время запястье Гэри быстро зажило, поэтому за гастроли можно было не переживать. Можно сказать, мы тоже в какой-то степени устроили себе медовый месяц. Я столько лет колесил по Штатам, так долго работал, жил, а теперь и гастролировал по Великобритании, и концерт в совершенно другой замечательной стране вроде Амстердама реально прибавил опыта, на многое открыв глаза. Нам на радость, в Амстердаме марихуана была наполовину легальной, и ее можно было приобрести хоть в кафе-баре. Не стоит забывать, что во многих штатах Америки вас могли повязать и швырнуть за решетку за наличие хотя бы одного косяка. Что же это за просвещенная новая земля, на которую мы ступили?

В Голландию мы взяли с собой лишь гитары и звукосниматели для фортепьяно, поэтому подготовка была минимальной. С радостью должен сказать, что в Амстердам долетели без происшествий. Два наших предыдущих шоу проходили в «Аполлоне» в Глазго – самом жестком и злачном городе Шотландии. А еще там замечательная шумная публика, и мы наслаждались каждой секундой. Жители Глазго оказали нам невероятный прием. Энергия! Теплота! Предлагали выпить «стопарик», куда бы мы ни пошли, или «глоток» – вероятно, речь про виски. Щедрая порция шотландского виски! Теперь, я думаю, вам понятно, почему, погуляв на вечеринке после второго концерта в Глазго, мы во время рейса в Амстердам сладко спали.

На гастролях от Purple исходила положительная энергетика. Впервые с тех пор, как Роджера Гловера и Яна Гиллана заменили совершенно никому не известные музыканты Дэвид Ковердейл и фантастический вокалист-басист из группы Trapeze Гленн Хьюз. И теперь, когда мы лишились продюсера, а теоретически и влиятельного сторонника на Purple Records в составе Deep Purple, рисковали оказаться в незавидном положении. Но когда рядом не оказалось Яна Гиллана, мне стало еще любопытнее увидеть новый состав. Как парни справятся с ситуацией?

Когда мы заселялись в отель, Ковердейл и Хьюз сидели в баре вестибюля. Они позвали нас к себе, и мы познакомились. Классные парни. Тогда я этого не знал, но и Дэвид, и Гленн на всю жизнь останутся моими друзьями и коллегами, два невероятных вокалиста и компанейских парня. Мы немного выпили, обменялись историями и позже решили пойти в ближайший торговый центр, прикупить «отпадные» шляпы и джинсы-клеш с вышивкой – то, что мы называли «европейской одеждой».

Мы сели в такси и по дороге в магазин подумали, что лейбл устроил нам замечательную рекламную кампанию, потому что мы то и дело замечали большой знак с надписью ELF. Вот и подумали, ничего себе, а они, наверное, в нас тут неслабо верят! Позже мы узнали, что ELF – местная нефтяная компания, а слово elf на немецком означает «одиннадцать». Досадно, но по крайней мере на один больше десяти. Вот так!

Сперва зашли в обувной. Голландия исторически является родиной деревянных башмаков – достаточно лишь взглянуть на моего старого приятеля Брайана Мэя из Queen – Гэри помчался в отдел башмаков и купил себе пару. Он их примерил и начал немного пошатываться, но вскоре, похоже, привык. Остальные ребята тоже себе купили, мы заплатили и вышли из магазина в поисках какой-нибудь классной сценической одежды. Начали переходить улицу, и когда Гэри (да-да, тот, что в башмаках) сошел с края тротуара, тут же полетел и здорово подвернул ногу. Везунчик, что тут скажешь!

На следующий день был концерт, и мы знали, что Гэри ни за что не сможет играть. Мы отвезли его к доктору, тот намотал эластичный бинт и велел не вставать с кровати. Надо же, спасибо, доктор! Позвонили Брюсу Пейну в Нью-Йорк и рассказали о случившемся, и он посоветовал связаться с Марком Носифом в надежде, что тот свободен. Марк оказался свободен – купили ему билеты, и тем же вечером он прилетел. Мы отменили первое шоу, но дальше выступали с Марком, пока у Гэри не зажила лодыжка.

С тех пор – в кои-то веки – все стало получаться. Альбом Carolina County Ball скромно продавался в Британии и Европе, но, выступая на разогреве у Deep Purple, мы быстро приобрели репутацию отличной концертной группы. Когда тем летом альбом вышел в Штатах – с другим названием, и, честно говоря, не знаю, почему – L.A. 59 – он практически остался без внимания, не считая растущего круга фанатов, видевших нашу группу живьем.

Несмотря на отсутствие продаж, будущее Elf казалось как никогда оптимистичным. Мы здорово выступили на разогреве у Deep Purple. Когда в конце 1974-го на лейбле Purple Records вышел альбом Butterfly Ball, в Британии и Европе пластинка удостоилась большого внимания. «Love Is All» попала на первую строчку во Франции и Нидерландах, в Австралии – в Топ-10, а в Великобритании – в Топ-30, и, как уже было упомянуто, я получил свою «золотую» пластинку. Анимационная версия появилась на телевидении по всему миру, от Британии, где ее до сих пор иногда показывают, до Австралии, и в конечном итоге Америки, когда год спустя там вышли альбом и сингл. Однако все это никак не способствовало продвижению группы, но, по иронии судьбы, именно эта ситуация внезапно подвела меня к новой, совершенно неожиданной главе собственной истории.

В течение следующего года, в дополнение к нашим клубным выступлениям, Elf дали около шестидесяти больших концертов по всему миру, выступая на разогреве у Deep Purple. Новый состав в лице Ковердейла-Хьюза-Блэкмора вдохнул в группу новую жизнь. Их первый совместный альбом, Burn, стал классикой. Живьем они любили устраивать долгие импровизационные джемы. Могли себе позволить. Весь сет, включая выходы на бис, состоял всего из девяти песен, и с предыдущего периода исполнялись лишь три композиции. Считалось, что, если ты не играешь новые песни – значит, ты продался. Deep Purple служили нам вдохновением; группа, которая по-прежнему пыталась доказать, что и она способна выйти на этот уровень.

Яркие запоминающиеся события: их было так много, что за всем и не уследишь. После периода записи и гастролей по Великобритании мы выступали с Purple на одних из самых крупных площадок в Америке. Первое шоу состоялось в Orange Bowl в Майами, перед публикой 80 000 человек: Elf, затем J. Geils Band, а потом Deep Purple. Как вам такой вечерок в 1974 году?

Два дня спустя мы открывали стадионный концерт в Хартфорде на 20 000 человек, и вместо J. Geils Band были Aerosmith. А теперь на секунду подумайте об этом. Выходишь на сцену с важным лицом, зная, что должен проявить себя и выдержать следующий натиск – Aerosmith и Deep Purple. А спустя еще два дня мы выступали на разогреве, и J. Geils вернулись в строй – в Канзас-Сити на стадионе Arrowhead (78 000 человек). После чего был Хьюстон (45 000 человек). Может быть, мы с Elf и не продали много пластинок, но теперь оперировали на совершенно другом уровне. Теперь это было похоже на успех!

Гастрольные условия, конечно, были ужасными. Парни из Deep Purple пригласили нас в свой заказной «Боинг 720», пассажирский самолет, «Звездолет», и мы летали с одного концерта на другой. Салон переделали в огромную гостиную, где располагался пианино-бар (это был электроорган) и первый видеокассетный магнитофон, который мы увидели, а также целая фильмотека с последними новинками. В хвосте самолета находилась небольшая набитая подушками комната с огромной хозяйской спальней, где стояла широченная кровать и имелся душ. По бокам самолета огромными пурпурными буквами было написано название группы, как у Led Zeppelin, которые первыми использовали «Звездолет» для своих нужд. Мы ели и пили как короли, приходили к ним обычно утром, чтобы насладиться шампанским, креветочным коктейлем и посмотреть новейший фильм. Славные были времена, и, если это не разжигало аппетит к успеху, наверное, ты уже был мертв.

Стадион Astrodome в Хьюстоне запомнился особенно. Ни одна рок-группа масштаба Purple никогда там раньше не выступала, и нас поразила сама конструкция. Первый стадион с куполом, такой огромный, что мог в любую погоду вместить бейсбольную и футбольную[21] команды. Публику не пускали на поле из-за нежного покрытия AstroTurf. Они остались на плюшевых сиденьях с идеальным видом вокруг пустой внутренней площади. Когда мы выступали, нам казалось, что публика в нескольких километрах от нас, и это рок-шоу, где толпа несильно участвовала. Наконец, на сцену вышли Purple, и Гленн тут же пригласил публику «спуститься», и они спустились! Словно рой пчел, стали перепрыгивать заграждения и помчались прямо по этому прекрасному газону. Руководство стадиона вышло из себя и угрожало судом. Когда концерт закончился, группу за причиненный ущерб оштрафовали на 60 000 долларов. Ричи понравилось. Такую рекламу невозможно купить. Мы и раньше слышали об этом, и по-прежнему верили, что это может быть правдой.

В конце года мы снова прокатились по Штатам в компании Deep Purple, на этот раз между нами впихнули Electric Light Orchestra. В тот год ELO выпустили в Америке свой первый сингл («Can’t Get It Out of My Head») и альбом (Eldorado), которые кардинальным образом отличались от того, что играли мы. Все же я заметил, если брать музыкальную помпезность, они не так далеко ушли от Purple. И действительно, Purple приняли осознанное решение пойти в этом направлении, сочинив некоторые новые песни, особенно это касалось заглавной композиции альбома, «Burn», где присутствуют нео-классические клавишные. Я начал подумывать о том, как самим двигаться в более авантюрном направлении.

Будучи группой разогрева, мы экономили как могли. Во время европейского тура гастролировали с техниками Purple в их гастрольном автобусе. Они нас тут же приняли, поскольку большинство из нас такие же ненормальные, как и они, а некоторые и вовсе с приветом. Каждую ночь до утра мы пили, курили (все, что могли достать), играли в карты и просто веселились.

В отличие от роскошных комфортабельных навороченных автобусов, на которых группы катаются сегодня, раньше там не было ни кроватей, ни туалетов, лишь ужасно неудобные сиденья. Будучи невысокого роста, я всегда пользовался тем, что мог лечь, вытянув ноги, и спать на верхней койке. Когда я впервые так сделал, автобус остановился в зоне отдыха, и после того, как все поели, мы проехали несколько километров, как вдруг до них дошло, что меня «забыли». Они развернулись и доехали до остановки, чтобы забрать меня, но Ронни там не было. Паника. Когда я проснулся, слез с верхней койки и спросил, осталась ли еда, им было не до веселья! Правда, потом мы сидели и ржали как ненормальные, вспоминая разные истории.

Долго в такой обстановке спать практически невозможно, даже если выбился из сил, поэтому приходится просто себе всячески «помогать» заснуть. В последующие десятилетия будут доступны десятки снотворных, но в 1970-х выбор был ограничен. Уснуть в автобусе Purple можно было, лишь приняв лекарство, о котором я раньше никогда не слышал – Мандракс. Это европейская версия американского Метаквалона, и купить его можно было где угодно. Да еще и сладкий как конфета. Но ты не просто засыпал. Они погружали тебя в другую реальность. Первый раз я попробовал эту штуку в Альпах, и когда пошел в палатку мороженого, рожок оказался у меня на лбу. Не смог попасть в рот.

Поездка через горы поражала и вдохновляла, особенно когда ты под таблетками и алкоголем. Мы заехали в отель и тут же направились в бар. Это была вторая половина дня, и чуть более воспитанная и приличная клиентура, сидя в очень престижном ресторане, попивала коктейли перед заездом в отель. Одним из наших «собутыльников» был Ян «Ферги» Фергюсон. Гитарный техник Ричи Блэкмора и колоссальная личность. Полагаю, именно такой человек и должен работать у такого перфекциониста как Ричи. Пример: менеджер отеля немного зазнался, но слегка смягчился, когда мы объяснили, что мы с тусовкой Deep Purple. Бар быстро наполнился нашими друзьями, и мы начали веселье.

Мы были слегка голодны, поэтому один из техников отправился на кухню и явился в фартуке и колпаке шеф-повара, а сам в это время выкатил поднос с чем-то вроде бутербродов с курицей, говядиной или сыром. Ферги приспичило справить нужду, но он не стал заморачиваться и идти в мужской туалет – просто взял и помочился прямо в баре. Менеджер это увидел и пришел в бешенство. Он настоял на том, чтобы мы покинули бар, но Ферги его на некоторое время очаровал, и после нескольких бокалов этот парень был своим. До тех пор, пока Ферги не решил повторить свой подвиг и не обоссал менеджеру ногу. Парни из Purple прибыли в тот самый момент в поисках пива. Как бы не так! Всю тусовку выгнали из бара и ресторана, а мы стали причиной, по которой всем отказали в еде и выпивке.

Тур прошел хорошо. Мы завершили гастроли в Европе и отправились в Лондон, Манчестер, Ньюкасл, Бирмингем… Во время выходного вечера в Ковентри компания Warner Bros вручила парням из Purple «золотые» альбомы, закатив неслабый банкет со всей присутствующей организацией Deep Purple. Все, затаив дыхание, ждали придет ли Ричи, но безуспешно. Он был человеком-невидимкой в черном, и никому его пути неисповедимы. Вечеринка закончилась в районе 11 часов вечера, и ребята из Purple отправились домой со своими наградами, но бесплатный алкоголь лишь подогрел техников. Они (и мы) продолжили заказывать выпивку уже в отеле у ночного портье, пока он не прикрыл лавочку.

Когда ночной портье закрыл бар, мы стояли и истекали слюной, поглядывая на запретный напиток. Соблазн был ужасно велик. Кто-то взломал дверь – я не говорю, что это был Гэри, хотя, чего скрывать – и все стали передавать друг другу бутылку и поспешно выпивать. Мы допили оставшееся и, счастливые, разбрелись по номерам, в полной уверенности, что удастся избежать наказания. Нам ведь пить хотелось! Что тут такого?!

Может быть, и сошло бы с рук, но как только мы поднялись к себе на этаж, теперь уже голый, Гэри решил, что огнетушитель слишком долго висит без дела, и тут же сорвал его со стены. И в этот момент в коридоре появилась пожилая дама, увидела Гэри, закричала и убежала. Гэри запаниковал, и когда пошел вешать огнетушитель на стену, то повесил кверху ногами, и эта штука выстрелила. Всюду пошла пена, и Гэри, словно ракета, улетел к себе в номер, все еще держась за огнетушитель. Он влетел в дверь, забежал в туалет, поскользнулся, и огнетушитель упал прямо в унитаз, который разбился пополам. Теперь у нас была пена и гейзер воды, быстро наполнявшей его номер. И мы сделали то, что сделали бы любые настоящие друзья. Убежали к себе в номера, заперев за собой двери, оставив Гэри все это расхлебывать. Где-то через полчаса раздался стук в дверь и крик:

– Полиция! Откройте дверь!

Я открыл, и мне сказали собирать манатки и выходить в вестибюль. Я собрался, спустился, а там вся наша команда техников и остальная группа. Нас выгоняли – не только из отеля, но и из города. Прежде чем спуститься в вестибюль, техники забросали полицейских подушками и мусором из своих номеров, поэтому никакой пощады теперь ждать не пришлось. Нас загрузили в автобус и фактически сопроводили за черту города, затем ждали, пока мы исчезнем вдали.

Решив, что искать нас никто не будет, мы вернулись в город и пытались заселиться в другой отель, но полицейские всех предупредили, чтобы эту группу мошенников, вандалов и дикарей, крадущих пиво, больше никуда не пускали и не давали номера.

Что теперь? Тем вечером было выступление, а спать, чтобы прийти в себя после похмелья, негде. Кто-то предложил местный аэропорт, поэтому туда мы и поехали. Припарковали автобус на резервной взлетной полосе и поковыляли, вырубившись прямо на газоне. Кто-то позвонил в офис Deep Purple, и к нам прилетели репортеры и журналисты, а потом еще выяснилось, что менеджмент недоволен ситуацией, особенно нами, и что один из представителей сегодня придет на шоу, чтобы нас уволить. Сон как рукой сняло. Что же мы натворили? Казалось, выхода нет. Техники считали, что песочить нас за желание «весело» провести время – нечестно. А как же иначе?!

К счастью, кто-то из нас заметил паб, идеальное место, и мы решили, что там можно себя утешить (и техников тоже). Мы тусовались там пока, не пришло время готовиться к концерту, и решили, что нам крышка. Мы зависали в своей гримерной перед шоу, крошечной комнатушке с двумя стульями и грязным зеркалом, висевшим над грязной разбитой раковиной.

Что же можно сделать, чтобы попробовать улучшить положение, доказать, что мы хорошие ребята?

Мы разнесли это место ко всем чертям. Комнату украсили лежащими всюду осколками, деревянными щепками, а куски фарфора, как нам казалось, слегка преобразили гримерную, как вдруг вошел менеджер Deep Purple Джон Колетта. Он был в бешенстве. Сказал, что мы идиоты и уволены, и, хуже всего, в прессе об этом обязательно напишут, во всем обвинив Deep Purple. Пока Колетта обкладывал нас трехэтажным, возле двери мы услышали смешок, а там, среди обломков, стоял Ричи – с гитарой наперевес. Он сказал, что нам стоит повторить свои выходки в каждом отеле, и такую рекламу действительно не купишь ни за какие деньги. Ого, ну спасибо, Ричи – мы подумаем! Он шутит? Да нет, он серьезно!

Тут же все изменилось. Джон похвалил за хорошую работу и пообещал устраивать для нас еще больше концертов с Purple и другими его группами. Это было ужасно забавно, но в то же время… странно. Это и есть слава?

Я поклялся больше никогда ничего подобного не устраивать. Что ж, будем надеяться…



9

Rainbow Ричи Блэкмора

В конце тура нас поселили на квартире в Фулхэме, одном из лучших районов Лондона, чтобы подготовиться к третьему альбому. Джон Лорд жил на первом этаже, а Ян Пейс – на последнем, пока они оба не купили дома и не переехали. Нам выделили последний этаж, и мы поставили в комнате электрофортепиано, где мы с Мики Ли могли работать.

Жили мы совсем рядом с железнодорожным вокзалом Парсонс-Грин, поэтому кататься по городу было легко и дешево. Также через дорогу находился отличный паб. Казалось, каждый постоялец был ветераном Второй мировой и все еще жутко злился на немцев, потому что они «разбомбили [нашу] закусочную». Серьезные мужики. Но у них стояло расстроенное пианино, чтобы аккомпанировать не попадающим в ноты певцам, и благодаря этому мы не так сильно скучали по дому. Нам понравилась идея жить и работать в Лондоне, но как группа мы не были дома уже почти целый год. К счастью, пиво тогда было реально дешевым, потому что каждый из нас получал всего 5 фунтов в неделю (это около десяти баксов), чтобы купить еду и напитки. Картошка была для нас самым дешевым вариантом, поэтому мы ее запекали, жарили, отваривали, поджаривали, и она нам осточертела.

Бо́льшую часть денег мы оставляли на поиски чего-нибудь покурить. Всегда были на стреме, чтобы снабдить себя товаром. Тот факт, что мы были патлатыми американцами, несомненно, помогал, но достать хороший наркотик в Лондоне в середине 1970-х оказалось не так просто. В Америке с травой проблем не было, но в Лондоне это оказалось большой редкостью. Был только черный гашиш и коричневая смола, смешанная с кучей табака.

Однажды мы пошли в местный магазинчик, к нам подошел водитель огромного «Кадиллака» 1960-х и спросил, не хотим ли мы травки. Отлично! Он хотел 10 фунтов за якобы полный пакетик, но на всех оказалось всего семь фунтов, чтобы дотянуть до конца недели. Мы спросили, устроит ли его такая сумма. Умоляли его. Наконец, он согласился, мы опустошили карманы и помчались обратно к себе на Харблдаун-роуд.

Добравшись до дома, мы аккуратно выудили сигаретную бумагу, и Стиви скрутил, по словам британцев, «большой-пребольшой косяк», который мы затем зажгли как фейерверк. По очереди передавали и пыхтели – делали глубокий затяг – и ждали, пока накроет. Спустя несколько минут кто-то спросил, накрыло ли кого. Никого, поэтому мы скрутили еще одну «ракету» королевского размера и подожгли. Магнит, один из дорожных техников Purple, зашел посмотреть, все ли с нами в порядке, и мы спросили его, что за дрянь мы курим. Он понюхал содержимое конверта и заявил, что это обычная трава. Ну, это понятно, но почему она такая слабая?

– Потому что это трава, – сказал он, пытаясь не заржать. Мы все равно не врубались. – …свежескошенная трава с чьей-то лужайки.

Черт возьми. Развели как лохов. Только теперь мы даже не могли позволить себе купить картошку и поделить на всех.

Бо́льшую часть материала для нового альбома мы с Мики придумали примерно за месяц, работая в крошечной комнатной студии на квартире в Фулхэме. Затем потащили группу в студию Kingsway Recorders, принадлежавшую Яну Гиллану, записать треки. Роджер Гловер, снова выступивший нашим продюсером, раньше уже делал на этой студии различные миксы Deep Purple, поэтому чувствовал себя там комфортно. Мы записали в Kingsway все основные дорожки, пока не пришлось съезжать, потому что приперлась другая группа. Роджер забронировал нам студию AIR, чтобы завершить запись альбома. И первым в AIR мы увидели владельца, Джорджа Мартина. Да, того самого Джорджа Мартина[22] из Beatles. Мы испытывали перед ним благоговейный страх, но с ним оказалось очень комфортно. Мы почувствовали себя особенными.

Достаточно сказать, что AIR оказалась огромной навороченной студией, где блуждало множество интересных людей. Нашими операторами пленки были сыновья двух успешных звезд, Питера Селлерса и Спайка Миллигана. Также там работал легендарный звукоинженер Beatles, Джефф Эмерик. Именно в этой креативной обстановке мы сочинили третий альбом Elf, Trying to Burn the Sun.

Однако пластинка, на мой взгляд, так и не получила признания и продвижения, которого заслуживала – третий и, как оказалось, последний альбом Elf стал лучшим в нашей дискографии. В середине 1970-х рок-музыка как альбомная форма искусства достигла своего пика. Такие новые разноплановые группы, появившиеся после Beatles, вроде Queen, Little Feat, ELO, Lynyrd Skynyrd Genesis и Eagles, собирались вписать себя в историю, тогда как выжившие «шестидесятники» вроде Rolling Stones, The Who, Led Zeppelin, Deep Purple и Black Sabbath теперь достигли своего музыкального пика.

Настало время раздвигать границы. Не существовало никаких запретов. Зная это, мы с Мики Ли сочиняли самую авантюрную музыку. Если первые два альбома Elf брали за основу старый добрый рок-н-ролл, то пластинка Trying to Burn the Sun («Пытаясь обжечь солнце») соответствовала своему названию, и мы действительно ставили перед собой высокие цели. Треки вроде «Prentice Wood» продемонстрировали совершенно новый уровень владения инструментами и умение сочинять песни, что-то вроде группы Allman Brothers на полном ходу, тогда как «When She Smiles» показывала, насколько мы стали опытными музыкантами – где-то между Zeppelin и the Stones, когда те слегка ослабляли энтузиазм. В других песнях вроде «Black Swampy Water» и «Good Time Music» сохранялся свободный дух ранней музыки нашей группы, но с большим чувством легкости и уверенности. Дерзкий стиль.

Впервые Elf отправились в студию, где сделали больше, чем просто скопировали свои концертные шоу. Роджер принес струнные оркестровые аранжировки, придумал красивые вокальные гармонии и призвал ничего не бояться и рисковать. И вдруг в треках вроде «Wonderworld» и «Streetwalker» появилась продуманная музыкальная драма и отличное исполнение. Это было началом чего-то действительно особенного. Мы чувствовали это каждый раз, когда переслушивали треки. Может быть, настанет наш момент. И с нас наконец снимут проклятие.

Но когда альбом вышел, меня в группе уже не было – как, впрочем, и самой группы.

Именно в тот момент, пока мы с Мики Ли все еще находились в Лондоне и вместе с Роджером Гловером работали над альбомом Butterfly Ball, однажды в студию заехал Ферги. Purple вернулись в город и Ферги остановился у Ричи. Ферги спросил, не хотим ли мы пойти в клуб на выходные вместе с ним и Ричи – может быть, поджемовать. Разумеется, мы согласились. Где и когда?

Это был маленький клуб Winkers Farm, расположенный на половине пути между домом Ричи в небольшом провинциальном городишке Кемберли и студией Kingsway, что в центральном Лондоне. Известный каждому (с таким названием этого не избежать) как «Wankers Farm» (Ферма дрочеров), Winkers действительно находился на настоящей ферме, в красивейшем графстве Букингемшир, и был бывшей конюшней, переделанной под клуб. Мне сказали, что он до сих пор открыт. Только теперь там куча звезд с реалити-ТВ. Однако раньше там по выходным выступали группы.

Мы с Мики взяли напрокат машину и договорились встретиться там с Ричи и Ферги. Вполне понятно, что, впервые находясь рядом с Ричи при таких обстоятельствах, мы нервничали. Нас подписал лейбл Deep Purple, мы прокатились с ними по всему миру, но с Ричи увиделись в дороге лишь один раз. Разумеется, все было не так неформально. К счастью, вопреки его репутации отчужденного парня, Ричи оказался классным, и с ним было приятно зависнуть. Ему нравилось посмеяться, и он всегда над кем-нибудь прикалывался.

Мы расслабились, и вскоре менеджер клуба, хорошо знакомый Ричи, подошел к нам и спросил, не хотим ли мы устроить заварушку на сцене. Этого было достаточно. Ферги достал из машины гитары Ричи, и мы запрыгнули на сцену. Он подключился к усилителю, и тут же зазвучал прекрасно, даже когда настраивался. Кто-то предложил исполнить блюзовую композицию, поэтому мы сыграли «Stormy Monday», и хоть я ее уже сто раз до этого исполнял в клубах, это было нечто другое. Следующей сыграли классическую тему Дона Никса «Going Down», и снова чудесно исполнили ее вместе. Обе песни стали нашим основным выбором, когда бы мы ни играли в других ночных заведениях, где оказывались следующие несколько лет.

После этого мы с Мики почти каждый выходной ходили тусить с Ричи, чтобы поиграть. Однажды вечером Ричи спросил меня, слышал ли я когда-нибудь песню «Black Sheep of the Family», и он удивился, что это была моя любимая песня малоизвестной британской прогрессив-рок-группы Quatermass (по случайному совпадению, их басист-вокалист Джон Густафсон отметился на пластинке Butterfly Ball). На самом деле прежде «Black Sheep» записал британский певец Крис Фарлоу, но я только потом узнал – познав значимость, по-видимому, случайного вопроса Ричи.

Как я узнаю позже, Ричи Блэкмор любил игры разума. Он в них был чрезвычайно хорош. Еще он не сидел на месте и всегда искал возможность улучшить свое мастерство. Все это было мне на руку и, в конечном итоге, сыграло против меня.

Спустя несколько дней после вечера в Winkers со мной связались из офиса Deep Purple и спросили, не хотел бы я спеть «Black Sheep of the Family» для записи трека, который хочет сделать Ричи. Ух ты! Неожиданно! С другой стороны, полагаю, я показал себя на пластинке Роджера Butterfly Ball. А потом еще и совместный джем в клубе Winkers Farm. Но тем не менее это все равно было нечто другое.

Нам забронировали студию Kingsway, где на клавишных Ричи также использовал Мэттью Фишера, известного по группе Procol Harum, еще один мой фаворит. Мне казалось, запись прошла хорошо. Ричи, вроде бы, пребывал в восторге, но потом все как-то затихло, и я услышал об этом лишь несколько месяцев спустя, когда мы снова выступали на разогреве у Deep Purple.

Одним из последних шоу было выступление в Миннеаполисе, после чего отыграли два отдельных концерта, а затем финальные шоу. Мы снова гастролировали в своем фургоне и селились в отель в два расположенных через стенку номера, где жила группа и четыре наших техника. Мы приехали туда в обед, выпили пару коктейлей, затем вернулись в номера, чтобы слегка освежиться перед шумной ночкой в клубах города. За несколько часов до того, как мы собирались уходить, зазвонил телефон, и, к моему удивлению, это оказался Ричи. Я подумал, может быть, он хочет пойти выпить, что было бы здорово, поскольку Ричи не очень любил тусоваться на гастролях с теми, кто ему не нравится. Вместо этого он спросил, не хочу ли я прийти к нему в отель и поболтать. Чего? Опять я или группа что-то натворили? Какой-нибудь косяк на гастролях, и Ричи меня за это накажет? Я тут же сел в такси, поехал в отель Deep Purple, задаваясь вопросом, какого черта случилось.

Добрался до его номера и постучал в дверь. Меня встретила красивая девушка в тонком пеньюаре. Занавес задернут, чтобы не попадал дневной свет. В комнате горели свечи. Ричи сидел при свете одной из них, изящно бренча на акустической гитаре. Встал и поприветствовал меня с иронической насмешкой, к которой я потом привыкну. Налил выпить, и мы немного поболтали, пока он наконец не объяснил причину встречи. Он решил выпустить версию «Black Sheep of the Family», которую мы записали, как сольный сингл. Хотел записать ее с Purple, но группа идею отвергла. Они теперь шли своей дорогой. Второй альбом в составе Ковердейла-Хьюза, Stormbringer, только что вышедший, больше напоминал слияние рока и фанка, и Ричи это совсем не нравилось. Больше всего, я думаю, он был обижен, что новые ребята пришли и резко поменяли музыкальное направление Deep Purple. Он решил записать «Black Sheep» без Purple отчасти потому, что упертый, отчасти для того, чтобы, как мне кажется, насолить и разозлить Purple. Однако он застал меня врасплох, когда сказал, что ему нужен трек еще и для второй стороны сингла. У него есть идея, сказал он, которую он сыграет, и, если мне понравится, может быть, я смогу придумать мелодию и текст. Ричи сыграл мне песню, и она оказалась замечательной. Мощный помпезный номер, гордый и дерзкий. Правда в том, что я решительно настроил себя на то, что трек мне понравится, чтобы потом всем сказать, что я написал с Ричи Блэкмором песню, а он тогда считался одним из известнейших гитаристов на планете. Я сказал ему, что песня замечательная, и я не могу дождаться, когда мы уже начнем над ней работать.

Ричи кивнул, затем проинформировал меня о том, что у него уже на следующий вечер забронирована студия и он хочет, чтобы ребята из Elf сыграли, а я спел и придумал текст. Да проще простого! Но именно так мне и нравилось работать. Никогда не искал легких путей. Заставляешь себя работать на пределе возможностей. Я лишь молился, чтобы на этот раз было именно так.

Я вернулся на такси к себе в отель, где меня ждали парни, сгорая от любопытства, что же хотел Ричи. Я сказал им, что студия забронирована, и они пребывали в экстазе, даже Стив, чья гитара, очевидно, была не нужна. Вдруг как по волшебству кто-то достал бутылку бурбона, и мы закатили вечеринку, а я тем временем удалился в угол, чтобы писать то, что, надеюсь, не станет некрологом моей карьеры, и приготовиться петь для Ричи завтра.

Вступление к новой композиции должно было стать традиционной английской фолк-песней «Greensleeves», которую, как полагали, Король Генри VIII написал для своей любовницы и будущей королевы, Анны Болейн. Теперь же многие считают, что произведение основано на старой балладе эпохи Элизабет. Как бы там ни было, я подумал, что этот временной период отлично подходит для песни и текста. Я написал о злобном феодале, похитившем красивую барышню, разозлив местных до такой степени, что они восстали и требовали возмездия.

В первый раз, но ни в коем случае не в последний, я напишу текст, придумав фантастический сюжет. И действительно, когда мигом пролетели несколько следующих лет, в музыкальной прессе стали иногда говорить, что я «одержим» мифическими персонажами, королями и королевами, ангелами и демонами, подземельями и драконами. Однако я считал, это реально подходит эпичной рок-музыке, которую мне нравилось исполнять. Эти темы здорово сочетались с моим голосом и богатым воображением.

Следующим вечером, находясь в студии, я терпеливо слушал, пока Ричи с ребятами репетировали, а потом записывали трек. Я решил, что мои тексты сюда впишутся. Я ведь не себе пытался угодить. Наконец, поздно вечером они закончили запись. После чего настала моя очередь. Встав перед микрофоном, я необычайно нервничал. Ричи не давал мне никаких намеков, за исключением того, что я просто делаю ему одолжение. Но просто так, без продолжения, не просят прийти и спеть на первом сольном сингле, да еще и спеть для второй стороны. А что если это хит? На самом деле я даже не осмелился задать себе все эти вопросы. «Love Is All» оказался хитом, но более звездным я от этого не стал. Все дело в Роджере и альбоме Butterfly Ball, и вполне заслуженно.

Наши отношения в музыкальном плане между мной и Ричи стали расти. Начиная с джема в Wankers и заканчивая моим исполнением «Black Sheep», а теперь вот это, не знаю, как и назвать – наша запись с моими друзьями из Elf в качестве аккомпанирующей группы. Это явно что-то значило. Я также знал, что мое будущее напрямую зависит от следующего сделанного шага.

Нашим звукоинженером был замечательный Мартин Бёрч. Он не только записывал Deep Purple, но и во время турне сидел за пультом, поэтому Ричи ему доверял. Я с трудом притащил задницу в студию и поставил свои каракули на пюпитр. Вот и наступило окончательное испытание моих способностей. Мартин включил мне трек, чтобы я зафиксировал наушники на голове, и мы начали.

Это был классный зажигательный трек, поверх которого пел я, но решил, что надо поработать над исполнением, поэтому попросил еще один дубль. Выждал момент и, не услышав никакого ответа, повторил свою просьбу. Тишина. Лиц за пультом было не видно, и в состоянии паники я подумал, что все в ужасе выбежали из студии.

Затем в студию шагнула фигура в черном и подошла к вокальной кабинке. Ричи зловеще усмехнулся и сказал: «То, что надо!». Потрясающе. Я сделал это! Но затем во мне проснулся перфекционист, и я попросил его дать мне записать еще один дубль. Ричи кивнул и вышел. Я спел еще раз пять, пока Ричи снова не сказал, что первый дубль, на его взгляд, самый удачный. Ладно! Сойдет. Если легендарный Ричи Блэкмор счастлив, то мне здесь больше делать нечего.

Оставалось название, но я лишь написал историю, и очевидного названия не было. Ричи предложил «Sixteenth Century Greensleeves», на том и порешили. Идеально. Он с первого дубля записал невероятное соло, и все было готово.

Финальное шоу тура с Deep Purple состоялось в Балтиморе за неделю до Рождества 1974-го. Elf должны были продолжить турне с Purple в Европе и отыграть несколько концертов. К тому времени, как мы доехали до Мюнхена, конфликт между Ричи и остальными участниками Deep Purple достиг апогея.

Джон Лорд в особенности был крайне недоволен, тогда как Ричи держался от него подальше. Джон позвал меня в сторону и сказал, что Ричи уходит из группы, и, если он попросил меня спеть для нового проекта, ни в коем случае этого не делать, ни под каким предлогом. Джон сурово посмотрел на меня, что умел делать очень хорошо, и предупредил, что это «закончится плачевно», а у Elf прекрасное будущее, поэтому самое мудрое решение – это отказать Ричи.

Я признательно кивнул, хотя сам тут же об этом забыл. Слишком отчаянно пытался скрыть восхищение. Если Ричи Блэкмор хотел, чтобы я работал с ним, я, безусловно, не собирался отказываться от такого предложения. Вы шутите? Мои мечты были тесно связаны с группой Elf, но после трех альбомов, неплохих, но коммерчески провальных, даже после всего того продвижения, что нам устроили Deep Purple, я знал, что рано или поздно все закончится. Это лишь вопрос времени. Скоро мне уже стукнет 33 года – совсем древний, если говорить о возможности чего-то добиться в музыкальном бизнесе.

Когда тем вечером Ричи после концерта отвел меня в сторону и заговорил о том, что есть идея выпустить не только сольный сингл, но и «сколотить группу», о которой он грезил последние несколько лет и верил, что я подхожу на роль певца и соавтора песен, я изо всех сил старался от радости не прыгнуть до потолка. И, хотя в голове по-прежнему звенели слова Джона, от такого предложения я отказаться просто не мог.

Единственное, что заставило меня задуматься, – я не знал, как скажу ребятам из Elf, что оставлю их. Понимал, что стою на распутье, и, если бы не сделал этот шаг, то потом бы сильно пожалел. Но как я мог оставить ребят? Я задал этот вопрос Ричи и, к моему мгновенному облегчению, он сказал, что хотел бы видеть в нашем проекте всю нашу группу (к сожалению, кроме Стива). Ричи считал, что мои ребята идеально ему подходят. Мне не хотелось бросать Стива – да никому из нас не хотелось, – но он и сам понял, что другого варианта нет.

Будучи самоуверенными джентльменами, Джон, в недоумении мотая головой, Дэвид, Гленн и Ян пожелали нам удачи. И теперь, получив такое благословение, мы приготовились к новым приключениям.

Что ж, теперь мы официально оказались на углу Крутой школы и Сладкой жизни. Вечно это длиться не будет – просто так ничего легко не дается. За следующие пару лет я наконец познал, что такое жизнь в гениальной крутой рок-группе.

Для начала требовалось записать альбом. На этом этапе у Ричи ничего нового написано не было. Только два кавера, «Black Sheep» и абсолютно безумная версия «Still I’m Sad». В оригинале Yardbirds был хор грегорианских монахов. В нашей же версии у Ричи Блэкмора загорались огнем небеса. Но, за исключением «Sixteenth Century Greensleeves», это все, что у нас было в качестве своего материала.

Ричи переехал в пляжный домик рядом с Окснардом, красивом приморском городком чуть западнее Лос-Анджелеса. Мы с Гэри прилетели, чтобы остаться у Ричи, где начали сочинять первый альбом. Остальные ребята в процессе не участвовали. Это же Ричи Блэкмор; с музыкой ему помощь не нужна, требовался лишь тот, кто напишет тексты и споет.

У Ричи сохранились идеи, которые он записал на диктофон ReVox, поэтому я долгое время провел с гитарой и диктофоном у него в крошечной комнатушке, а Ричи, Гэри и один из роуди, английский парень из Ливерпуля по имени Ян, гуляли по городу и отрывались. Ян был «скаузером» первой величины, как называют в Англии жителей Ливерпуля: красноречивый и бесстрашный в любой ситуации. Изначально он был барабанщиком и познакомился с Ричи во время клубных концертов, и в конечном итоге стал его правой и левой рукой. Стоит ли говорить, что они с Гэри сразу же подружились и постоянно устраивали вечеринки и кутили. Не думаю, что клубы Лос-Анджелеса пришли в себя после этой парочки!

Первой песней, которую мы с Ричи написали вместе, стала «Catch the Rainbow». Думаю, идеально ее можно описать как «средневековый блюз». Мы с ним согласились, что хотим для большинства песен более классические темы, и после «Sixteenth Century Greensleeves» у нас появилась еще одна. Третья песня, написанная в Окснарде, стала необычного размера в три четверти и называлась «Self Portrait» («Автопортрет»). Помню, позже Ричи объяснил удивленному музыкальному журналисту, что «Self Portrait» фактически нечто среднее между «Jesu, Joy of Man’s Desire» Сабастьяна Баха и «Manic Depression» Джими Хендрикса. Но прикол в том, что он прав. Мы придерживались именно такого образа мышления.

Затем мы с Гэри улетели домой помочь остальной группе подготовиться к переезду в Калифорнию. Взяли с собой кучу одежды и небольшое количество домашних принадлежностей для нового жилья, и я хотел взять свою машину, потому что в Лос-Анджелесе никто пешком не ходит, а наши новые дома находились на границе Лос-Анджелеса и округа Вентура[23]. Техники и остальные музыканты группы должны были заселиться в двух многоквартирных прибрежных домах комплекса Whaler’s Village, а мой номер находился в доме Malibu Bay Club.

Через стенку от меня жил Мартин Бёрч. Джон Лорд также имел в Bay Club свое жилье. Purple заменили Ричи прекрасным Томми Болином и тоже жили в Лос-Анджелесе, собирались приступить к записи первого альбома с ним. Затем Марк Носиф приехал и остался у меня, и почти вся наша «эльфийская» дружина была в сборе. Жители Malibu Bay Club любили уединение и спокойствие, а в комплексе Whaler’s Village можно было отрываться. Мы встретили известного комедийного актера Джонатана Уинтерса, у которого там тоже жилье, как он сказал, для того, чтобы «сбежать от благоверной». Он приезжал квасить по выходным и постоянно нас развлекал.

Ричи отвез нас в Западный Голливуд, где показал гриль-бар Rainbow, самый крутой клуб на бульваре Сансет. Я уже был там во время нашей поездки в Лос-Анджелес с Elf, но еще не видел такого королевского приема, которого удостаивался Ричи. На этот раз Марио, владелец, с которым у нас прежде возникали небольшие разногласия в соседнем клубе Whisky a Go Go, не стал вышвыривать меня на улицу, а передал от своего имени бутылку шампанского. Я знал, что она для Ричи, а не для меня, но наслаждался тем, что хоть на время окунулся в эту славу, чувствуя, что скоро, безусловно, настанет и моя очередь.



10

Через тернии к звездам

Теперь у группы было название. Rainbow. Разумеется, в честь того самого гриль-бара.

Когда настало время сочинять, правила были простыми: Ричи писал музыку. Я писал слова и бо́льшую часть мелодий. В песнях, которые я сочинял с Ричи для первого альбома, присутствовал некий стиль Ренессанса. В Elf мы любили здорово проводить время и вышли за эти пределы лишь на последнем альбоме. Теперь же мне выпал шанс себя превзойти. Зачастую мы с Ричи обсуждали это далеко за полночь; хотели, чтобы Rainbow получился неким музыкальным симбиозом тяжелого рока и тяжелых классических тем. То, что я писал, нельзя назвать поэзией, но хотелось сказать нечто большее, чем «детка, я тебя люблю». Этого требовала музыка, которую мы сочиняли с Ричи.

Будучи с детства заядлым любителем книг, я предпринял попытку привнести некоторые любимые темы в лирику. Я всегда был своего рода мечтателем. Погружался в вымышленные миры, читая научную фантастику и то, что помогало развить воображение. Думаю, между научной фантастикой и эрой мифологии много общего, и все это я применил в текстах, которые писал, чтобы они сочетались с музыкой Ричи – на порядок превосходившей все, что он делал в Deep Purple с момента их зенита славы вместе с Гилланом-Дровером. Теперь, когда от Ричи никто не требовал играть более современную смесь фанка и рока, он дал себе волю. Работа с ним повергала меня в трепет. Я многому научился.

Мы сочиняли и репетировали, пока не настало время записываться. Выбрали студию Musicland в Мюнхене, где Purple записали несколько альбомов. Здесь же записывались Zeppelin, Queen и Rolling Stones. Находилась студия на цокольном этаже отеля «Арабелла-хаус», и еще мы там оставались во время записи. Ричи нравилось все немецкое – даже Бэбс (Барбара), его жена, была немкой – и, похоже, в этой тевтонской обстановке он оживал. Студией Musicland заправлял Джорджо Мородер, который делал карьеру Донне Саммер, но рок по-прежнему правил бал, особенно в Германии.

Если мы не сидели в студии, то регулярно зависали в двух клубах города: Tiffany’s, логотип которого жутковатым образом напоминал «Ричи», и в заведении Sugar Shack («Сахарный домик»). Там я познакомился с замечательными людьми, с которыми дружу по сей день. И если заведение, в котором мы сидели, закрывалось, мы просто шли в студию и продолжали вечеринку.

Отрываться мы не забывали, но и работали так же усердно, как и играли. Песен для альбома было еще недостаточно, поэтому мы сочиняли по ходу записи. Ричи придумал рифф, и я знал, что он станет основой. Назывался он «Man on the Silver Mountain», и я оказался прав. По атмосфере он напоминал «Smoke on the Water», и прошлое Ричи тут же было связано с нашим настоящим. Еще мы записали «Still I’m Sad», которая в исполнении Ричи вывела наш композиторский талант на совершенно новый уровень.

Мелодичные, западающие в душу части, похоже, просто волшебным образом писались сами по себе. Многие песни, ставшие краеугольными камнями моей карьеры, были написаны именно тогда: «Man on the Silver Mountain», позже выбранная в качестве открывающей альбом, мгновенно стала классикой. Мы знали это, еще когда сочиняли. В «Catch the Rainbow» также чувствовалась атмосфера Хендрикса. Но возможность, которую Ричи дал мне как певцу, показать себя и то, кем я на самом деле являюсь, выйти на другой уровень, стала для меня бесценной. Ричи, разумеется, великолепен и поразителен. Он не только замечательный музыкант, но и прекрасный музыкальный идеолог.

У нас имелось множество классных рок-н-рольных номеров, которые мы могли бы придумать с закрытыми глазами, но именно в песнях вроде «Catch the Rainbow» и еще одном эпике, красивой «Temple of the King», мы с Ричи укрепили свою репутацию творческих партнеров. Вот почему мне было тяжело, когда руководство – менеджмент, звукозаписывающая компания, концертные агенты и промоутеры – решили, что с коммерческой точки зрения выгоднее будет переименовать группу в Ritchie Blackmore’s Rainbow. Так же мы и назовем альбом.

Разумеется, я понимал причину. Но это был 1975 год, и все считали, что настоящие рок-артисты ничего не делают только из коммерческих побуждений. Я поговорил с Ричи, и мы решили, что группа будет называться Ritchie Blackmore and Ronnie James Dio’s Rainbow. Но когда вышел первый альбом, было написано: Ritchie Blackmore’s Rainbow! Стало ли это камнем преткновения между нами? Ну, учитывая, что я помогал в написании всех песен и пел их, коротким ответом будет «да». Но что поделаешь? Нюни разводить? В любом случае было уже поздно. Надо было брать быка за рога.

По возвращению в Лос-Анджелес требовались еще некоторые незначительные изменения, а затем все было готово. Все мы считали альбом шедевром, кроме Ричи, и он имел на то все основания, потому что на кону стояла именно его репутация, и он не мог вести себя так же позитивно, как мы – никому не известные музыканты. Спустя годы, записывая первый альбом Dio, Holy Diver, я ощутил ту же тревогу, а остальные участники группы считали пластинку эпичной. И Ричи был единственным, кто рисковал жизнью и репутацией. Он совершенно не спешил делить шкуру неубитого медведя.

Последние несколько дней мы провели за тусовками и весельем, после чего сели на самолет в Калифорнию. В последний вечер закатили пирушку. Отправились в город попрощаться с любимыми клубами и вернулись в пять часов утра, чтобы еще немного выпить в студии. Один из дорожных техников, чье имя я называть не буду, но кто вел себя как одна из наших нянек, пока мы работали над альбомом, обнаружил в подвале открытую дверь и нашел несколько пятнадцатилитровых контейнеров, полных производственных средств.

Перед отелем находился большой фонтан, который в 8 утра по таймеру начинал брызгать водой. Ну как тут устоишь! Роуди протащил по ступенькам два контейнера и вылил их в почти пустой фонтан. Проснулись мы, радуясь прекрасному мюнхенскому солнцу, счастливые и расслабленные, что летим домой. Я одернул шторы, чтобы встретить замечательный день, и взглянул вниз на теперь уже не существующий фонтан. По всему фасаду здания разлетались брызги воды. Все это распространилось и на улицы и забрызгало машины, припаркованные той ночью. И пока мы осмотрительно выехали из отеля, увидели, что персонал, включая менеджера, фактически валяется со смеху. Ребята, добро пожаловать в безумный мир настоящего рок-н-ролла, подумал я. Это сумасшествие невозможно переплюнуть!

Но оказалось, что возможно – и переплюнули.

Прежде чем выпустить альбом, нужно было сделать несколько студийных наложений. Мы с Ричи, его тур-менеджером Колином Хартом и Мартином Берчом полетели на Ямайку. Ричи не мог записываться в Штатах из-за налоговой схемы, которую бухгалтеры придумали для него и всех ребят из Deep Purple, поэтому мы отправились в Dynamic Sounds в Кингстоне, принадлежавшую легенде ска Байрону Ли. Dynamic Sounds была одним из самых популярных мест для записи среди крутых рок-групп. Все, от Rolling Stones до Эрика Клэптона, записывали там в 1970-х музыку. Ричи сказал, что будет здорово, и было – правда, я надеялся на нечто другое.

Мы остановились в отеле в Очо-Риос, около 96 км от Кингстона, а возле аэропорта нас ждала машина – по крайней мере мы так думали. Водителя мы не нашли, поэтому взяли такси, чтобы доехать до отеля Sans Souci. Я с нетерпением ждал нашего приезда, поскольку увидел его изображение на брошюре, пока мы туда летели. (Не было сайтов, где можно найти номер мобильного. Черт – да и телефонов-то не было!). Sans Souci оказался частным элитным курортным комплексом на берегу моря, с территорией примерно в 14–16 соток рядом с Карибским морем. Пять ресторанов, шесть баров, и все оплачено. И это работа? Забудьте. Мне не терпелось добраться туда и попробовать бар на воде прямо в бассейне.

Однако, проехав в такси несколько километров по ухабистым дорогам, мы припарковались возле дома в населенном районе, где поблизости никаких намеков на море. Когда мы спросили у водителя, куда мы попали, он ответил, что это его дом, и он идет внутрь, чтобы поужинать. Мы можем подождать в машине или на улице. Сначала посидели в машине, потом вышли на улицу. Через 45 минут он вернулся, смачно рыгнув, а потом вздохнул, и отвез нас в наш отель. После мучительной поездки на большой скорости через деревянные мосты, раскинувшиеся над глубокими каньонами, мы наконец добрались до Sans Souci. И к этому времени всем хотелось лишь одного – завалиться на кровать и поспать.

Утром мы с Колином и Мартином встретились на завтраке, где наш менеджер сказал нам, что нас хочет видеть какой-то чиновник и надо немедленно спуститься в вестибюль и поговорить с ним. Мы нашли его и спросили, чего он хочет, но он ответил, что не скажет, пока не придет мистер Блэкмор. О завтраке пришлось забыть. От Ричи бесполезно что-либо требовать, не говоря уже о том, чтобы вытащить из постели.

Колин позвонил Ричи, и тот сказал, что сейчас спустится. А сам, конечно же, тут же вырубился. Спустя полчаса чиновник снова стал требовать присутствия мистера Блэкмора, и Колин снова ему набрал, а Ричи сказал, что уже спускается. Сам, разумеется, снова уснул. Прошло еще полчаса. Еще один запрос, и было видно, что тип изрядно разозлен. Прошло еще полчаса, и теперь уже мужик начал не на шутку злиться. Прошло еще полчаса, и уже пошли угрозы ареста, но наконец явился Ричи.

Чиновник спросил у Ричи, какова цель нашего визита. Изучил наши паспорта, затем извинился и сделал несколько телефонных звонков. Вернулся и спросил нас, не знакомы ли мы с королевой Елизаветой и принцем Филиппом. Все премьер-министры Содружества находились в тот самый день в Кингстоне на праздновании годовщины. Похоже, нас ошибочно приняли за подозреваемых в заговоре с целью убийства Королевы. Чиновник все объяснял, а Ричи с крайне невозмутимым выражением лица стоял и пристально на него смотрел. Затем этот тип, извиняясь, что-то промямлил и отпустил нас на ямайское солнце.

Тем вечером мы взяли в прокат машину и поехали разведывать, какая здесь ночная жизнь. Через час нам наскучило, поэтому мы решили вернуться в отель. По дороге заметили забавный придорожный бар и остановились, чтобы выпить на сон грядущий. Там встретили персонажа – иначе и не скажешь, – который представился Крутышом Джонни. Джонни предложил отвезти нас в «лучшее место в городе». Поскольку до этого мы видели только самые худшие места в городе, то с радостью согласились, запрыгнули обратно в машину и поехали следом.

Мы слегка свернули на небольшую параллельную дорогу, которая все сужалась и сужалась, ведя нас через джунгли. Да, джунгли. К тому времени, как мы проехали несколько километров, знали, что ни за что не найдем дорогу домой, поэтому продолжили ехать за Джонни. Казалось, это длилось вечность, как вдруг впереди мы увидели просвет, и там невероятным образом стоял большой дом викторианской эпохи, освещаемый как рождественская елка, с подвешенными на окнах неоновыми вывесками «Добро пожаловать» на всевозможных языках.

Десять-двенадцать полуголых девиц стали резко открывать двери нашей машины, после чего оживленно проводили нас в дом и наверх, в бар. Крутыш Джонни привез нас в бордель, который Мартин прозвал «Розовой волынкой». Всем девушкам мы заказали выпивку и откинулись назад, произнеся тост.

Вдруг раздались выстрелы, и, среди криков, мы помчались к машине. Несмотря на хаос на парковке, Колину удалось выехать оттуда по той же узкой дороге, по которой мы приехали. Мы поехали еще за одним постояльцем, который мчался по главной дороге, и наконец смогли добраться до своего отеля. Забежали в вестибюль, чтобы взять ключи, и нам сообщили, что срочно нужно позвонить нашему другу-чиновнику.

Колин позвонил ему, и тот сказал, что завтра утром всем надо снова спуститься в вестибюль. Боженьки! Что еще стряслось? Утром мы послушно спустились в вестибюль и увидели, что наш друг стоит с двумя детишками. Он хотел автографы. Нет проблем – все, что угодно, лишь бы мы отсюда благополучно свалили.

Альбом Ritchie Blackmore’s Rainbow вышел в августе 1975-го и сразу же стал хитом. В Америке он попал в Топ-30, в Великобритании – в Топ-10, и появился в хит-парадах по всей Европе. На мой взгляд, это был самый успешный хит, о котором я и мечтать не мог. Ричи был очарован: эта пластинка оказалась куда большим хитом, чем первый записанный без него альбом Purple, Come Taste the Band, вышедший спустя пару месяцев после нашего.

Однако возникла потенциальная проблема. Первый тревожный звоночек прозвенел во время репетиции перед нашим первым туром. Однажды вечером мне позвонил Ричи и сказал, что у него некоторые опасения по поводу Крейга Грубера. Начал мне рассказывать о другом басисте и, возможно, по мнению Ричи, тот парень подойдет нам лучше. Звали его Джимми Бэйн, он играл в лондонской группе Harlot («Потаскуха»), и беспокоило ли меня это? Конечно! Крейг был моим другом и отличным музыкантом. В итоге я мало что мог сделать, кроме как выразить поддержку в адрес Крейга. Ричи уже принял решение. Он был настолько убежден, что мы полетели в Лондон, чтобы увидеть этого Джимми в деле, когда тот выступал со своей группой в известном тогда клубе района Сохо под названием Marquee.

Конечно же, Джимми умел играть, но расположил нас к себе тем, что оказался компанейским парнем. Джимми был небольшим пареньком из Шотландии, но харизматичным и вечно позитивным. Когда мы с Ричи с ним познакомились, Джимми жил в Лондоне на Даунинг-стрит, 11. Подождите-ка, а разве это не рядом с британским премьер-министром, который жил на Даунинг-стрит, 10? Да, так и есть. Девушка Джимми была дочерью министра финансов Великобритании. Как у нас в Штатах, только наделенный бо́льшими полномочиями. Когда я поехал забрать Джимми, чтобы поджемовать в доме у Ричи, дверь открыл типичный дворецкий из «Мэри Поппинс».

– Эй, приятель. Можешь позвать Джимми? Нам с ним надо поиграть.

– Непременно, сэр. Я схожу за хозяином…

Джимми вывалился из дома, и мы отправились в паб через дорогу, чтобы залить в себя «Стеллу Артуа», крепкий желтый лагер, который в Великобритании называют «мордобойным». Но стоило Джимми перекинуть через плечо свою бас-гитару, он всегда выдавал отличный результат, каким бы пьяным ни был. Мы любили шутить, что Джимми сыграет даже с закрытыми глазами. Он был принят в группу.

Около недели спустя, на репетициях в Лос-Анджелесе, Ричи снова ошарашил нас новостью. Его перестала устраивать игра Гэри, и он хотел найти ему замену. Я понимал, что обратной дороги нет. Ричи прекрасно чувствовал, кто подойдет ему для концертной группы, и шестое чувство подсказывало ему, что наш состав не тянет. Я с ужасом взял на себя задачу объявить Гэри эту плохую новость, но, как всегда, он удивил меня великодушной реакцией. Он сказал, что Ричи прав, пожелал нам всего наилучшего и спросил, можно ли ему ненадолго остаться с нами в Калифорнии? Разумеется, можно, и он остался, пока мы не нашли ему замену.

Мы перевезли нашу репетиционную студию из Окснарда в Голливуд, чтобы быть среди движухи, и приготовились прослушивать барабанщиков. Старая заброшенная киностудия «Колумбия» на пересечении Гауэр-стрит и бульвара Сансет (известная как Гауэр-Галч[24]) была заново открыта звукоинженером Deep Purple Робертом Сайманом – она получила название Pirate Sound, а сам Роберт прозвал ее «Капитаном Калифорнией». Там располагались два огромных павильона звукозаписи. Один мы арендовали на три месяца, а другой служил проходным двором для групп, включая Deep Purple, доводивших до ума свои новые песни с Томми Болином.

Мы собрали список перспективных барабанщиков и распределили на три прослушивания. Ричи проверял их, запуская слишком быстрый «оттяжной» бит, который длился до тех пор, пока он либо им не отказывал, либо они сами не отрубались. После тщетных поисков в Лос-Анджелесе Ричи связался с еще одним парнем, который жил в Лондоне – звали его Кози Пауэлл.

Кози заработал свою репутацию с группой Джеффа Бека. С тех пор у него вышел сольный хит-сингл «Dance with the Devil», барабанный трек, который он придумал, взяв за основу «Third Stone from the Sun» Джими Хендрикса. Также Кози считался востребованным сессионным барабанщиком среди различных британских коллективов, попадавших в хит-парады, включая Джули Феликс, Hot Chocolate, Донована и Сузи Кватро. Играть Кози умел. Когда британские барабанщики вроде Джинджера Бейкера, Кита Муна, Джона Бонэма, Карла Палмера, Билла Уорда и Яна Пейса задирали планку до невероятного уровня, Кози ничем им не уступал – он был превосходен.

Его самолет прилетел в Лос-Анджелес лишь поздней ночью, но он хотел попасть в студию и тут же себя попробовать. Он зашел в комнату, представился, пошел и посмотрел установку, которую мы ему приготовили, переобулся в боксерки[25] – он всегда играл в боксерках, как будто был бойцом, готовым к чемпионскому поединку – и объявил, что готов.

Мы начали с молниеносного «шаффла», прошло несколько минут, и звучал только бит. Кози остановился и сказал: «Выключите это дерьмо. Давайте дальше!». Помимо того, что он был невероятно крут, нам понравилось его серьезное отношение к делу. Брать или не брать – сомнений не возникло. Оставалось лишь убедить его согласиться стать нашим участником. И это оказалось не так просто, как мы предполагали.

Кози серьезно увлекался автогонками и катался за английскую команду «Формула Форд». Но однажды став музыкантом, остаешься им на всю жизнь, и, немного поразмыслив – прокатившись с ребятами в бар Rainbow – он решил остаться.

Кози с Джимми поселились в доме на Голливудских Холмах, и мы стали репетировать наше сценическое шоу. Мики Ли теперь был не только пианистом, мы дали ему орган Хаммонда[26] B3, синтезатор Minimoog и оптический дисковый синтезатор Orchestron. Там было полно струн, баса, перкуссии и деревянно-духовых звуков, что здорово дополняло классические темы, которые мы хотели играть.

Когда на некоторых гитарных соло Ричи хотел использовать оркестровые аранжировки, он спросил Мики Ли, какие тот знает произведения Баха и Бетховена. Мики был не промах, но, за исключением перепетых Джерри Ли Льюисом, количество классических произведений, которые знал Мики, равнялось нулю. По дороге обратно в Malibu Bay Club мы обсуждали просьбу Ричи и согласились, что, возможно, это хороший способ для Мики подать заявление об уходе. Но он все же попробовал, правда все это не имело никакого отношения к Мики как к музыканту. Экзамен состоялся на следующий же день, и бедняга Мики его с треском провалил. И снова Ричи всех уволил. За исключением моей новой дорожной команды из Кортленда, я остался совершенно один.