Казалось, что травма Питера вполне очевидна: в четырнадцатилетнем возрасте он стал свидетелем инсульта отца. Его первая госпитализация случилась несколькими неделями позже. Но казалось, будто есть что-то еще. Поскольку теперь они были откровеннее друг с другом, Линдси спросила Питера, на стал ли он, подобно ей и Марагрет, жертвой сексуальных домогательств Джима. Питер ответил утвердительно, хотя вдаваться в подробности не стал.
Линдси не слишком удивилась. Судя по всему, Джим позволял себе лишнее со всеми маленькими детьми в своем окружении. Но ведь и у нее самой была аналогичная травма, не так ли? И после многих лет работы над собой Линдси вновь оказалась перед вопросом: что же именно – химия ее мозга, гены, глубокое погружение в психотерапию – помешало ей стать такой же, как Питер?
Глава 31
Дон
Мими
Дональд
Джим
Джон
Брайан
Майкл
Ричард
Джо
Марк
Мэтт
Питер
Маргарет
Линдси
Маргарет и Линдси не переставали удивляться тому впечатлению святой преданности своей семье, которое производила их пожилая мать на людей вне стен дома на улице Хидден-Вэлли. «Несмотря на некоторые недомогания, она не производит впечатления человека, который позволяет этому приводить себя в уныние. Она исходит из того, что обязана держаться и все каким-то образом само собой образуется», – написал один из врачей больницы Пуэбло в 1987 году.
Бывая в Пуэбло, в медицинском центре Пайкс-Пик, в больнице Пенроуз или в интернате CARES, Мими неизменно впечатляла докторов своими историями про оперу, Джорджию О’Киф или о деде и Панчо Вилье. «Она всегда была очень милой», – вспоминает психиатр Хани Б. Крэндолл, которая работала главврачом Пайкс-Пик и в разное время лечила почти всех братьев Гэлвин. – Никогда не видела ее разгневанной или нелюбезной. Но она всегда как бы говорила: “Вам нужно бросить все и заняться этим прямо сейчас. Будьте любезны позаботиться об этом”». Мими вновь и вновь с радостью шла в бой. Только война была уже другой.
Наедине с больными сыновьями терпение Мими оказывалось несколько короче, чем представлялось посторонним. Она могла цыкнуть на Мэтта за несоблюдение гигиены, вспылить по поводу разнузданности Питера и пилить Джо за то, что он так располнел. Слегка снисходительнее она относилась к Дональду – сыну, с которым у нее по-прежнему были самые близкие отношения из всех. После многолетних попыток жить в интернате Дональд сдался и вернулся на Хидден-Вэлии, по всей видимости, навсегда. «Он просто не выносит общества других нездоровых людей. – объясняла Мими. Еще бы, это ведь ее незаурядный сын. Теперь у Дональда тряслись руки: врачи диагностировали у него позднюю лискинезию, распространенное осложнение приема нейролептиков, вызывающее непроизвольные судорожные движения. Дональд объяснял свой тремор тем, что отец «заставлял нас стоять, держа руки по швам, потому что хотел, чтобы мы стали врачами».
Это и многое другое, о чем ежедневно говорил Дональд, было никак не связано с реальной действительностью. Но благодаря тем же лекарствам, которые затормаживали его, у Дональда случались периоды просветления. В удачные дни они с Мими ходили наблюдать птиц, и Дональд слегка оживлялся, когда что-то замечал: «О, это же краснохвост!» или «А вон орел!» – и пускался в воспоминания о том, как гонял соколов вместе с отцом. Мими брала его с собой в гости к родственникам, и он сопровождал ее целый день, обычно тихо сидя рядом. И все же с годами Мими стала уставать от самых буйных проявлений Дональда. Ей пришлось спрятать семейные фотоальбомы, чтобы он не выдергивал из них страницы и не рвал их в клочья. Дональд разбил большую статуэтку святого Иосифа, много лет простоявшую на каминной полке. Сопровождая Мими в банке, он сказал операционистке, что хочет открыть счет и изменить свое имя. Однако большую часть времени Дональд безвылазно сидел в своей комнате. Даже на Рождество он выходил, только чтобы обняться со всеми присутствующими, после чего удалялся обратно в свое укрытие. Одна из внучек, которой было около пяти лет, обнаружила егов шкафу: «Мими, а Дональд в шкафу сидит!» По примеру Маргарет и Линдси, многие из внуков умилительно обращались к бабушке по имени.
Даже в такие моменты Мими всем сердцем сочувствовала Дональду. «Особенно тяжело в рождественские праздники. Все собираются и говорят, кто где был, кто что делал, у кого сколько детей и так далее. Это очень тяжелое время», – говорила она. Тяжелое, поскольку происходящее вокруг напоминало обо всем, чего она некогда желала для старшего сына. Глядя на Дональда, Мими часто вспоминала его здоровым мальчиком. «Люди говорили: «Ах, какие у него прекрасные манеры». Кто бы мог подумать…»
В разговорах Мими цитировала подаренную ей книгу Saints, Scholars, and Schizophrenics («Святые, ученые и шизофреники»), в которой рассказывается об ирландских сельских общинах. Там о душевнобольных заботятся и даже считают их людьми, наделенными особым провидческим даром. Одно только знание о том, что подобные места существуют, служило ей утешением. Предположение о том, что в Дональде и остальных есть нечто особенное, служило своеобразной небольшой компенсацией тому, что было утрачено навсегда.
Болезнь, овладевшая ее детьми, изменила и саму Мими. Все это выглядело так, словно будущее, на которое она рассчитывала как на нечто совершенно естественное, просто отменили навсегда. Она никогда не выражала явного недовольства. Однако, гостя у Мими, дочери подчас замечали необычную для нее ожесточенность. Тематика историй матери изменилась – теперь это были монологи не только о Говарде Хьюзе и Жаке д’Амбуазе. Она рассказывала о том, что хотела, чтобы муж, их отец, стал юристом, а он настоял на военной карьере; о том, что она всегда хотела жить на восточном побережье, а Дон мотался с ней по всей стране и притащил в Колорадо; о том, что у нее и в мыслях не было заводить двенадцать детей, а Дон хотел именно двенадцать, и так оно и получилось. Мими делала то, что положено жене, и даже перешла в католицизм, поскольку такова была ее обязанность. Она говорила, что служила другим, и перечисляла все жертвы, на которые пошла ради этого.
В самые худшие моменты Мими винила в обрушившейся на их семью болезни родню со стороны Дона. Судя по всему, у сына одного из братьев Дона сейчас биполярное расстройство. Осталось подождать совсем недолго, и наука докажет, что случившееся с ее детьми – наследственное заболевание именно Гэлвинов.
И Линдси, и Маргарет видели в таком поведении матери мелочность и даже жестокость. Отец превратился в тень самого себя и проводил большую часть дня перед телевизором. Он был уже неспособен глубоко вникать в ситуации кого-либо из больных сыновей. А когда кто-нибудь касался темы Джима и девочек, его начинало трясти. Маргарет считала, что он чуть ли не берет на себя ответственность за это. Он уже не был таким же отстраненным, как прежде. Дон терзался. И какой смысл набрасываться на него сейчас?
Мими беспокоила одна вещь, имевшая прямое отношение к дочерям. Она понимала, что является в их глазах и злодеем, и героем семьи одновременно: отрекшаяся мать, бездушно пренебрегавшая дочками в силу глубокой привязанности к больным сыновьям, и мать – стержень семьи, вынужденная в одиночку заботиться о нездоровых детях. Мими чувствовала, что ее осуждают. Она огорчалась, что несмотря на все старания, некоторые из собственных детей, судя по всему, ценят ее меньше, чем кто-либо еще. Однако оставалось только терпеть.
В 1990-х годах Мими сразило совершенно неожиданное открытие. Это было нечто сокрушительное, и чем больше она думала, тем большее отвращение испытывала. На первый взгляд ни с того ни с сего Дональд признался матери, что в подростковом возрасте стал жертвой сексуального надругательства. А когда Мими поинтересовалась именем насильника, оказалось, что им был человек, которого она считала близким другом.
В конце 1950-х годов, еще совсем мальчишкой, Дональд первым из сыновей Гэлвинов стал прислуживать у алтаря церкви Святой Марии отцу Роберту Фрейденстайну – тому самому священнику, который наставлял Мими в католицизме и крестил ее. В годы, когда Фрейди стал для Дона и Мими близким другом и своего рода наперсником, с ним сблизился и юный Дональд. Когда Дональду было шестнадцать, он провел с Фрейди неделю в разъездах по прериям, потому что священник потерял водительские права, и мальчик поехал с ним в качестве шофера. А теперь Дональд говорил, что он его растлил.
Мими не понимала, как на это реагировать. Ей было почти семьдесят – не хватит ли с нее ужасов? А Дональд всегда так много болтает, и по большей части полный вздор. Она попробовала игнорировать слова сына. Но Дональд со свойственной ему бесстрастностью продолжал настаивать, что это правда. Да еще в новостях то и дело рассказывали о скандалах в католической церкви в связи с сексуальными домогательствами. В большинстве получивших огласку случаев жертвы выступали с обвинениями спустя несколько десятилетий, как и Дональд. Молчать их заставляло чувство стыда, а иногда и страх.
В новостях такого рода отец Фрейденстайн никогда не фигурировал. Однако Мими не могла заставить себя не думать об этом. Сама мысль о том, что такое произошло с ее сыном, которого она должна была защищать, угнетала ее больше, чем что-либо еще, не считая, наверное, смерти Брайана. Чем больше она думала о Фрейди, тем больше понимала, что он был назойлив, сделал себя необходимым в ее глазах и заставил доверять себе. Ведь Мими оставляла его наедине не только с Дональдом, но и со всеми старшими сыновьями. И чем больше мать узнавала о священниках и молоденьких мальчиках, тем больше терялась в догадках, кто еще из ее сыновей мог стать его жертвой.
Сначала казалось, что делать что-то по этому поводу бессмысленно. Ведь прошло столько времени, а Дональд – шизофреник, уже несколько десятилетий находящийся под воздействием сильнодействующих препаратов. Однако Дональд повторял сказанное любому, кто интересовался, без малейших колебаний. У других братьев сохранились разные воспоминания о Фрейди. Если Джон помнил, что он его злил, то Майкл и Ричард говорили, что он им нравился. Ричард рассказал, что как-то раз Фрейди водил его старших братьев – Дональда, Джима, Джона и Брайана – в двухдневный поход на Гленвуд-Спрингс. «Мама с папой не волновались. Это же был их доверенный священник», – говорит Ричард.
Именно Ричард по чистой случайности смог узнать о Фрейди побольше. Мужчина по имени Кент Шнурбуш, близкий родственник его подружки Рене, рассказал им, что он познакомился с этим священником в подростковом возрасте в 1966 году. По его словам, Фрейденстайн обхаживал его и принудил к сексу. Через несколько лет Кент упомянул Фрейденстайна на конференции жертв сексуального насилия священников. О нем слышали двое разных мужчин. По их словам, он был геем и при этом алкоголиком, что само по себе может служить объяснением его частых переводов в небольшие приходы и отсутствия продвижения в церковной иерархии. Фрейди вышел из сана в 1987 году, после чего деградировал все больше и больше вплоть до своей смерти в 1994 году.
Кент решил обратиться с претензией в церковную канцелярию, просто чтобы узнать, что еще можно выяснить о человеке, который надругался над ним. Встреча получилась ошеломляюще короткой. Святые отцы не стали возражать Кенту, а просто спросили, сколько он хотел бы получить в возмещение ущерба. К этому он оказался совершенно не готов. Кент пришел не за деньгами, а для того, чтобы внести полную ясность. Он попросил восемь тысяч долларов и получил от канцелярии десять тысяч.
Кент рассказал все Ричарду и Рене, и все трое поразились тому, что этот же священник был хорошим знакомым юных Гэлвинов всего за несколько лет до описанных Кентом событий. Кенту было восемнадцать, когда он познакомился с Фрейди. Примерно в том же возрасте Дональд разъезжал с ним по прериям в качестве шофера.
Когда об истории Кента узнала Мими, то, что раньше представлялось ей вероятным, превратилось в несомненный факт. Доказательства, и даже признаки характерного почерка, были налицо. Для нее не имело значения то, что имя Фрейди не попало в списки, опубликованные группами поддержки жертв сексуального насилия, и не было произнесено ни на одном судебном процессе. В ее понимании все сходилось. Кто знает, сколько инцидентов не получило огласки, а скольких скомпрометировавших себя священников выгородили? Мими пришла к убеждению, что Фрейденстайн перебирал ее мальчиков как коробки с кукурузными хлопьями в супермаркете, пока не нашел того, кто нравился ему больше всех. «Он специально выбрал мою семью. Он знал, что в ней много мальчиков», – говорила она.
С этого момента Мими ухватилась за отца Фрейденстайна как за новое глобальное объяснение всех несчастий, постигших ее детей. Разве не понятно, что этот священник растлил Дональда, который в свою очередь стал физически мучить братьев, по меньшей мере один из которых, Джим, дошел до сексуальных надругательств над сестрами? А если отец Фрейденстайн растлил и Джима тоже? Это ли не объяснение, почему он стал педофилом? Может быть вся эта семейная шизофрения (которую до той поры Мими в глубине души считала наследственной) вызвана именно стрессом от этой цепочки насилия? Посмотрите, какими гиперрелигиозными становились Дональд и Питер в периоды обострения болезни – действительно по совпадению, или же католические образы витали в воздухе и переиначивались вследствие психологической травмы?
Разумеется, Мими делала целый ряд поспешных выводов. Сексуальное насилие не вызывает шизофрению – это совершенно очевидно. И даже несколько эпизодов, подобных тем, которые представляла себе Мими, не могли бы служить ответом на важнейший вопрос о том, почему в их семье так много психически больных. Линдси понимала, что мать отождествляет две разные вещи – сексуальное насилие и психическое заболевание, – и считала, что знает почему. Винить во всем отца Фрейденстайна имело для Мими смысл, поскольку снимало часть вины с нее самой – если, конечно, не задумываться над тем, куда смотрели родители, предоставляя не слишком порядочному священнику возможность ничем не ограниченного общения со своими мальчиками.
Мими отреклась от веры. Она сказала детям, что не желает похорон по католическому обряду, а хочет, чтобы ее тело кремировали. Теперь все это стало ей безразлично. Время истекало. Она хотела, чтобы все знали, кто виноват.
Спустя некоторое время после того, как Дональд сказал ей об отце Фрейденстайне, Мими решила пооткровенничать о своем прошлом и поделиться с дочерями тем, что прежде и не думала обсуждать, перемежая эти рассказы привычным рефреном о том, какой идеальной семьей они были до нагрянувшей душевной болезни. Дочери никак не ожидали, что эта информация коснется их отца.
Мими начала с подробного описания некоторых эпизодов своего брака, которые, как она считала, позволяют взглянуть на Дона иначе. Первый из них относился к 1955 году, когда, вскоре после переезда семьи из Колорадо-Спрингс в Канаду, Дон оказался в вашингтонском госпитале в состоянии, которое, по нынешним словам Мими, было самой настоящей глубокой депрессией. Она сообщила, что впоследствии, в период их жизни в северной Калифорнии, у него случилось что-то вроде приступа паники. Дочери и так видели, что в последние годы Дон по большей части сидит дома, угнетенный целой серией обрушившихся на него болезней. А теперь Мими говорила, что всю жизнь он страдал еще и клинической депрессией.
Ни Линдси, ни Маргарет не поверили ей, по крайней мере сначала. Это выглядело очередным отвлекающим маневром матери, своего рода дымовой завесой, призванной отвести критику от нее самой и, возможно, даже намекнуть на то, что в психическом нездоровье мальчиков виновата наследственность Дона. Однако, сами того не желая, сестры стали думать о своем отце несколько иначе. А вдруг посттравматическое стрессовое расстройство военных лет стало определяющим во всем, что делал отец в период их детства? Не передались ли его собственные психологические проблемы мальчикам? И самый удручающий вопрос – мог ли Дон быть источником агрессивности, кульминациями которой стали поступки Дональда с Джин, Брайана с Нони и Джима с Кэти, сыном и ими самими? В течение многих лет в центре внимания Маргарет и Линдси находилась мать и все, что она делала и не делала. Теперь появились новые вопросы, которые им и в голову не приходило задать.
Еще более неожиданным для сестер стало следующее сообщение матери. Мими сказала, что до инсульта у отца было много других женщин, по ее подсчетам, как минимум шесть. Первая из них появилась в Норфолке сразу после войны, когда Дон бороздил Атлантику на корабле «Джуно». Мими рассказала Маргарет и Линдси, что в одно из плаваний должна была отправиться и она вместе с малышами Дональдом и Джимом, но не смогла. Именно в том плавании Дон и познакомился с женой старшего офицера и закрутил роман. Этого не произошло, если бы Мими отправилась в то плавание. По ее словам, впоследствии она обо всем узнала, и Дон перевелся из Норфолка. Однако он был не из тех, кто способен вечно сдерживаться.
Такое поведение отца стало сюрпризом для обеих сестер. Но, странным образом, это новое представление о нем заполнило пробел в их понимании отношений между родителями. Многое из того, что они видели в родительском доме, теперь выглядело яснее. Например, то, что на пике карьеры у Дона всегда был несколько отсутствующий вид. И эти вечеринки в ресторане Crockett’s, где соседские жены называли отца Ромео. Чем больше Маргарет и Линдси об этом думали, тем лучше объяснялось многое из происходившего в их детстве, возможно даже, и стремление матери к безупречному порядку в доме.
Мими рассказывала все это, чтобы продемонстрировать дочерям, что Дон обычный, а не идеальный человек, точно так же заслуживающий критического взгляда, как она сама или любой другой. Но теперь девушки хотели лучше понять Мими. Почему она все же осталась с Доном? Потому что хотела или потому что с таким количеством детей у нее не было выбора? Почему она соглашалась зависеть от милостей мужа, когда сам он имел полную свободу поступать, как хотелось?
Маргарет вспоминала написанную матерью картину, которая теперь хранилась у Линдси. На ней изображен Пиноккио на веревочке, зажатой в изогнутом клюве ястреба. Для Маргарет картина стала явной метафорой истинных чувств ее матери, вынужденной воспитывать дюжину детей, пока муж находился где-то еще. Маргарет задавалась вопросом, не являются ли черты, которые она приписывала матери – неготовность жить тем, что есть, или невосприимчивость, – на самом деле больше свойственны отцу. О Мими можно говорить что угодно, но она никогда не самоустранялась. Она никогда не оставляла попыток.
Глава 32
1998
Медицинский центр Колорадского университета, Денвер, штат Колорадо
В 1990-х годах большинство живших в Колорадо членов семьи Гэлвин (Мими с Доном, Линдси, Маргарет, Ричард, Майкл, Марк и больные Дональд, Джо, Мэтт и Питер) неоднократно приезжали в Денвер на длительные обследования в лаборатории Роберта Фридмена. Иногда у него была возможность поговорить с ними о направлении своих исследований, и как минимум Линдси понимала, о чем идет речь, когда он рассказывал о сенсорной фильтрации, восприимчивости и затруднениях мозга шизофреника с обработкой информации. Она вспоминала, как временами кто-нибудь из братьев болезненно реагировал на то, что воспринималось как фоновый звук, например, жужжание вентилятора.
Фридмен никогда не считал свои эксперименты с электрофизиологией головного мозга в части измерения сенсорной фильтрации надежным тестом на наличие шизофрении. Он рассматривал их как одну из многих возможностей получить более полное представление о том, что происходит в мозге участников исследования. Проводя опыты с двойным щелчком на Гэлвинах, Фридмен обнаружил, что у большинства из них, в том числе и у здоровых, реакция на второй щелчок не угнетена. На следующем этапе нужно было установить, нет ли у них какой-то общей генетической особенности. И здесь Фридмен оказывался на малоизвестной ему территории. Он – специалист по центральной нервной системе, а не генетик, как Линн ДеЛизи. «С генетикой я не дотягивал. Линн была куда круче, чем я», – говорит он.
Зато Фридмен хорошо разбирался в том, как работает головной мозг. Он понимал, что гиппокамп (парная структура, расположенная в височных отделах обоих полушарий) – это часть мозга, способствующая ситуационной осведомленности, то есть понимании человеком, где он находится, зачем и как сюда попал. Фридмен видел, что для этого нужны не только нейроны и клетки головного мозга, воспринимающие сенсорную информацию, но еще и ингибирующие интернейроны, которые мгновенно удаляют ситуационные данные. То же самое подтверждали его данные с двойным щелчком. Без ингибирующих интернейронов нам пришлось бы постоянно обрабатывать одну и ту же информацию, бесполезно растрачивая время и силы, раздражаясь, теряя ориентацию и становясь тревожными, параноидальными и даже неадекватными. Теперь Фридмен задумался, не существует ли на клеточном уровне чего-то, что включает и отключает эти ингибирующие интернейроны, некоего механизма, который плохо работает у больных братьев Гэлвин. В лаборатории Фридмена начали исследовать клетки головного мозга крыс и выяснили, что включение и выключение ингибирующих нейронов управляется одним из важнейших элементов клеток гиппокампа – альфа-7 никотиновыми рецепторами. При всей затейливости названия они выполняют довольно простую задачу. Альфа-7-рецепторы – главные связисты, передающие сигналы между нейронами для бесперебойного функционирования их сети. А для того чтобы выполнять эту работу, рецепторам нужно вещество под названием ацетилхолин, работающее как нейротрансмиттер. Фридмен предположил, что у больных шизофренией, возможно, не в порядке альфа-7-рецепторы, или же им просто не хватает ацетилхолина для обеспечения их нормальной работы. Правильность этого предположения означала бы, что у части братьев Гэлвин, образно говоря, отказал механизм, призванный удерживать их от потери рассудка.
Чтобы убедиться в своей гипотезе, Фридмену нужно было начать изучать не крыс, а людей. Поэтому в конце 1990-х годов он приступил к первому в своей научной карьере генетическому исследованию. Ученый собрал данные девяти семей, в том числе Гэлвинов, насчитывавших в общей сложности сто четыре человека, из которых тридцать шесть были шизофрениками. Фридмен искал общие генетические признаки у членов семей, плохо реагировавших на тест с двойным щелчком. Анализ образцов их тканей позволил Фридмену установить точное место возникновения проблемы рецепторов – хромосому, в которой присутствует ген CNRHA7, используемый организмом для формирования альфа-7-никотинового рецептора.
В 1997 году Фридмен и его коллеги установили безусловную связь между геном CNRHA7 и шизофренией. Это стало историческим достижением, но, что еще более важно, важнейшим шагом к пониманию функционирования болезни. Теперь Фридмену предстояло выяснить, что не так с этим геном. Один важный ориентир у него уже был: в головном мозге исследованных им членов семей, в том числе Гэлвинов, находилось примерно в два раза меньше альфа-7-рецепторов, чем обычно. Сами по себе эти рецепторы работали вполне нормально. Проблема состояла в отсутствии достаточного количества ацетилхолина для включения процесса воспроизводства точно таких же рецепторов.
Маргарет помнит, как входила в лабораторию Фридмена под звуки открываемых бутылок шампанского. Они с Уайли приехали туда, чтобы проконсультироваться, можно ли Маргарет иметь детей. Фридмен и его коллеги праздновали успех своей работы с геном CNRHA7, и доктор был рад объяснить значение этого открытия для Гэлвинов.
Фридмен совершенно не собирался отговаривать Маргарет и Уайли обзаводиться детьми. Он сказал, что хотя братья и сестры больных шизофренией существенно больше обычного рискуют заболеть сами, это не так, если речь идет о родителях и детях или о племянниках и племянницах. Генетическая вспышка у родных Марагарет не обязательно означает присутствие какого-то супергена, который повлияет на все следующие поколения. Шизофрения обладает свойством исчезать и снова появляться в наследственности, и нет оснований считать, что дети Маргарет обречены на психическое нездоровье.
Представить себе, что риск настолько же невелик, как у любых других людей, было трудно, но именно это и сказал Фридмен. А что насчет гена, связанного с шизофренией, который только что открыл его коллектив? Доктор исписал целую лекционную доску, чтобы объяснить, как данные, полученные от семьи Маргарет, помогли установить проблемную область в хромосоме. И это генетическое нарушение нельзя использовать для прогнозирования шизофрении, сказал он. Оно способно лишь указывать на то, что нужно лечить в случае ее появления. Кроме того, у ученого появилась неплохая идея, как это делать.
Открытие Фридмена случилось не в вакууме. Исследования мутаций других генов в других хромосомах вели десятки других ученых. К 2000 году было выявлено как минимум еще пять проблемных зон, и в будущем это количество только возрастало.
Тем не менее, выделяли особые отношения альфа-7-рецептора с никотином. Лучше всех это чувствуют заядлые курильщики: никотину свойственно резко усиливать действие ацетилхолина, который необходим для функционирования этого рецептора, и курильщикам (то есть альфа-7-рецепторам их головного мозга) нравится такое усиление. Именно поэтому курильщик чувствует, что сигарета помогает на некоторое время сосредоточиться или успокоиться. Фридмен задумался, не по этой ли причине многие шизофреники, в частности Питер Гэлвин, курят без передышки? Возможно, никотин дает им некоторый отдых от их навязчивых идей, пусть и очень кратковременный. Если у ученого получится симулировать такой эффект в лабораторных условиях, усилить, упаковать и раздать всем больным шизофренией, то не будет ли это более эффективным и менее вредным средством снятия симптомов болезни, чем аминазин?
Для начала Фридмену нужны были дополнительные доказательства. В 1997 году он провел эксперимент: давал больным шизофренией никотин, обычно в виде больших количеств жевательной резинки типа «Никоретте», затем делал электроэнцефалограмму мозга во время теста с двойным щелчком. Действительно, шизофреники, прожевавшие по три пластинки никотиновой жвачки, проходили тест с блестящими результатами. Они реагировали на первый звук и не реагировали на второй, точно так же, как и люди, не страдающие шизофренией. С прекращением действия никотина этот эффект пропадал, и тем не менее Фридмен был ошеломлен.
Его опыты восхитили многих коллег. В частности, Ричард Уайетт, бывший начальник Линн ДеЛизи в Национальном институте психиатрии, назвал эксперимент с никотиновыми жвачками «важным и впечатляющим», а перспективы никотина «интуитивно очень заманчивыми». Тогда Фридмен сделал ставку на никотин. Он решил разработать препарат, который будет воздействовать на альфа-7-рецепторы примерно так же, как никотин, только лучше, то есть давать шизофреникам передышку от навязчивых состояний не на минуты, а на часы и даже на дни. Он получил финансирование на испытания препаратов от Национальной ассоциации исследований шизофрении и депрессии (ныне известной как Фонд исследований мозга и поведения) – некоммерческой организации, являющейся аналогом Американского общество по борьбе с раком в области психических заболеваний. «Мы думали, что у нас получится создать своего рода усовершенствованный никотин», – говорит Фридмен.
Исследователь обнаружил натуральное вещество под названием анабазин, имитирующее действие никотина. Один ученый из Флориды синтезировал его в лабораторных условиях без ясного понимания возможностей применения этого препарата. Он сказал Фридмену, что десять лет ждал, когда к нему обратится кто-то вроде него. Фридмен разарботал лекарственное средство DMXBA и начал его испытывать. В тестах с двойным щелчком оно действовало так же, как никотин. А его двойное плацебо-контролируемое исследование группы больных шизофренией в 2004 году дало совершенно выдающиеся результаты. Одна из испытуемых, получивших настоящее лекарство, а не плацебо, сказала Фридмену, что никак не могла закончить написание рассказа, но теперь может сосредоточиться и сделать это. Другой испытуемый сказал: «Я не слышу эти голоса». Мать третьего сказала Фридмену, что сын впервые в жизни воспринимает окружающее – радуется, наблюдая за скачущим по двору кроликом, и не погружен в свои галлюцинации.
Не прошло и года, а несколько фармацевтических компаний уже упорно работали над созданием собственных версий этого препарата. Покупать патент, уже очень давно принадлежавший Флоридскому университету, они не стали: ни одной компании не нужен патент, срок действия которого истекает через считаные годы. «Особого финансового смысла использовать препарат, который мы применяли в клинических испытаниях, не было, так что им пришлось браться за разработку собственных», – говорит Фридмен.
В качестве бесплатного консультанта ученый проинформировал каждую компанию об особенностях этого препарата в надежде на то, что они будут разрабатывать свои версии на основе предложенных им принципов. Нескольким компаниям удалось продвинуться достаточно далеко. Одна из них, Forum Pharmaceuticals, дошла до фазы клинических испытаний, которые пришлось остановить после того, как у слишком многих пациентов стали появляться проблемы с желудочно-кишечным трактом. Другая, AbbVie (исследовательское подразделение Abbott Laboratories), дошла до третьего этапа клинических испытаний препарата на основе DMXBA с неоднозначными результатами и прекратила дальнейшие исследования. По мнению Фридмена, проблема состояла в том, что им требовалось лекарство с приемом один раз в сутки. Команда Фридмена пыталась это сделать, но пришла к выводу, что препарат работает только при приеме тремя-четырьмя небольшими дозами в течение суток. В Abbott решили, что не смогут успешно вывести на рынок лекарство, которое нужно принимать так часто и по такому строгому графику. (Вспомним Питера Гэлвина, психотические срывы которого следовали за регулярными нарушениями режима приема лекарств). С однократным приемом у них тоже ничего не получилось. «Думаю, что фармакологи Abbott достаточно толковые, чтобы все это понимать. Но разработкой лекарств там командуют коммерсанты, поэтому неудача была вроде как предрешена», – говорит Фридмен.
Ученый считает это наглядным примером того, как работают фармацевтические компании. «Это очень огорчило меня, поскольку, кажется, у них могло получиться хорошее лекарство». Надежды не оправдались, и Фридмену пришлось вернуться к тому, с чего все начиналось. Нужно было найти другой способ стимуляции альфа-7-рецепторов и укрепления способности мозга обрабатывать информацию.
Глава 33
2000
Университет штата Нью-Йорк в Стоуни-Брук
С момента первой встречи Линн ДеЛизи с Гэлвинами прошло целое десятилетие, а она с неизменной настойчивостью собирала образцы ДНК семей в надежде обнаружить генетическое нарушение, которое поможет объяснить шизофрению. Особых успехов она не достигла, как, впрочем, и все остальные. В 1994 году журнал The New England Journal of Medicine опубликовал обзорную статью об исследованиях в области шизофрении, вывод которой гласил, что эта болезнь остается мало изученной и какого-либо заметного прогресса нет. Казалось, что врачам остается делать лишь то, что они уже делали многие годы: выписывать медикаменты и надеяться на лучшее. И это в отношении болезни, которую главный редактор журнала Nature пару лет назад назвал «вероятно, самое худшее заболевание в истории человечества, не исключая даже СПИД».
Тем не менее, в 1995 году работа ДеЛизи привлекла внимание серьезного инвестора: ею заинтересовалась частная фармацевтическая фирма Sequana Theurapeutis, впоследствии объединившая усилия по разработке препаратов от шизофрении с компанией Parke-Davis. Директор по генетике Sequana Джей Лихтер прекрасно понимал, чем располагала ДеЛизи. «Линн и ее сотрудники собрали одну из крупнейших коллекций генетических материалов семей с одним или более случаев шизофрении у потомков», – говорит он. В Sequana решили, что ДеЛизи находится на прямом пути к долгожданному успеху в области обнаружения генетической предрасположенности к шизофрении. Со своей стороны, компания предоставила в распоряжение ДеЛизи самое совершенное оборудование для генетического анализа. «Возможности этой техники значительно превосходили уровень небольшой лаборатории, и поэтому мы рассчитывали, что станем продвигаться намного быстрее», – рассказывает она.
Компания предоставила ДеЛизи финансирование на проведение крупнейшего на тот момент исследования мультиплексных семей, в рамках которого изучались сцепления примерно трехсот пятидесяти различных маркеров по всему геному. В том числе изучалась и ДНК семьи Гэлвин. Казалось, что ДеЛизи на пороге успеха. Однако спустя пару лет ей, как и Роберту Фридмену, пришлось на собственном опыте убедиться в непредсказуемости работы с коммерческими структурами. В 2000 году Parke-Davis поглотила компания Pfizer. Почти сразу же выяснилось, что Pfizer закрывает проект ДеЛизи. Все работы немедленно прекращались. А все генетические материалы, накопленные в процессе работы на Parke-Davis, включая ДНК семьи Гэлвин, оставались в собственности Pfizer. ДеЛизи лишалась доступа к ним до тех пор, пока не найдет другие источники финансирования своего проекта.
Почему в Pfizer не проявили интереса к исследованиям ДеЛизи? Она продвигалась к цели не спеша, это действительно так. Но в науке следует спешить только тогда, когда тебя обгоняет кто-то другой.
«Геном человека» – широко известный научно-исследовательский проект, целью которого было определение строения, последовательности и функций всех без исключения генов человека, то есть понимание структуры генома человеческого вида. Он зарождался в 1980-х годах в Министерстве энергетики США, которое вступило в своего рода дружественную конкурентную борьбу за финансирование с Национальным институтом здравоохранения (NIH). В 1990 году проект формально утвердили с финансированием на уровне трех миллиардов долларов США. Для биологии это сродни запуску ракеты на луну. Графическое представление человеческого генома должно было совершить коренной переворот в исследованиях практически всех наследственных заболеваний, даже таких сложных, как шизофрения.
До начала проекта «Геном человека» Линн ДеЛизи и все остальные работали исходя из понимания, что проще всего искать генетические мутации предрасположенности к шизофрении в таких семьях, как Гэлвины. С их точки зрения то, что исследования пока не увенчались успехом, свидетельствовало о сложности болезни. Альтернативный подход, то есть поиски мутаций путем изучения генетического кода обычных людей казался абсурдным. Однако проект «Геном человека» полностью изменил эти представления.
У человеческих существ насчитывается более двадцати тысяч генов, которые играют ключевую роль в том, что мы собой представляем. Это слишком большой стог сена, чтобы искать в нем иголки. Но чисто теоретически искать эти иголки должно было стать намного проще после того, как проект «Геном человека» соберет и идентифицирует генетическую информацию достаточного количества людей. Все, что нужно сделать – это сравнить геномы людей с любым наследственным заболеванием и контрольной группы. Не заметить любые нарушения, существующие в геноме больных, было бы попросту невозможно. А производители лекарств сразу получали бы целевой ген для фармакологического воздействия.
С началом проекта «Геном человека» появление новых методов лечения и лекарств от большого числа болезней казалось делом ближайших нескольких лет. В 1995 году директор Национального института здравоохранения ученый-онколог Харолд Вармус организовал двухдневный семинар по шизофрении в Национальной академии наук. Лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине Вармус пригласил на него многих известных специалистов – в частности с докладами о самых свежих результатах своих исследований выступили Э. Фуллер Торри, Ирвинг Готтесман, Дэниел Уайнбергер, Патриция Голдман-Ракич. Вармус остался не в восторге. Как вспоминает Уайнбергер, в какой-то момент вновь назначенный Вармусом на должность руководителя отделения неврологии NIH Зак Холл встал и сказал: «Вы, ребята, занимаетесь этой болезнью уже лет тридцать и, по-моему, практически ничего не сделали».
Многие из участников пришли в смятение. Некоторые стали робко возражать. И тогда высказался сам Вармус. «Вы просто не понимаете. Можете забыть об этих исследованиях ферментов, МРТ, КТ и ПЭТ. Если вы не изучаете гены, вам уготована судьба динозавров», – сказал он.
Ученые всего мира, сотрудничавшие в рамках проекта «Геном человека», полагали, что работа займет пятнадцать лет. Она была закончена с опережением графика, в 2003 году. Впервые в истории появилось не только удобочитаемое и всеобъемлющее описание человека как формы жизни – попутно ученые выявили ряд новых генетических маркеров, которые можно использовать в исследовательских целях. Если раньше ДеЛизи была ограничена несколькими сотнями этих маркеров, то теперь открылись пути к обнаружению буквально миллионов других. Такое изобилие новых маркеров предоставило ученым возможность создать инструмент, позволяющий сфокусироваться на отделах ДНК, очевидно имеющих отношение к болезни: общегеномный анализ ассоциаций (GWAS).
На первом этапе любого успешного GWAS следует собрать как можно больше образцов ДНК людей, у которых диагностирована данная болезнь (например, шизофрения), и, соответственно, не меньшее количество образцов ДНК людей, которые ей не подвержены. Затем с помощью компьютеров проводится сравнительный анализ этой информации и поиск любых маркеров, которые гораздо больше распространены среди больных. Теоретически, после завершения такого сравнительного анализа генетические маркеры любой болезни должны быть выявлены и представлены на всеобщее обозрение.
В первом десятилетии XXI века проводились GWAS практически всех болезней, имевших предположительно наследственный характер: порока сердца, диабета, ревматоидного артрита, болезни Крона, биполярного расстройства, гипертонии. На конференции Международного общества психиатрической генетики, проходившей в Бостоне в 2005 году под председательством ДеЛизи, Эдвард Сколник из Массачусетского технологического института объявил, что его организация намерена стать всемирным центром сбора генетической информацией о шизофрении с целью идентификации генов этой болезни с помощью GWAS. К 2008 году практически все ученые, работавшие в этой области, не исключая ДеЛизи, объединились в сообщество под названием Психиатрический консорциум GWAS. В его рамках они собрали около пятидесяти тысяч образцов ДНК людей с психическими расстройствами, в том числе и те, которые ДеЛизи взяла у семьи Гэлвин. В 2009 году на основе информации этого консорциума провели исследование семидесяти пяти тысяч нарушений у более трех тысяч больных шизофренией и биполярным расстройством. Оно показало наличие «тысяч общих аллелей (возможно, мутировавших генов) очень незначительной действенности».
Данные психиатрические GWAS обнаруживали потенциально релевантные генетические локации повсеместно, что давало возможность нового и более глубокого понимания особенностей функционирования мозга психически нездоровых людей. В дальнейшем эти новые знания позволили генетикам убедиться в том, что шизофрения и другие психические заболевания существенно коррелируют с ошибками копирования (или вариациями числа копий – CNV), в результате которых перепроизводятся или полностью отсутствуют целые куски ДНК. Хотя тех, кто полагал, что обнаружат всего несколько генов, на которые можно возлагать вину за все, это вряд ли очень порадовало. И это было только начало. Последовавшие GWAS шизофрении выявили ряд генетических локаций, судя по всему, особенно релевантных при данной болезни. По результатам одного GWAS, опубликованным в сборнике Nature Genetics за 2013 год, установили двадцать две таких локации на основе изучения двадцати одной тысячи образцов генетического материала. В ходе другого GWAS, о котором рассказывалось в публикации журнала Nature за 2014 год, было установлено сто восемь локаций на основе изучения данных тридцати шести тысяч девятисот восьмидесяти девяти пациентов. Одной из этих локаций был ген CHRNA7, что наверняка порадовало Роберта Фридмена как независимое подтверждение справедливости его предположений. Но чем больше всего обнаруживалось, тем менее полезными выглядели эти результаты.
Каждое отдельно взятое из таких генетических нарушений означало лишь мизерное повышение вероятности заболевания шизофренией. Некоторые исследователи попробовали извлечь максимум из этой ситуации, предложив учитывать всю совокупность таких малозначительных факторов и считать ее «полигенной степенью риска». Однако с точки зрения большинства ученых, эта полигенная степень риска была не более чем попыткой выдать кучу мелочей за нечто более значительное. Совокупность генетических маркеров, о которых рассказывалось в публикации Nature за 2014 год, повышала вероятность заболевания шизофренией примерно на четыре процента. «Это какой-то бессмысленный показатель, – сказал Эллиот Гершон, бывший начальник ДеЛизи в Национальном институте психиатрии, перешедший в Чикаский университет. – Полигенная степень риска на самом деле ни о чем не говорит».
Метод GWAS не стал изящным завершением, на которое рассчитывали генетики вроде Вармуса. Перед лицом оглушительного разочарования руководство Института Брода, ведущей организации в области GWAS шизофрении, решило сыграть по-крупному и провести еще более масштабное и глубокое исследование. «Коллеги прикинули, что нам будет нужно двести пятьдесят тысяч больных шизофренией. Звучит пугающе, но с данной болезнью это возможно», – сказал Стивен Хаймен, глава Центра психиатрических исследований Института Брода. По завершению этой работы Хаймен прогнозировал «наличие тысяч вариантов многих сотен генов», указывающих на предрасположенность к шизофрении.
Некоторые полагали, что все это уводит в сторону целую область науки – ученых отправляют искать разгадки в наиболее очевидных местах, а не там, где они могут скрываться на самом деле. Несмотря на все прилагаемые усилия, природа шизофрении оставалась предметом острых дискуссий. «Это классическое биомедицинское заболевание, органическое в своей основе, или же тяжелый случай обострения целого спектра накапливающихся наследственных синдромов?» – спрашивал в 2015 году психиатр-генетик Кеннет Кендлер.
Линн ДеЛизи не сомневалась в своей позиции, которую занимала уже многие годы. «Я думала: «Да не верю я, что все эти сотни генов и маркеров к чему-либо приведут». Я хотела разобраться в том, что вызывает шизофрению на примере больших семей вроде Гэлвинов», – говорит она.
С прекращением финансирования от Pfizer в 2000 году ДеЛизи была вынуждена свернуть все свои исследования семей с шизофреническими больными. Она и Pfizer поделили все имевшиеся образцы физического материала ровно пополам, как при разводе. В науке это называется «разделением на аликвоты»: каждой стороне отошла половина материала, которой, по идее, было бы достаточно для продолжения работ. Но жестокая ирония состояла в том, что продолжаться эти работы не могли: у ДеЛизи присутствовало желание, но отсутствовали деньги, а у Pfizer – наоборот.
Но почему ни одна из крупных компаний не хотела попробовать создать более совершенное лекарство для шизофреников, целенаправленно воздействующее на гены и способное решать задачи, непосильные для аминазина и его разновидностей? Специалисты, работавшие в тот период в этих компаниях, называют вполне очевидную причину. Даже при наличии генетической цели вроде альфа-7-рецептора Фридмена процесс разработки и испытаний такого препарата оказался бы исключительно затратным, требующим исследований на людях, готовых переносить непредсказуемые побочные эффекты. Это было бы приемлемым при наличии очевидно положительного экономического эффекта. Но аминазин и его производные находились в обороте уже так давно, что практически у всех фармпроизводителей в ассортименте присутствовали собственные варианты этого препарата. И поскольку эти средства показывали стабильно эффективные результаты в снятии психотических эпизодов, обосновать финансовые затраты на разработку чего-то принципиально нового было затруднительно.
ДеЛизи называет ситуацию с Pfizer «катастрофой». В отсутствие других вариантов она хранила свою половину образцов крови более чем трех сотен родственников (в том числе членов семьи Гэлвин) в холодильнике по месту своей новой работы в Нью-Йоркском университете. После аварийного отключения энергоснабжения в Нью-Йорке в 2003 году ДеЛизи передала свои образцы на хранение коллеге в другой организации, сначала в Колд Спринг Харборе, а затем в Калифорнийском университете в Сан-Диего.
Образцы не исчезли, скорее они отправились в изгнание. И ДеЛизи не представляла себе, как скоро они смогут вернуться домой.
Глава 34
Дон
Мими
Дональд
Джим
Джон
Брайан
Майкл
Ричард
Джо
Марк
Мэтт
Питер
Маргарет
Линдси
Побыв в Боулдере у Линдси, Питер вернулся к прежнему циклу: то жил у родителей на Хидден-Вэлли, то оказывался в стационаре в Пуэбло. Сестра отказалась от своего опекунства, и теперь Питер считался подопечным государства, что позволяло ему при необходимости надолго оставаться в стационарах государственных больниц. Его текущим диагнозом было биполярное расстройство с нерегулярными эпизодами бредового состояния. Вот уже десять лет каждая госпитализация Питера продолжалась ровно столько, сколько требовалось, чтобы привести его в состояние, достаточное для самостоятельной жизни. Каждый выход в реальный мир продолжался ровно до момента, когда он прекращал прием своих лекарств.
В 2004 году ему исполнилось сорок три года, он похудел, поистрепался и выглядел еще более потерянным. 26 февраля Питера отпустили из Пуэбло после двухмесячной госпитализации и прописали антипсихотик рисперидон и противоэпилептический препарат депакот, который используется также в качестве нормотимика при биполярном расстройстве. Он не стал принимать ни то ни другое и 29 февраля снова оказался в больнице, будучи уверенным в том, что Джордж Буш-младший собирается взорвать отель Броудмор в Колорадо-Спрингс. Это стало его двадцать пятой по счету госпитализацией в Пуэбло.
На сей раз врачи давали ему три разных нейролептика – аминазин каждые два часа, клозапин и зипрексу дважды в сутки. Раз в день он получал также нейронтин – средство против судорог, которое иногда применяется при алкоголизме. Ничто из этого не помогало. В апреле две пациентки пожаловались, что он лез к ним обниматься и целоваться. В июне Питера застали выбрасывающим свои лекарства в унитаз. Летом он наорал на сотрудника больницы, бросался на стены и обзывал других пациентов слюнтяями, ублюдками и сволочами. Одной медсестре Питер сказал: «Не подходи ко мне со своими таблетками, сука». Другой: «Сейчас буду тебя убивать». Питер выхватывал телефонные трубки из рук звонящих пациентов и прерывал разговоры, выключал телевизоры, которые смотрели другие, и устраивал потопы в ванных комнатах. И еще он начал проповедовать всем вокруг. «Я – Моисей. Вы будете гореть в аду. Снимите свои одежды. Вы полны проказы. Вы трупы. Я выколочу дурь из ваших голов. Заткнитесь, пока я вас не уничтожил». Не единожды его подвергали высшей мере дисциплинарного наказания тех времен – помещали в изоляцию в смирительной рубашке. К августу схема приема лекарств Питера расширилась до семи разных препаратов: зипрасидон, рисперидон, нейронтин, рисполепт конста (инъекции), зипрекса, проликсин, трилептал и аминазин. Не помогло и это.
И тогда, после получения врачами соответствующего решения суда, Питер начал первый в своей жизни курс ЭСТ, более известной как шоковая терапия.
Электросудорожная терапия (ЭСТ) – единственная процедура из старейших методов лечения душевнобольных, неожиданно реабилитировавшаяся в культурном сознании общества. В течение многих десятилетий вызываемые электричеством судороги с целью заглушения мозга стали одним из символов медицинского варварства: наверное, с тех пор, как Кен Кизи сделал их пиком пыток, применявшихся к Макмерфи в романе «Над кукушкиным гнездом». Однако к моменту, когда этот метод впервые применили к Питеру, его уже достаточно усовершенствовали и считали эффективным, безопасным и даже относительно безболезненным. Способность ЭСТ подавлять маниакальные состояния на ранних стадиях пациентов с биполярным расстройством была настолько хорошо известна, что ее применение в случае Питера оказалось лишь вопросом времени.
Все в новой усовершенствованной ЭСТ как будто специально создавалось вопреки укоренившимся представлениям о ней. Пациентов предварительно усыпляли. Для снятия тревожности им давали миорелаксанты. Тем не менее известно, что эти процедуры вредно сказываются на памяти пациентов, особенно при многократном проведении. В то же время в некоторых случаях ЭСТ регулирует уровни серотонина и дофамина эффективнее любых медикаментов. Существует много историй об успешных талантливых людях, использовавших несколько или даже одну процедуру ЭСТ для самовосстановления. Среди них были Владимир Горовиц
[64], Томас Иглтон
[65], Телониус Монк
[66], Кэрри Фишер
[67] и Дик Кэветт
[68]. Но что может произойти с человеком, которому нужно значительно больше нескольких процедур? Не утратит ли Питер память, собственное «я», личность? Невзирая на риски, решение было уже не за Питером. Теперь он находился под опекой государства, и врачи имели право ходатайствовать перед судом от его имени. С Мими даже если и советовались, то она наверняка не собиралась оспаривать любые решения докторов. Возможно, это единственное, что действительно поможет Питеру. И насколько хуже ему станет, если не сделать ЭСТ?
На втором этаже больницы Пуэбло Питера переодевали в хирургический халат, укладывали на операционный стол, давали общий наркоз и подключали к аппарату ИВЛ. Предварительно ему давали таблетку кофеина, чтобы понизить сопротивляемость к судорогам (это позволяло использовать ток меньшего напряжения), и препарат робинул для предотвращения течения слюны. Тело не изгибалось, какие-либо движения отсутствовали вообще, если не считать челюсти. Очнувшись от наркоза, Питер испытывал сонливость и получал дополнительную дозу кофеина, чтобы привести голову в порядок.
Все это Питеру совершенно не нравилось. «Хватит с меня этого дерьма. Достало. Позвоню в академию ВВС и велю им разбомбить на хрен это заведение», – сказал он 8 ноября 2004 года.
В декабре его неоднократно помещали в изолятор в смирительной рубашке, один раз Питер провел там сорок часов подряд. Он продолжал проходить еженедельные сеансы ЭСТ и по-прежнему сопротивлялся на каждом шагу. Одной из сотрудниц Питер сказал: «Ты, сука. Мы с моим адвокатом добьемся, чтобы тебя выгнали отсюда. Я тебя засужу на сто пятьсот миллионов триллионов долларов… Вы все – блудницы вавилонские… Вчера вечером я руку сломал, но исцелился».
Когда одна из сотрудниц сказала Питеру ничего не пить с вечера накануне сеанса ЭСТ, он ответил: «Да пошла ты, сука. Что хочу, то и делаю. А ты сдохнешь». В том же месяце он ударил ногой работницу больницы и сломал ей ребро.
Чтобы получить право проводить больше процедур, больнице понадобились дополнительные судебные решения. С увеличением их частоты врачи стали замечать изменения. С января 2005 года Питер проходил в среднем по три сеанса ЭСТ на протяжении трех недель, а затем по два в неделю. Наконец, в мае 2005 года его объявили бессимптомным. «Он не демонстрирует опасных проявлений. Он заслужил послабления. Он провел несколько дней у родителей и вел себя хорошо» – гласили его документы при выписке. «Проблема в том, что мистеру Гэлвину продолжает недоставать понимания своей болезни… Он не соглашается с мыслью о том, что для его будущего стабильного состояния требуется всего лишь ЭСТ или нечто подобное на неопределенно долгий срок». Именно по этой причине врачи определили его долгосрочный прогноз как «сомнительный».
В июне 2006 года Питер снова оказался в Пуэбло. Он заявлял о своем «духовном восстановлении», отказывался есть, считая, что его пища отравлена, разговаривал с Иисусом и воображал себя святым Петром, которого преследует дьявол.
Администрация Пуэбло обратилась в суд, чтобы сохранить частоту его сеансов ЭСТ – раз в неделю или чаще по необходимости. Питер этого не желал. Однако от него ничего не зависело, как и прежде. На одном из обследований при госпитализации он сказал, в очередной раз отвечая на вопрос об истории своей болезни: «Психиатрия ухватилась за меня и разрушила мою жизнь».
Глава 35
Дон
Мими
Дональд
Джим
Джон
Брайан
Майкл
Ричард
Джо
Марк
Мэтт
Питер
Маргарет
Линдси
Джим Гэлвин то и дело обращался в пункт первой помощи больницы Пенроуз с жалобами на головные боли и сильный зуд в конечностях. И каждый раз его отправляли домой, считая это симптомами обычной паранойи.
Под конец Джим уверовал, что у него дыра в груди. «Разве не видно, что в меня стреляли?» – говорил он.
Джим умер в одиночестве в своей квартире в Колорадо-Спрингс в возрасте пятидесяти трех лет. Причиной смерти врачи указали сердечную недостаточность в связи с регулярным приемом нейролептиков. Родственники поняли это как смерть от злокачественного нейролептического синдрома, редкой и опасной патологии, чаще всего обусловленной лекарствами, призванными помогать. Ученые, возражающие против огульного использования медикаментозной терапии для лечения психических болезней, относят на счет этого синдрома десятки тысяч смертей. Такие симптомы, как возбужденное состояние и делирий, можно запросто принять за психоз, что объясняет, почему синдром часто выявляется только посмертно. При этом другие симптомы, например судороги и тремор, обычно идентичны побочным эффектам приема лекарств. У Джима симптомы были настолько выраженными, что ему прописали проциклидин, обычно применяемый для лечения болезни Паркинсона.
С точки зрения Маргарет и Линдси, вывод из смерти Джима был очевиден – лекарства настолько же вредны, как и сама болезнь. Сестры задавались вопросом, кто из четырех братьев станет следующим – Дональд, Джо, Мэтт или Питер?
Мими по-прежнему объясняла психическое нездоровье Джима обстоятельствами его жизни – неудачным браком и, возможно, тлетворным влиянием подлого священника, из-за которого он стал абьюзером и насильником. Она была не готова полностью отвергнуть кого-либо из своих детей, даже Джима, невзирая на то, что о нем рассказали дочери. «Думаю, помимо всего прочего на него давил этот брак и наверняка еще и собственные угрызения совести. Но ведь все остальные дети так его любили», – говорила Мими.
Бывшая жена Джима Кэти и сын Джимми не приехали на похороны. Теперь они жили в Калифорнии и заново строили жизнь, стараясь забыть человека, мучившего их обоих.
У Маргарет и Линдси оставался один вопрос об их детстве, который они пока не задавали. После кончины Джима они увидели возможность его обсудить. Родители знали, что Джим был психически нездоров и даже лечился в больнице на раннем этапе своего брака. Почему же они едва ли не каждые выходные позволяли обеим девочкам оставаться наедине с ним у него дома?
В 2003 году Маргарет вооружилась диктофоном и без обиняков задала этот вопрос Мими: «Почему все это время ты позволяла мне приезжать к нему?»
Мими ответила, не раздумывая: «Потому что он выздоровел. Он снова работал. Его жена заботилась о нем, и все выглядело нормально. А потом, когда он срывался, шел к врачу, восстанавливался, и полгода все было нормально».
В ответ на это Маргарет сказала упавшим, слабым, как у ребенка, голосом: «Никто никогда не говорил мне, что он болен».
«Бог ты мой!» – Мими была не столько потрясена, сколько раздражена тем, что приходится опять ворошить все это.
«Я ничего об этом не знала», – сказала Маргарет.
«Понимаешь, Маргарет, тогда мы точно не знали, – теперь Мими заговорила очень быстро. – Ты же знаешь, такие больные вдруг срываются ни с того ни с сего. И Джим тоже. Он вышел, вернулся к работе и держался. Но всегда перебарщивал. Одной работы ему было мало, Джим работал на двух. Вкалывал по восемнадцать часов в сутки и, понятное дело, мог сломаться. И он же пил. Ну да. Он еще и пил».
* * *
7 января 2003 года рак в конечном счете одолел семидесятивосьмилетнего Дона Гэлвина. На момент смерти он весил не больше сорока килограммов. Панихида со всеми воинскими почестями состоялась в часовне Академии ВВС – архитектурной достопримечательности организации, создававшейся при непосредственном участии Дона. На протяжении всей службы на руке одного из стоявших в почетном карауле курсантов недвижно сидел один из служебных соколов Академии.
Входящих в часовню людей встречали звуки классической гитары, на которой играл Майкл. Старый учитель музыки, преподававший мальчикам, сыграл на рояле вступительный католический гимн «Не страшитесь». Некогда шахматный вундеркинд Марк зачитал вслух место из Книги Екклесиаста, совпадающее с представлением Дона о его месте в мире: «Учитель был мудр и с помощью мудрости старался учить других людей. Учитель был внимателен в своих испытаниях и составил много мудрых поучений…»
Ричард прочитал отрывки из Евангелия от Иоанна. Учитель музыки из Айдахо Джон дирижировал хором прихожан. Дональд, которому было под шестьдесят, прочитал места из Заповедей блаженства о четырех благодетелях: благоразумии, справедливости, силе духа и умеренности. Майкл и Линдси прочитали по стихотворению. Маргарет выступила с надгробным словом: «В последние годы отец с трудом припоминал прошлое, но это не значит, что его жизнь была самой обычной. Она была совершенно необыкновенной».
В конце службы хор исполнил «Орлиные крыла». Был запланирован торжественный пролет истребителей ВВС над территорией Академии, но из-за непогоды его пришлось отменить.
Тело Дона отправили в Колорадский университет, где Роберт Фридмен с коллегами изучал его мозг. Они с удивлением обнаружили отсутствие каких-либо физических признаков, свидетельствующих о психических нарушениях или болезнях.
Мими нечего было сказать по этому поводу. Она имела собственную точку зрения.
* * *
В своем последнем разговоре с матерью Джо сказал, что у него отнимаются ноги и он не может ходить. Была метель, а в плохую погоду Мими не садилась за руль. Она сказала, что заедет к нему утром. Но к тому времени оказалось уже слишком поздно.
Джозеф Гэлвин умер в одиночестве у себя дома 7 декабря 2009 года. Ему было пятьдесят три. Окружной судмедэксперт указал в отчете причину смерти: сердечная недостаточность на фоне интоксикации клозапином. Этот мощный атипичный нейролептик определенным образом помогал Джо, но побочные эффекты медленно изнашивали организм. Семья ощутила отголоски смерти Джима. Еще один очевидный случай злокачественного нейролептического синдрома.
После смерти Джима ни Линдси, ни Маргарет не испытывали желания оплакивать его. С Джо все было иначе. В детстве они фантазировали, что у них нет братьев. А когда братья, которых они любили, например Джо, заболевали шизофренией, сестрам казалось, будто они на их глазах исчезают с лица земли. И поэтому когда Джо умер, им оказалось трудно справиться и с утратой, и с отзвуками того ощущения потери, которое они испытали, когда им овладела психическая болезнь.
Развеять прах Джо собралась вся семья. Розовощекий, потрепанно одетый и пропахший сигаретами Питер имел по-прежнему мальчишеский вид – ярко-голубые глаза не поблекли, а черные волосы не поседели. Дональд сообщил собравшимся, что хочет, чтобы после смерти его тело скормили слону. Майкл тоже хотел, чтобы его прах развеяли, но пока еще не решил, где именно. Зато Ричард уже присмотрел себе местечко – ущелье Бореас в Скалистых горах. Маргарет сказала, что ей нравится Мэрун-Крик в Аспене. Линдси выбрала окрестности лыжного курорта Вэйл.
Все делились своими лучшими воспоминаниями о Джо. Дональд говорил о том, как наблюдал за ним на хоккейной площадке. Марку запомнилось, как Джо гонялся на своем Pontiac GTO с Datsun 240Z и победил. Питер вспоминал, как некоторое время жил у Джо в Чикаго, когда тот еще работал грузчиком в аэропорту. Маргарет рассказала, как он учил ее ездить на машине с механической коробкой передач.
Мими ушла в своих воспоминаниях дальше всех. Скорее всего, она задумалась не только о Джо, а вообще о временах, когда все мальчики были маленькими, а будущее сулило множество чудесных моментов. «Младенцем Джо был просто прекрасен во сне. Прямо как ангелочек», – сказала она.
Глава 36
2009
Кембридж, штат Массачусетс
Стефен Макдонах седьмой год работал в Amgen. Ученый-нейробиолог ушел из науки, получив заманчивое предложение заняться разработкой лекарств в одной из ведущих биотехнологических компаний мира. После нескольких лет труда в отделе неврологии над новыми обезболивающими портфель проектов Макдонаха пополнился средствами для лечения заболеваний головного мозга, в том числе шизофрении. В Amgen занимались поисками гена для целевого фармакологического воздействия, определенных преобразований, способных помочь больным шизофренией. Если Макдонаху удастся найти такой ген, компания развернет деятельность по созданию поражающего его препарата.
Ученый буквально набросился на эту задачу. Революционный потенциал геномики увлекал его настолько, что он договорился прослушать курс лекций по генетике, который читали старшекурсникам Гарвардского университета. Неделю за неделей он просиживал за старинной деревянной партой, мечтая обнаружить ген, который будет бесспорным виновником шизофрении. Но очень скоро Макдонах начал испытывать разочарование. Невзирая на всю шумиху, было понятно, что все ассоциируемые с шизофренией гены, выявленные после завершения проекта «Геном человека», оказывают настолько незначительное влияние, что мысль о создании лекарства направленного действия на любой из них выглядит абсурдной. Тогда Макдонах стал искать другие способы выхода на кратчайший путь к решению задачи. А не проще ли будет найти стог сена поменьше, подумал он. Почему бы не изучить ограниченную группу явно унаследовавших эту болезнь вместо того, чтобы искать определенный генетический код у многих тысяч никак не связанных друг с другом людей?
Почему, думал он, никто не исследует семьи?
Макдонах не мог не отдавать себе отчет в проблемах такого подхода. Он понимал, что генетическая мутация одной семьи – или, говоря сегодняшним профессиональным языком, «болезнетворный вариант гена», – может быть ее исключительной особенностью, тратить ресурсы на которую бессмысленно. Однако при этом он также понимал, что аномальность одной семьи может сообщить о болезни нечто фундаментальное, что до сих пор упускалось из виду. Ему нужен был человек, мыслящий аналогичным образом, эксперт в области шизофрении и наследственности, способный дать ему дополнительные знания. В Гарвардском университете, куда Макдонах заезжал по дороге с работы домой, нашлась преподавательница, любезно согласившаяся обсудить томограммы головного мозга больных шизофренией. Но семейными особенностями она не занималась.
Зато она была знакома с Линн ДеЛизи.
«Моим именем подписано больше научных работ, чем мне нужно. А я хочу просто обнаружить гены и разгадать эту болезнь», – сказала ДеЛизи.
Она работала неподалеку от Макдонаха, в психиатрической клинике бостонской Администрации по делам ветеранов в Броктоне. Линн переехала из Нью-Йорка в Массачусетс в том же 2009 году и параллельно с основной работой читала лекции на медицинском факультете Гарвардского университета. После расставания с Pfizer в 2000 году она отошла от исследований по своей тематике. До сих пор ни одна компания не проявила интереса к возобновлению работ, прерванных после поглощения компании Parke-Davis.
Трудно сказать, какое чувство в первую очередь испытала ДеЛизи, услышав рассказ Макдонаха о его намерениях: удивление в связи с заинтересованностью со стороны фармацевтической компании после стольких лет или горячее желание вновь взяться за работу. Макдонах нашел в лице ДеЛизи человека, отвечающего всем его критериям: она – ученый с мировым именем и первая, кто занялся подобными исследованиями; она беззаветно преданный своему делу врач и дорожит индивидуальным подходом к каждому пациенту. Наконец, как генетик, она была преисполнена решимости найти метод устранения патологии. И, что еще лучше, ДеЛизи собирала генеалогию семей шизофреников во времена, когда сам Макдонах еще учился в старших классах школы. Кроме того, с ней было легко общаться – Макдонах особенно оценил это на фоне обычной закрытости и настороженности, которые ученые проявляют в обществе сотрудников фармкомпаний.
Линн предложила Макдонаху сопровождать ее на обходах стационарных больных в психиатрической клинике. Эти обходы стали первым очным контактом исследователя с больными, для которых он искал средства исцеления. Он наблюдал, как мягко, но в то же время откровенно и настойчиво ДеЛизи общалась с пациентом, с виду совершенно безмятежным и уравновешенным. Позже Макдонах узнал, что этот человек совершил чудовищное преступление. Другие пациенты ветеранской клиники выглядели полностью успокоенными медикаментозной терапией, но при этом совершенно буднично сообщали, что продолжают слышать голоса. «Они говорят мне идти убивать», – сказал один из них.
Макдонах начал понимать, насколько когнитивно осознанно ведут себя многие их этих больных при одновременном отсутствии эмоций, которые обычно свидетельствуют о том, что человек действительно воспринимает происходящее вокруг. Макдонах осознал, насколько тяжела доля всех, кто находился в психиатрической больнице только после того, как стал свидетелем буйного срыва одного из пациентов. Тот забаррикадировался в палате и яростно отбивался от окруживших его санитаров. «Их сдают туда потому, что никто реально не может справляться с ними», – говорит Макдонах.
Исследователь подумал, что в этом и есть истинная причина капризного отношения крупнейших фармацевтических компаний к поискам новых средств лечения шизофрении и того, что уже не одно десятилетие никто вообще не занимается новыми способами фармакологического воздействия. Он понял, что эти больные просто не в состоянии отстаивать свои права.
ДеЛизи и Amgen договорились, что она совместно с Макдонахом проведет новое исследование шизофрении. Для этого пришлось пройти через бюрократические дебри. Сначала возник вопрос о том, действительно ли образцы семейного ДНК принадлежат самой ДеЛизи, ведь по большей части они были собраны в период ее работы в Университете штата Нью-Йорк, откуда она давно уволилась. Затем Amgen потребовались документальные подтверждения согласия каждого из доноров биоматериалов на использование в научных целях. Пришлось отправить сотни электронных писем, прежде чем они с Макдонахом наконец получили доступ к набору образцов ДНК трехсот семей, которые бережно хранились в Институте Кориелла.
Знакомство со старыми исследованиями ДеЛизи потрясло Макдонаха. В 1990-х годах полное секвенирование генома было невозможно, и, тем не менее, уровень анализа образцов поражал воображение. И теперь эти образцы словно очнулись от летаргического сна в эпоху компьютеризованного генетического анализа. Сейчас такой анализ был менее трудоемок, чем когда-либо прежде, а его результаты значительно точнее, специфичнее и подробнее.
Для нового исследования им понадобились только самые наглядные примеры мультиплексных семей. В каждой такой семье должно насчитываться по меньшей мере трое больных шизофренией и как минимум трое не подверженных ей. Макдонах и ДеЛизи остановились на девяти семьях – с четырьмя ДеЛизи познакомилась, работая в клинике Администрации по делам ветеранов, а еще пять находились в ее старой коллекции. К последним относились и Гэлвины – самая большая группа кровных родственников в выборке.
Макдонах и ДеЛизи хотели выяснить, существует ли в какой-то из этих семей редкая генетическая мутация или аномалия, общая для всех больных членов. Именно поэтому был так важен размер семей: ДеЛизи и Макдонах понимали, что любой вариант гена, обнаруженный у шизофреника, может также присутствовать у его больного родителя, брата или сестры по чистой случайности, а не потому, что является причиной общего для них заболевания. Поскольку родители делятся с каждым своим ребенком половиной своих генов, вариант, присутствующий у одного из них, может с пятидесятипроцетной вероятностью присутствовать у брата или сестры. Однако с ростом числа больных шизофренией в одной семье наличие у каждого из них конкретного варианта некоего гена становится все более важным. Вероятность того, что эта мутация безвредна или никак не связана с шизофренией, падает, а поскольку она присутствует у каждого из заболевших, то скорее всего и является причиной. Ученые исходили из того, что любая вновь обнаруженная мутация даст возможность по-новому взглянуть на это заболевание. «Даже притом, что конкретная мутация может быть свойственна исключительно данной семье, вполне возможно, что эта патология гена является частью общей аномалии биохимического процесса, приводящей к шизофрении», – говорит ДеЛизи.
И действительно, в случае Гэлвинов ДеЛизи и Макдонах нашли нечто интригующее: в образцах, которые ДеЛизи получила еще в 1980-х годах, была общая для всех братьев мутация гена SHANK2. Обнаруженная мутация имела прямое отношение к одному из важных процессов головного мозга, судя по всему, непосредственно связанному с шизофренией. Для клеток головного мозга SHANK2 является своего рода помощником по обеспечению связи. Этот ген кодирует белки, которые помогают синапсам мозга передавать сигналы, а нейронам мгновенно реагировать на них. Обнаруженная у Гэлвинов мутация существенно изменяет белок, производимый SHANK2. «Эта мутация обнаружилась непосредственно в одной из наиболее активных частей SHANK2, прямо в критически важной для функционирования гена области», – говорит Макдонах. В этом смысле данная мутация SHANK2 указывала путь к новому пониманию болезни: возможно, это молекулярный сбой, который может присутствовать не только у членов одной семьи. В процессе такого сбоя может формироваться шизофрения. «Безусловно, строго научные доказательства того, что болезнь вызывает именно эта мутация, отсутствуют. Но она очень показательна с точки зрения механизма шизофрении», – говорит Макдонах.
Похожие редкие генетические варианты изменили представления ученых о других заболеваниях. Так, исследователи болезни Паркинсона обнаружили в одной итальянской семье генетическую мутацию альфа-синуклеина, открывающую путь к созданию принципиально новых лекарственных препаратов. Наверное, самым замечательным примером является разработка статинов – препаратов, снижающих уровень холестерина в крови у людей с повышенным риском развития заболеваний сердечно-сосудистой системы. Ученые уже давно понимали, что высокий уровень холестерина способствует болезням сердца, но какой-либо прогресс в теме понижения его содержания в крови отсутствовал до тех пор, пока двое научных сотрудников медицинского центра Техасского университета в Далласе не обнаружили семьи с необычными мутациями, снижающими способность организма выводить из крови холестерин липопротеинов низкой плотности (ЛПНП). У большинства людей, страдающих сердечно-сосудистыми заболеваниями, такие мутации отсутствовали. Но это было неважно – исследования мутаций показали, каким образом можно снижать уровень холестерина в крови практически у кого угодно, а не только у представителей изучавшихся семей. Лекарства, разработанные для решения конкретной проблемы повышенного уровня холестерина ЛПНП, коренным образом изменили подходы к лечению сердечно сосудистых заболеваний.
Возможно, именно в этом и состоял поистине чудодейственный результат проекта «Геном человека»: он дал не столько возможность случайно обнаружить бесспорно виновный ген, которого, возможно, и не существует, сколько способность понять, каким образом формируется шизофрения в головном мозге человека. Одним примером этого является SHANK2, другим – то, как работа Роберта Фридмена с геном CHRNA7 прояснила представление о проблемах с обработкой информации. Как раз, когда ДеЛизи и Макдонах занимались своим исследованием, была опубликована получившая широкую известность работа коллектива ученых из Кембриджского института Броуда. Они выявили мутацию гена C4A, более распространенную, чем мутация SHANK2, но, тем не менее, слишком редкую для целевого фармакологического воздействия. Судя по всему, эта мутация играла определенную роль в чрезмерном сокращении синапсов нейронной сети головного мозга, и ученые предположили, что в подростковом возрасте больные шизофренией лишаются части синапсов, которые пригодились бы им на более поздних этапах жизни. Хотя неясно, присутствовала ли такая мутация гена С4А у Гэлвинов, эти исследования сыграли определенную роль в формировании такого взгляда на развитие шизофрении, одними из первых передав образцы ДНК в массив данных Института Брода.
Исследование ДеЛизи и Макдонаха было опубликовано в журнале Molecular Psychiatry в конце 2016 года. Утверждать со всей определенностью, что причиной шизофрении Гэлвинов стал именно этот вариант гена SHANK2, невозможно. Однако такой вывод был бы закономерен исходя из того, что увидели ДеЛизи и Макдонах. Спустя тридцать лет после первой встречи с Гэлвинами в гостиной их дома на улице Хидден-Вэлли ДеЛизи вплотную приблизилась к ответу на мучивший эту семью вопрос «почему?».
Ответ сопровождался рядом сюрпризов. Первый из них касался связи трех различных генов SHANK (SHANK1, SHANK2 и SHANK3) не только с шизофренией, но и с другими психическими заболеваниями. До этого некоторые ученые проводили отдельные исследования связей каждого из генов SHANK с аутизмом и прочими нарушениями деятельности мозга. Теперь вся совокупность исследований указывала на существование определенного спектра некоторых видов психических заболеваний, связанных с мутациями генов SHANK: у одних это может быть аутизм, у других биполярное расстройство, а у третьих шизофрения.
Такое представление о спектре заболеваний выглядело прямо относящимся к семье Гэлвин. Питер постоянно перемещался между диагнозами «шизофрения» и «биполярное расстройство». Примерно то же происходило и с Дональдом: на первых порах врачи поставили ему диагноз «мания» и прописали литий, и лишь затем перевели его на обычный ассортимент нейролептиков. По набору симптомов Джо отличался от Джима, а Джим, в свою очередь, от Мэттью. Брайан же совершенно стоял особняком. При этом у всех семерых братьев, в том числе и здоровых, которые предоставили ДеЛизи образцы ДНК, присутствовала одна и та же мутация гена, явно заметная и при других психических заболеваниях.
«Линн была права», – говорит Макдонах. Изучение семей с множественными случаями психического заболевания стало, по большому счету, изучением общей генетической проблемы, которая проявляется по-разному в зависимости от личных особенностей каждого человека. «Очень похоже, что в таких мультиплексных семьях одни и те же генетические детерминанты могут вызывать различные заболевания», – уточняет ученый.
Возможно, что находки, подобные мутации в семье Гэлвин, смогут открыть путь к совершенно новым представлениям о психических заболеваниях. И это произойдет скорее раньше, чем позже, – а кое-где уже происходит. В 2010 году тогдашний директор Национального института психиатрии Томас Инсел призвал научное сообщество дать новое определение шизофрении и считать ее «набором нарушений нейроонтогенеза», а не отдельным заболеванием. Конец единого диагноза «шизофрения» означал бы и начало исчезновения предрассудков, окутывающих это заболевание. А что, если шизофрения вообще не болезнь, а симптом?
«Обычно я использую такую метафору. Давным-давно врачи считали, что лихорадка – это отдельная болезнь, – говорит австралийский эпидемиолог Джон Макграт из научно-исследовательского центра психиатрии в Квинсленде. – Потом они разделили ее на несколько видов лихорадочных состояний. А затем сообразили, что она всего лишь неспецифическая реакция на различные заболевания. Психоз – это просто то, что вытворяет мозг, когда в нем есть некоторые неполадки».
Второй сюрприз касался Мими. Много лет Мими утверждала, что семейное заболевание пришло со стороны Дона. В ее понимании, об этом свидетельствовали его неоднократные депрессии, и оснований не соглашаться с ней не было ни у кого из тех, кто исследовал эту семью. «Мы искали что-то, что передалось от отца», – говорит Макдонах.
Однако мутация гена SHANK2 возникла по материнской линии. Это означало, что носителем мутации, ответственной за семейную болезнь, была Мими. В другом исследовании связи между SHANK2 и шизофренией, опубликованном почти одновременно с работой Макдонаха и ДеЛизи, упоминались случаи передачи мутаций от здоровых матерей к сыновьям, впоследствии заболевавшим шизофренией. Здоровыми носителями могут быть и отцы: наличие гена SHANK2 не обусловлено полом, он располагается не на хромосомах X и Y, определяющих половую принадлежность, а на одиннадцатой хромосоме.
Почему серьезное психическое заболевание развилось у шестерых из десятерых мальчиков и не затронуло ни одну из девочек? Возможно, это стало чистой случайностью – удачный жребий выпал обеим сестрам и четырем из десяти братьев. В своей работе ДеЛизи и ее коллеги предположили, что проблемный ген SHANK2 семьи Гэлвин указывает на «влияние пока неописанной зависимости от половой принадлежности», хотя это и не очень согласуется с наличием незаболевших сыновей Гэлвин.
Возможно также, что мутация по материнской линии пересекается с чем-то еще по линии отца. То есть сама по себе мутация SHANK2 не вызывает ничего, и для того чтобы полностью подготовить почву для заболевания, ей нужна какая-то сторонняя причина. С генетическими мутациями такое бывает. Генетик Кевин Митчелл отмечает, насколько по-разному могут проявляться конкретные мутации у разных людей: одна и та же мутация может приводить к возникновению эпилепсии, аутизма или шизофрении, а может вообще не иметь никаких последствий. А иногда вторая редкая мутация в геноме вызывает комбинированный эффект.
Возможно, и даже весьма вероятно, что генетический изъян, обусловивший шизофрению сыновей четы Гэлвин, принадлежал не отдельно Мими или Дону, а стал комбинацией нарушений у обоих супругов, совершенно оригинальной смесью, способной полностью изменить их жизнь.
Глава 37
2016
Медицинский центр Колорадского университета, Денвер, штат Колорадо
Пока Линн ДеЛизи и ее новые партнеры из Amgen шли по следу SHANK2 в Кембридже, Роберт Фридмен продолжал работу по своей тематике в Денвере. У него, как и у ДеЛизи, период первоначальных надежд сменился болезненным разочарованием. Сначала Фридмен был в восторге от того, что удалось выделить первый ген, играющий определенную роль в развитии шизофрении, а затем мучительно долго наблюдал, как испытания лекарственных препаратов для активации соответствующих рецепторов головного мозга заканчиваются безрезультатно. Фридмен уперся в стену и теперь искал другие подходы к решению задачи восстановления или укрепления гена, от которого, как он понимал, зависит очень многое.
В частности, он постоянно возвращался к мысли о том, что ученые, возможно, интересуются заветным геном CHRNA7 на более поздних стадиях, чем это было бы полезно для взрослых пациентов вроде братьев Гэлвин. Как и большинство других, этот ген полностью формируется в утробе еще до появления ребенка на свет. Фридмен уподобил развитие мозга младенца поэтапному обновлению компьютера: все начинается с элементарной операционной системы эмбриона, которая по мере роста периодически переустанавливается и приобретает более совершенные и сложные версии. Ген CHRNA7 появляется на ранней стадии внутриутробного развития и, как полагал Фридмен, призван помогать установке самой последней версии операционной системы, которая используется взрослым человеком. Таким образом, к моменту появления младенца на свет жребий уже брошен. Если Фридмен прав в своем предположении о тесной связи шизофрении с состоянием гена CHRNA7, то единственный выход – постараться привести его в порядок до рождения.
Фридмен четко видел свою цель: если он сможет исправлять изъяны гена CHRNA7 на внутриутробной стадии, то сумеет пресекать вероятность появления шизофрении в корне. И если это получится, то можно будет успешно избавлять все последующие поколения генетически предрасположенных к шизофрении людей от появления даже намеков на нее. Трудно представить более нереалистичную цель. То, что Администрация по делам продовольствия и медикаментов разрешит испытания экспериментального препарата на беременных, выглядело, мягко говоря, маловероятным. Пичкать лекарствами еще не родившихся младенцев – нет, это невозможно.
Фридмен искал метод, не подразумевающий ни оперативных вмешательств, ни синтетических лекарственных средств. И он с некоторым удивлением обнаружил, что ацетилхолин (нейромедиатор, на который он хотел воздействовать) – не самое необходимое вещество на первом этапе развития CHRNA7. Для нормального развития у эмбриона этому гену в первую очередь нужно нетоксичное и очень полезное питательное вещество, продающееся во всех аптеках и магазинах пищевых добавок.
Холин содержится в массе продуктов повседневного рациона питания, в том числе овощах, мясе, яйцах и птице. Беременная женщина снабжает своего будущего ребенка холином через околоплодную жидкость. Идея Фридмена оказалась очень простой: а что, если давать мегадозы холина будущей матери ребенка, предрасположенного к шизофрении? Это станет точно такой же пищевой добавкой, как фолиевая кислота в поливитаминах для беременных, которые рекомендуют принимать для предотвращения спинального дизрафизма и палатосхиза. Возможно, тогда мозг ребенка из группы риска будет развиваться нормально, что до известной степени невозможно иначе.
Администрация по делам продовольствия и медикаментов согласовала проведение эксперимента. Денверский коллектив Фридмена провел опыт, в рамках которого часть будущих матерей получала повышенные дозы холина. С целью обеспечить как минимум адекватное потребление холина всеми участницами исследования, следили, чтобы в рационе женщин из контрольной группы присутствовало достаточное количество мяса и яиц. После появления младенцев на свет проводили тесты с двойным щелчком для измерения уровня слуховой фильтрации. Нормальные уровни показали семьдесят шесть процентов детей, матери которых получали дополнительные дозы холина во время беременности, в отличие от сорока трех процентов в контрольной группе
[69]. Нормальную слуховую фильтрацию в большинстве случаев демонстрировали даже младенцы с аномалиями СHRNA7. Младенцы подрастали, и хорошие новости продолжали поступать. Группа Фридмена отметила, что в возрасте сорока месяцев дети, получавшие дополнительный холин, были внимательнее и общительнее по сравнению с детьми из контрольной группы. Холин оказался явно полезен практически всем.
Фридмен опубликовал свой труд о холине в том же 2016 году, когда увидели свет исследования Института Брода о гене С4А и ДеЛизи о гене SHANK2. В 2017 году Американская медицинская ассоциация приняла резолюцию, согласно которой витамины для беременных должны содержать повышенные количества холина для предупреждения возникновения шизофрении и других нарушений развития мозга. Этому предшествовали тридцать лет работы Фридмена с попаданием по меньшей мере в один тупик. О том, насколько важное значение имеет холин, можно будет с уверенностью говорить только со временем, по истечении нескольких десятилетий. Однако, отчасти благодаря работе с Гэлвинами, Фридмен пришел к кардинально новому подходу в предотвращении развития шизофрении.
Осенью 2015 года Фридмен приехал в Нью-Йорк на ежегодный симпозиум под эгидой Фонда исследований мозга и поведения. Эта общественная организация собирает многомиллионные пожертвования на исследования в области новых методов лечения психических заболеваний. О результатах работы Фридмена с холином уже много говорили, а на симпозим он приехал, чтобы получить одну из высших наград в своей области деятельности: премию Либера за выдающиеся достижения в исследованиях шизофрении.
На торжественной церемонии в Нью-Йорке присутствовала и Нэнси Гэри. Супруги Гэри финансировали одну из кафедр факультета психиатрии Колорадского университета, которым руководил Фридмен. Холиновое исследование вызвало у Нэнси сильнейший интерес. За несколько лет до этого они с Сэмом предоставили средства на строительство отдельного корпуса для психически нездоровых детей на территории университетской больницы. И теперь Нэнси, которой было за восемьдесят, и Сэм, перешагнувший рубеж девяноста лет, взяли на себя обязательство финансово поддержать следующий проект Фридмена – наблюдение детей, получавших добавочный холин во время внутриутробного развития, на протяжении нескольких десятилетий их жизни. Сэм и Нэнси Гэри понимали, что может значить подтверждение значения холина – некоторые разновидности шизофрении отправятся вслед за палатосхизом. «Это блистательный человек. Я буду поддерживать все его начинания, поскольку он просто прекрасен», – говорит Нэнси.
Нэнси прилетела в Нью-Йорк вместе с Линдси, которую Фридмен не видел со времен проживания в Боулдере ее брата Питера. До этого доктор и не догадывался, что Линдси и Нэнси могут быть как-то связаны друг с другом. Для него это стало сюрпризом словно в телешоу «Это твоя жизнь»
[70]: оказывается, одни из его самых щедрых спонсоров еще и поспособствовали участию в его исследованиях самой многочисленной семьи.
После многих лет жизни в Боулдере Линдси и Рик переехали в Вэйл. Линдси по-прежнему руководила своей компанией по организации корпоративных мероприятий, а Рик работал горнолыжным инструктором. Они растили двоих детей – мальчик Джек и девочка Кэйт уже достигли подросткового возраста. На несколько лет Линдси и Нэнси потеряли друг друга из виду, пока в один прекрасный день случайно не встретились на трассе в Вэйле, где Джек катался в одной группе с одним из внуков Нэнси. Обрадованная возможности возобновить общение с Линдси и Маргарет, Нэнси стала приглашать обеих сестер на семейные посиделки в Вэйле. Мими в этом не участвовала, для нее времена светского общения с Нэнси Гэри давно канули в прошлое. Но обе сестры с удовольствием возобновили регулярные контакты с семьей, которая настолько сильно изменила их жизнь.
На нью-йоркский симпозиум Линдси взяла с собой дочку. Нэнси поселила их в отеле Pierre (один из самых фешенебельных отелей Нью-Йорка), и все вместе они присутствовали на церемонии вручения премии Фридмену и слушали его благодарственную речь. «К слову, одной из неприятных сторон исследований человека на протяжении его жизненного цикла является то, что эти циклы совпадают с твоим собственным, – сказал Фридмен, вызвав смешки аудитории. – К моменту, когда это исследование завершится, мне будет сто тридцать пять лет. Кому-нибудь из молодых ученых поручат позвонить мне в дом престарелых и сообщить, насколько его результаты соответствуют тому, чего я ожидал».
Потом, когда у Фридмена появилась возможность уделить общению побольше времени, сияющая от радости Нэнси рассказывала ему, что именно она отправила Линдси в Хочкисс и таким образом убрала обеих сестер из семейного дома Гэлвинов, когда дела в нем были совсем плохи.
Линдси молча улыбалась, предпочитая не вдаваться в подробности о том, что, строго говоря, Нэнси не платила за ее обучение в Хочкиссе, и о том, как прошли три года после того, как чета Гэри вытащила из дома ее сестру. Она заулыбалась еще больше, когда Нэнси стала расточать похвалы в ее адрес. «Перед вами та, кто спасалась сама и помогала спасаться другим: Девушка, Которая Выжила», – сказала Нэнси.
Глава 38
Мими
Дональд
Джон