Однажды Мэтт притащил в дом Гэри вазу, которую сделал сам. Он хотел продемонстрировать свои способности. Маргарет услышала на первом этаже какую-то возню, и тут же наверх явился полностью обнаженный Мэтт. Он разделся догола, схватил свою вазу и разбил ее вдребезги. С другими братьями были хотя бы какие-то тревожные звоночки, но припадок Мэтта стал шоком. Как будто нечто, медленно овладевавшее братьями, теперь набирало скорость.
Случай с Мэттом в доме Гэри стал вторжением старого мира Маргарет в ее новую жизнь, напоминанием о том, что она не отсюда и не может чувствовать себя в безопасности нигде. Маргарет поняла, что пройдет какое-то время и ее друзья по школе обязательно узнают всю правду о ее семье – то есть о ней самой.
Глава 21
Дон
Мими
Дональд
Джим
Джон
Брайан
Майкл
Ричард
Джо
Марк
Мэтт
Питер
Маргарет
Мэри
«Тут у нас сильный телепатический сигнал, – сказал худощавый мужчина, обращаясь к собравшейся вокруг него группе людей в хипповых футболках и джинсах. – Если вы просто помолчите минутку, то его почувствуете».
Мужчину звали Стивен Гаскин – бывший морпех ростом под два метра, со светлой бородкой, залысиной и длинными спутанными волосами до плеч. Времена его военной службы остались далеко позади, и теперь он приобретал все большую известность в качестве духовного лидера. Первые последователи у Гаскина появились в конце 1960-х годов в Сан-Франциско. Там он организовал семинар под названием «Monday Night Class», регулярно собиравший аудиторию около двух тысяч человек на разговор о наркотиках, сверхъестественных явлениях и мирных способах преобразования общества. В 1970 году Гаскин решил отправиться с Monday Night Class в турне и в сопровождении четырехсот последователей стал колесить по стране колонной из шестидесяти автобусов. Этим он привлек к себе внимание общенациональных СМИ. Девиз автоколонны говорил сам за себя – «Мы вышли спасать мир». Вернувшись из странствий по всему континенту, Гаскин и его вновь созданная коммуна бродячих добродушных революционеров обосновались в лесистой местности около городка Саммертаун в Теннесси. Они купили около шестидесяти гектаров земли за сто двадцать тысяч долларов. Через пару лет эта коммуна, которую Гаскин назвал «Ферма», стала крупнейшей в стране.
Майкл Гэлвин впервые оказался у ворот «Фермы» в 1974 году, отчасти как хиппи в поисках нового образа жизни, а отчасти потому, что исчерпал все другие варианты. Трагедия Брайана и Нони тяжело сказалась на всех членах семьи, но именно Майкл поехал с отцом на опознание тела, и именно ему пришлось выслушивать полицейского, разъясняющего случившееся с братом (и той несчастной девушкой) холодным официальным языком. Майкл по-прежнему считал, что если бы все сложилось иначе, то он мог бы помочь брату. Например, если бы он отправился прямо в Сакраменто без заезда в Лос-Анджелес, то, наверное, оказался бы там вовремя и успел бы что-то сделать. Что именно, он не знал и сам.
Мими и Дон не могли не почувствовать, насколько Майклу тяжело. Они решили отправить его в Нью-Йорк пожить у дяди Джорджа, брата Дона, который работал машинистом на Лонг-Айлендской железной дороге. Родители Майкла подумали, что он сможет устроить сына кондуктором. После своего провала на техническом тесте Майкл поехал навестить бабушку по материнской линии. И Билли, которая тогда жила в Нью-Джерси, пришла в голову другая идея.
На пике популярности «Фермы» ее население составляло около полутора тысяч человек. Наверное, Майкл был единственным, кто подъехал к главным воротам на «Бьюике», за рулем которого сидела бабушка. Прежде чем впустить Майкла на территорию, его проинформировали о правилах. Никаких открытых проявлений гнева. Никакой лжи. Никаких собственных денег. Никакой еды животного происхождения. Никакого табака. Никакого алкоголя. Никаких искусственных наркотиков вроде ЛСД. Никакого секса без обязательств. (У Стивена Гаскина была лицензия штата на заключение браков, и он регулярно ее использовал. Особое предпочтение отдавалось бракам между двумя парами, которые Гаскин называл «четверобрачием».) Майкл согласился со всеми.
Несмотря на всецелое одобрение тантрического секса и изобилие собственноручно выращенных галлюциногенных грибов, Майкл понял, что вседозволенности на «Ферме» нет. За соблюдением определенного порядка всегда следили. Обычно этим занимался сам Гаскин, который жаловался, что целыми днями только и делает, что улаживает чьи-то конфликты. При всем антиавторитаризме, у обитателей «Фермы» был единственный лидер, чьи указания никогда не подвергались сомнению. Гаскин контролировал, какие наркотики употребляются, кто с кем спит и как используются деньги коммуны (члены жертвовали в ее пользу наличные, машины, недвижимость и даже права наследования). В качестве меры наказания он применял выселение – так называемые «тридцатидневки», в течение которых провинившиеся должны были приводить свои головы в порядок. «Толковая лошадь бежит при виде кнута», – как-то сказал Гаскин. От некоторых он требовал принять обет безбрачия, хотя сам жил в «шестибрачии» – с тремя общими женами для него и двух других мужчин. Одна из этих жен, Айна Мэй Гаскин, впоследствии опубликовала книгу «Духовное акушерство», радикально изменившую американские представления о естественных родах. На «Ферме» ежемесячно появлялись на свет четверо и больше младенцев, так что работы Айне Мэй и ее ученицам-акушеркам хватало. «Наши поселенцы – особая разновидность хиппи: они трудятся», – говорила она.
Майкл обнаружил, что не против труда. Странным образом, он даже истосковался по нему. Гаскин всегда подчеркивал, что «Ферма» не культ, а коллектив – наглядный пример другого образа жизни. В своих лекциях он касался учения тибетского йога Миларепы, учитель которого заставлял его погружаться в бездны отчаяния, чтобы сформировать характер. Главное состояло не в том, чтобы отключаться от реальной действительности подобно типичным хиппи, а, наоборот, в том, чтобы замечать происходящее вокруг – слышать сигналы. «Если ты слишком привыкаешь к этому и не обращаешь внимания, то это становится подобно жизни у водопада. Люди, живущие у водопадов, не слышат их», – говорил Гаскин.
Воскресные утренние беседы Гаскина и коллективные медитации, на которые собиралась вся коммуна, оказались для Майкла намного убедительнее, чем любая из посещенных им католических месс. Он получал подтверждения того, о чем раньше догадывался – наука описывает всего лишь физические явления, но не то, что относится к душе человека. Ему очень нравилось выражение Гаскина – «ставить точку». Оно означало следующее: если ты оставил кого-то в состоянии неопределенности, обязательно вернись, чтобы расставить все точки над «i» в ваших отношениях. На улице Хидден-Вэлли точка никогда не ставилась, а существовало лишь бесконечное соперничество между детьми. Даже попытки отца заставить всех жить дружно были бесполезными. Вместо того чтобы положить конец недоразумениям, все отправлялись смотреть футбол. А может, есть какой-то другой образ жизни?
Самые яркие моменты Майкл пережил в палатке, прозванной «Камнедробилка». Она стояла подальше от коммуны, и Гаскин отправлял в нее людей, которых считал слишком противопоставляющими себя другим. Подразумевалось, что там они будут разбирать по косточкам проблемы друг друга («Нам нужно поговорить. Что ты делаешь? Зачем ты так поступаешь?») до тех пор, пока не сгладят острые края своих отношений. «Отъехавшие» члены коммуны, то есть слишком раздражительные, гневливые, ленивые или нечуткие, получали от Гаскина «конструктивные замечания». «Единственный фактор ситуации, которым ты можешь управлять – ты сам. Если тебе все не в кайф, разберись с собой и исправь это», – говорил он.
В жизни Майкла никогда не было ничего подобного. В его семье царили иерархия и диктатура с неофициальным табелем о рангах, согласно которому старшие угнетали младших. Здесь, конечно, тоже имелся руководитель, но в коммуне действовал принцип взаимной подотчетности, и все готовы докапываться до неочевидных источников проблем и доводить их до сведения каждого.
Это напоминало Уотергейтское расследование
[53]: отрицание, замалчивание и сокрытие проблемы могли навредить еще больше, чем сама проблема.
Майкл оказался большим энтузиастом «Камнедробилки». «Ферма» стала для него воплощением здорового духа: его окружали прогрессивные, благожелательные и добрые друг к другу люди. В то же время пребывание там только усиливало его неприязнь к собственной семье. Майкл не мог забыть, что собственные родители в один прекрасный день захотели отправить его в сумасшедший дом. Он знал, что вполне вменяем, но что же это за система и что же за семья, если его все равно поместили в психушку? Дон и Мими были очень деспотичными, и он стал убежден, что отчасти проблема в них.
По истечении восьми месяцев Майкл и его приятели по «Камнедробилке» обособились настолько, что Гаскин приказал им разобрать палатку и вернуться поближе к действительности. Майкл пошел забирать оставленный в палатке рюкзак и, открыв его, увидел, что в нем кишмя кишат личинки мелких жучков.
Он воспринял это как знак, что его время на «Ферме» подходит к концу, пошел к Гаскину и сказал, что ему нужно уехать. Оказалось, что как раз в это время отходит автобус на Альбукерке, и Майкл сел в него, прихватив с собой новый набор жизненных ценностей.
Ехать домой Майкл был пока еще не готов. Один из его старых друзей направлялся на Гавайи. Майкл нашел авиабилеты из Лос-Анджелеса за сто тридцать долларов и увязался за ним. Он провел там около года – жил на случайные заработки и на пособие для малоимущих и чувствовал себя совершенно одиноким. И его родная семья, и приемная с «Фермы» находились далеко.
Майкл понемногу справлялся со своей печалью. Но когда вместе с новым приятелем он собрался переезжать на Филиппины, позвонила мать и сказала, что соскучилась и хочет послать ему билет на самолет.
У Майкла появилась возможность применить на практике уроки «Фермы» и вернуться к родным, которых он забросил. Он приехал в Колорадо-Спрингс и записался на курсы подготовки промышленных чертежников в муниципальном колледже. Однако конфликтная ситуация дома, которую он застал, превзошла его ожидания. Дональд выводил Майкла из себя, и он задавался вопросами: почему старший брат не делает того, что было бы ему полезно? Неужели он настолько безнадежен? Все стало еще хуже, чем было перед его отъездом. Питер тоже болен. Отца разбил инсульт. Казалось, что все летит в пропасть еще быстрее, чем раньше. Майкл хотел, чтобы они все вместе питались коричневым рисом и медитировали, а члены его семьи вовсе не собирались этим заниматься.
Майкл уехал в удрученном состоянии. Что нужно сделать, чтобы его братья занялись тем, что получилось у него? Когда до них дойдет, что нужно выйти из привычной колеи? Когда они обратят внимание на ревущий водопад?
Глава 22
Дон
Мими
Дональд
Джим
Джон
Брайан
Майкл
Ричард
Джо
Марк
Мэтт
Питер
Маргарет
Мэри
Мэри постоянно твердила, что хочет навестить Маргарет. Раз в пару месяцев родители разрешали ей проводить в Денвере выходные, если Гэри не улетали в какой-то из других своих домов. Летом 1976 года Гэри оплатили Мэри две недели в лагере Geneva Glen, воспитанники которого разыгрывали тщательно продуманные сценарии по мотивам легенд о рыцарях Круглого стола или преданий американских индейцев. Впервые в жизни надолго оказавшаяся вдали от родителей и от Джима Мэри получила возможность расслабиться, приспустить маску и забыть о происходящем дома. В конце своей первой смены Мэри позвонила домой и умоляла, чтобы ее оставили на следующую. Гэри оплатили ей пребывание в лагере на все восемь недель. До поступления в колледж она приезжала туда каждое лето.
В конце летнего сезона чета Гэри на пару недель открывала свои монтанские угодья для целого отряда детей своих родственников и знакомых. В их числе была и Мэри. Они со Сьюзи Гэри хулиганили на пару, тайком попивая пиво из запасов Сэма. Мэри по-прежнему обескураживало, что Маргарет живет такой жизнью постоянно, а ей приходится просить и умолять, чтобы приехать в гости. Но когда Мэри стала постарше и получше узнала семью Гэри, они с Сэмом стали беседовать о ее будущем. Каждый раз Мэри говорила, что хочет сделать что-то для всеобщего блага, а Сэм отвечал одинаково: «Хочешь делать что-то в этом духе – зарабатывай деньги и раздавай их».
И Мэри, и Маргарет обожали поездки в Монтану. Но если для Маргарет Монтана стала еще одним местом, где она чувствовала себя не совсем как дома, то Мэри эти поездки давали представление о том, какой может быть жизнь при отсутствии необходимости возвращаться к родителям.
Долгое время Мэтт управлял всеми светофорами Колорадо-Спрингс. Затем он объявил, что он – Пол Маккартни.
В 1977 году после припадка в доме Гэри Мэтт бросил курс керамического искусства в Лоретто-Хэйтс и теперь сидел дома вместе с Дональдом и Питером. Для двенадцатилетней Мэри – единственного здорового ребенка, остающегося в родительском доме – Мэтт уже не являлся защитником и покровителем. Он стал частью проблемы, источником опасности. Как-то раз Питер изводил Мэри, и она позвала на помощь Мэтта. Родителей не было дома, Дональд тоже отсутствовал. Два брата схлестнулись в гостиной, так же как в свое время это делали Дональд и Джим. Как только пошли в ход кулаки, причина драки потеряла значение. И Мэтт, и Питер разошлись не на шутку, в обоих появилось какое-то зверство, что-то, прежде невиданное для Мэри. Она была уверена, что они поубивают друг друга.
Для подобных ситуаций существовал единственный стандартный ход, уже хорошо известный Мэри. Она ринулась в родительскую спальню, заперлась и вызвала полицию. Как раз в этот момент к ней стал рваться Мэтт – полиция в доме его совершенно не устраивала. Она сидела, дрожа от ужаса, с телефоном в руке, а Мэтт, некогда самый любимый ее брат, пытался выломать дверь.
Полицейские приехали раньше, чем он смог добраться до сестры. Они увезли Мэтта в больницу. Для Мэри это был первый случай, когда она ощутила себя ответственной за госпитализацию брата. Ей казалось странным, что после стольких лет злости к ним всем она чувствует себя виноватой.
А еще Мэри удивлялась тому, что она действительно не хотела, чтобы братья искалечили друг друга. Несмотря на накопившуюся обиду, ей было не все равно.
Мэтта впервые положили в Пуэбло 7 декабря 1978 года. Через пять дней туда же угодил Питер – в третий раз за год. В тот год Дональд тоже то ложился, то выходил из Пуэбло. Трое братьев Гэлвин одновременно лежали в разных отделениях одной больницы и далеко не в последний раз.
С тех пор, оказавшись наедине с Мэттом и Питером, Мэри всегда запиралась в родительской спальне, пока домой не приходил кто-то еще.
Питер был всего на четыре года старше Мэри. На все предложения домашних он реагировал неизменно отрицательно, отказывался от любой помощи и игнорировал все советы. Он никогда не считал, что нуждается в лечении и сомневался в том, что каждые три недели ему действительно требуется инъекция флуфеназина.
К 1978 году, когда Питеру исполнилось восемнадцать лет, персонал больницы Пайкс-Пик уже хорошо знал всю семью Гэлвин, и в первую очередь Мими, неистово защищавшую всех своих сыновей. В промежутках между амбулаторными приемами Питер жил в родительском доме, пока ему это не надоедало. Иногда он становился настолько невыносимым, что его выгоняли. Тогда Питер отправлялся бомжевать под какой-нибудь мост или добирался автостопом до Вэйла и околачивался в центральной части городка.
В 1978 году Питер побывал в больнице примерно шесть раз. Очень недолгое время он провел в специализированном интернате CARES в Колорадо-Спрингс, куда его не приняли обратно после самовольной отлучки. 2 июля ссора с родителями по поводу приема флуфеназина закончилась тем, что Питер разбил четыре панорамных окна. Впоследствии он рассказывал, что «на самом деле не собирался скандалить, но как-то так получилось». Мими и Дон в очередной раз вышвырнули его из дому, однако теперь он был уже достаточно взрослым для госпитализации в государственную психиатрическую больницу в Пуэбло.
За время трех госпитализаций Питера сотрудники Пуэбло познакомились с обеими сторонами его личности. Он мог быть милым: «приятный, живой, ориентирующийся в ситуации и опрятный молодой человек, который правильно повел себя во время беседы». Но если речь заходила о семье, «общая линия его поведения становилась выраженно грандиозной и паранодальной», а далее «воинственной» и «крайне враждебной». Питер заявлял, что его приглашали на строительство тоннеля Эйзенхауэра
[54], потом говорил, что решил поработать несколько недель горнолыжным инструктором, вскользь упоминал, что недавно выполнял лыжные трюки на съемках телесериала «Ангелы Чарли». Порой медперсоналу приходилось применять к Питеру смирительную рубашку, а когда ее снимали, он сразу же совершал попытку побега из больницы. Однажды ему удалось добраться до Ордуэя – маленького городка на тысчу жителей в шестидесяти километрах к востоку от Пуэбло. Там он кинулся на машину, потом попытался запрыгнуть на проезжавший грузовик и в итоге чуть не попал под колеса. В следующий раз Питер сообщил, что он агент секретной службы английской королевы. «На данный момент пациент представляет собой настолько глубоко погруженного в себя психического больного, что беседовать с ним бесполезно и непродуктивно», – гласит один из отчетов психиатров.
Однако, столкнувшись с «раздражительностью, капризностью, легкой гиперактивностью и манипулятивностью» Питера, врачи предположили, что, возможно, у него вовсе не шизофрения, а биполярное расстройство. Такой пересмотр диагноза означал появление новых проблем: крайне сомнительно, что Питер станет регулярно принимать литий, который тогда наиболее широко применялся при лечении этого заболевания. Кроме того, литий – один из немногих писхотропных препаратов, опасных даже при незначительной передозировке, а значит, Питеру нужно не только соблюдать порядок приема, но и делать мониторинг содержания лития в крови. Это представлялось маловероятным. А флуфеназин все же обеспечивал его более-менее стабильное состояние, поэтому врачи решили оставить диагноз «шизофрения», заключив, что «это различие в данный момент не имеет никакого практического значения».
В течение нескольких последующих лет Питеру прописывали лекарства от шизофрении, хотя вполне возможно, что он страдал совершенно другим заболеванием.
Когда Дональд не сидел дома или не находился на амбулаторном приеме в психиатрической клинике Пайкс-Пик, он по-прежнему разгуливал по окрестностям и проходил по двести с лишним километров за неделю. Наряду с религиозными фантазиями и проповедями, эти прогулки оставались постоянным атрибутом его жизни. В отличие от мест работы, которые исчезали, не успев толком появиться. Правда, время от времени скитания заканчивались для Дональда неприятностями. В сентябре 1978 года его доставили в Пуэбло после выяснения отношений с продавцом магазина спорттоваров. Он остался в больнице почти на три месяца после заявления, что вообще-то ближе к Рождеству собирается эмигрировать и отказаться от гражданства.
Спустя год Дональд снова попал в Пуэбло после ссоры с медсестрой в клинике Пайкс-Пик. На этот раз он заговорил о том, что многочисленные звезды в небесах указывают ему на особые объекты на земле, которые необходимы для обладания «адской притягательной силой». Дональд верил, что нужно найти эти объекты, разбить, растереть в пыль и съесть.
Его выпустили из больницы 7 января 1980 года, а уже в марте он снова оказался там. Шестая госпитализация в Пуэбло за последние десять лет случилась после того, как терпение Дона и Мими лопнуло, и они велели ему найти себе другое жилье. Оказавшись в больнице, Дональд начал громогласно взывать к Иисусу. Неоднократно увеличение доз аминазина почти не производило эффекта. Его выпустили в июне, когда состояние удалось стабилизировать в результате применения нейролептика локсапин.
Однако в ноябре Дональд снова вернулся. Он прекратил прием препарата и бодрствовал по восемнадцать часов в сутки, разгуливая по дому нагишом и испуская яростные вопли. Он снова думал о Джин и называл ее своей женой. А еще Дональд заговорил о пистолетах и ножах.
Согласно больничным записям, Мими и Дон испытывали страх перед своим старшим сыном: «Они хотят, чтобы Дональд точно знал, что они его любят, но не могут принять к себе, пока он не будет стабилизирован медикаментозным способом».
Джон работал учителем музыки в Айдахо. Некогда главный авантюрист семьи Ричард старался начать собственный бизнес в Денвере. Братья-хоккеисты Марк и Джо были вроде бы недалеко, в Боулдере и Денвере соответственно, но на достаточном расстоянии, чтобы не видеть самого худшего. Марк, когда-то семейный шахматный вундеркинд, глубоко переживал случившееся с Мэттом и Питером – его партнерами по хоккейной команде. Водитель аэродромного топливозаправщика Джо жил тихой жизнью, хотя и выказывал тревожные признаки душевного расстройства. У него наблюдалась некая оторванность от реальности, проблемы с пониманием базовых социальных сигналов.
А еще Джим.
Главное правило дома было вполне очевидным: Мэри не должна заговаривать ни о чем подобном ни при каких обстоятельствах. Однако она видела, что происходит с ее родными. Она злилась из-за этого, хотя где-то в самой глубине души и готовилась стать следующей. Став постарше, Мэри перестала скрывать свое раздражение. Ей почти тринадцать – она уже не маленькая девочка. Теперь она отчаянно, без малейшего стеснения, колотила в стену по ночам, пытаясь заставить Дональда утихнуть.
Мэри замечала и другие перемены. Она чувствовала нарастающую дистанцию между матерью и отцом. Казалось, что теперь Мими не более чем сиделка при своем супруге. Однажды мать вообще уехала на несколько недель погостить у своей сестры Бетти на восточном побережье, оставив Мэри наедине с отцом и братьями. Просто дезертировала и бросила.
Мими наверняка заметила, насколько не по себе Мэри – узнала этот внутренний гнев и, возможно, даже стала с ним солидарна, – и стала выбираться с дочерью на шоппинг в город и на чаепития к подругам. Не произнося ничего подобного вслух, Мими старалась сблизиться с Мэри, дать ей понять, что она тоже любима. Мэри невольно обнаружила, что радуется общению с матерью отдельно от всех остальных. Хотя она считала, что больше всего на свете хочет сбежать прочь, возможно, на самом деле Мэри нуждалась именно в ощущении родства – простой любви, не осложненной ни загадками, ни опасностями.
Глава 23
Дон
Мими
Дональд
Джим
Джон
Брайан
Майкл
Ричард
Джо
Марк
Мэтт
Питер
Маргарет
Мэри
Линдси
Мэри попыталась последовать за Маргарет и поступить в седьмой класс школы Кент. Когда ей отказали в приеме, она была в ярости. Мне нельзя в Кент?? Там же моя сестра!
В 1978 году Мэри перешла в восьмой класс и сказала отцу, что хочет учиться в интернате. Дон посоветовался с Сэмом Гэри. Тот поинтересовался, подойдет ли Мэри его собственная альма-матер – школа Хочкисс в Коннектикуте. Вообще-то, в свое время Сэма оттуда выгнали, но все это уже забылось.
Мэри не раздумывала. Она и так делала все возможное, чтобы не находиться дома. А если ей удастся попасть в известную школу с безупречной репутацией за две тысячи километров от Колорадо-Спрингс, то, может статься, ей и не придется возвращаться домой.
Мэри подала документы в школы Эндовер, Икзитер, Хочкисс и Тафт. Ее приняли во все четыре. Она выбрала Хочкисс – эта школа выглядела самой симпатичной и находилась дальше от города, чем все остальные. Ну, а Беркширские холмы можно было считать подходящей заменой горам Колорадо.
Обучение Мэри оплачивал фонд выпускников школы, а супруги Гэри взяли на себя переезд и прочие расходы. Три года Мэри искала выход, и наконец он нашелся.
Но впереди еще одна ночь с Джимом, и она пройдет иначе. Мэри понимала, что это неминуемо.
Ей – тринадцать. Джиму – тридцать один, он все еще был женат на Кэти и по-прежнему работал на подъемнике горнолыжного спуска Маниту. Рядом с верхней станцией подъемника стояла ветхая хибарка с парой матрасов и спальными мешками. Как работник подъемника, Джим мог пользоваться ею по своему усмотрению. Иногда он приглашал младших братьев и сестер не домой, а туда, чтобы побыть с ними наедине.
В тот прохладный день весны 1979 года Мэри была там вместе с Мэттом. Джим позвал их выпить пива и покурить травки на природе. Поздним вечером она улеглась спать в одной комнате, а парни устроились на ночлег в другой. Мэтт отключился, но свет еще горел, и Мэри притворилась спящей, как делала всегда, когда понимала, что к ней придет Джим. Она пыталась дистанцироваться от ситуации, представить, что ничего не происходит, или хотя бы – не с ней.
Той ночью Мэри не справилась с собой. У нее только что закончились месячные. Возможность забеременеть вселяла в нее ужас куда более сильный, чем ярость Джима в случае ее отказа.
Когда Джим пришел, она не выдержала и стала говорить то, что не ожидала от себя: «Не лезь ко мне! Отвали от меня! Ненавижу тебя!» Но Джим все равно набросился на Мэри. Он вошел в нее, чего ему никогда не удавалось сделать с Маргарет. Он кончил. И никогда больше не заговаривал с ней об этом, полностью игнорировал ее после случившегося.
Затем последовали несколько недель страха, что Мэри забеременела. Когда стало понятно, что этого не произошло, Мэри надеялась испытать облегчение. Все же она сделала то, что хотела: защищалась и добилась того, что он больше никогда к ней не пристанет. Хоть и не самым удачным способом. Эта мысль приводила ее едва ли не в исступление.
Однако чуть позже, совершенно неожиданно, Мэри обнаружила, что отчасти тяжело переживает исчезновение Джима из своей жизни. Она пыталась не обращать на это внимание, но тщетно. Мэри горевала. Какая-то частичка ее совершенно по-детски верила, что это была любовь.
Теперь Мэри находилась в двух шагах от полной свободы. Джим исчез из ее жизни. А скоро исчезнут Питер, Мэтт и Дональд. Будущее было в ее собственных руках. В конце восьмого класса, вскоре после того, как Мэри приняли в Хочкисс, ее позвали на вечеринку старшеклассников, которую устраивал старший брат подруги. Она согласилась без малейших раздумий.
Матери Мэри сказала, что переночует дома у подруги. Про то, что идет на вечеринку, она не упомянула. Компания состояла из старшего брата подруги и еще двое парней. Все пили виски пополам с лимонадом.
Парни предложили обеим девушкам поехать в известное тусовочное место в городе, чтобы продолжить выпивать там. Подруга отказалась, потому что ей нужно было присматривать за младшими сестрами, а Мэри согласилась и села к ним в машину. Когда они вернулись, подруга и сестры уже спали. Мэри была так пьяна, что с трудом вползла в дом.
Парни нашли укромное местечко в гардеробной, направили туда Мэри и по очереди последовали за ней.
Спустя несколько часов Мэри проснулась, не имея ни малейшего представления о том, где она, вышла из гардеробной и добралась до гостиной. За окнами стоял белый день. Мэри вздрогнула, вспомнив, что за ней должна заехать мать. На ватных ногах она вышла на улицу и стала ждать на тротуаре, пытаясь сообразить, что же происходило накануне.
Планировалось, что мать отвезет Мэри к дантисту. «Я не поеду. Плохо себя чувствую», – сказала она, сев в машину. Мими наверняка поняла, что дочь с похмелья, но ничего не сказала – все-таки это уже двенадцатый подростковый возраст на ее памяти.
По дороге домой Мэри вспомнила все разом. Двое парней по очереди, третий вяло пытается их останавливать… Ее чуть не вырвало. Достойное наказание для такой мерзкой девицы, подумалось ей. Наврала матери, напилась и не смогла сбежать от этих уродов.
Охваченная стыдом, Мэри винила в случившемся только себя и не стала никому ничего рассказывать. Она решила, что все знакомые и так узнают об этом рано или поздно. В тот день Мэри дала себе обет: уехав в Хочкисс, она больше не вернется в Колорадо-Спрингс.
Больше никаких мальчиков в гардеробных.
Больше никакого Джима в сарае на вершине склона Маниту.
Больше никаких Дональдов, Мэттов, Питеров и кого угодно еще.
Только она сама.
* * *
Ознакомительная беседа продолжалась. Мэри надеялась, что с самого начала на нее не навесят какой-нибудь ярлык. Ей совершенно не хотелось, чтобы в школе Хочкисс ее сочли особенной. И тут учительница, с которой они только что встретились, прочитала имя на ее бейджике и насупилась.
«У нас уже учится одна Мэри Гэлвин. Какое у тебя среднее имя?» – сказала она.
Мэри ответила не сразу. Она понимала, что ее имя говорит о ней больше, чем хотелось бы. Мэри Кристина – ведь из-за этого ее братец Дональд считал, что она воплощение Богородицы. Мэри почувствовала, что здесь, среди всех этих сыновей и дочек протестантской элиты Восточного побережья, ее католическое имя будет просто клеймом, гласящим «она не из наших».
Другое имя пришло к ней мгновенно. Прадеда по материнской линии звали Томас Линдси Блейни. Он был ученым и считался выдающимся членом семьи – добрым и мудрым Доном Гэлвином своего времени. Линдси не исчезал из виду, писал письма Дону и Мими и обожал своих правнуков.
Имя Линдси показалось Мэри идеально подходящим для такой частной школы, как Хочкисс. Надо было что-то сделать, свершить решительный шаг, который начисто сотрет все, что происходило с ней в первые тринадцать лет жизни.
И Мэри ответила: «Линдси».
С этого момента ее стали называть Линдси.
Глава 24
1979
Медицинский центр Колорадского университета, Денвер, штат Колорадо
Роберт Фридмен и Линн ДеЛизи никогда не работали в одной и той же лаборатории, исследовательском институте или больнице. Они были всего лишь двумя из многих сотен ученых, которые исследовали шизофрению в разных странах мира. Их специализации тоже различались – они подходили к одной и той-же проблеме с разных точек зрения. ДеЛизи хотела установить генетические составляющие шизофрении, а Фридмен пытался получить физиологическую картину болезни. Она хотела выяснить происхождение шизофрении, а он – понять, как она устроена.
Ни Фридмен, ни ДеЛизи не представляли себе, что однажды их пути пересекутся в исследовании одной необычной семьи, и что почерпнутые знания помогут обоим получить новые представления об этой болезни.
Если медицинская карьера ДеЛизи изобиловала крутыми поворотами, то путь Фридмена в науке проходил более-менее гладко. В 1968 году он окончил Гарвардский университет и сразу после этого поступил на медицинский факультет. Еще студентом он заинтересовался возможностью сознания формировать собственное, совершенно отдельное представление о действительности. «Мне казалось, что если уж и есть болезнь, которую можно назвать чисто человеческой и умственной, то это шизофрения», – говорит он. В то же время Фридмен увлекался работой организма, в особенности функционированием центральной нервной системы. После окончания медицинского факультета он занялся изучением головного мозга, будучи убежденным в том, что должны существовать более убедительные объяснения действия нейролептиков вроде аминазина.
Из ряда новейших научных работ Фридмен узнал, что шизофрения может объясняться трудностями с полноценной обработкой информации, получаемой центральной нервной системой. Эта «теория ранимости» (уточняющая и развивающая диатезисно-стрессовую модель Ирвинга Готтесмана) была предложена группой ученых из Гарвардского и Колумбийского университетов в 1977 году. Они пришли к некоему компромиссу между наследственностью и средой, предположив, что определенные генетические особенности прямо отражаются на способности мозга воспринимать и обрабатывать информацию, делая его особенно уязвимым к множетву внешних факторов. С точки зрения этих ученых, такие факторы – от бытовых неприятностей до хронического безденежья или детской психологической травмы – не столько порождают шизофрению, сколько «создают возможность для перерастания ранимости в расстройство». Многие считали, что эта ранимость на самом деле является проблемой сенсорной фильтрации, то есть способности (или неспособности) головного мозга правильно обрабатывать входящую информацию. Именно расстройством сенсорной фильтрации обычно объясняли шизофрению математика Джона Нэша – нобелевского лауреата, о жизни которого рассказывает фильм «Игры разума». Он улавливал закономерности, неразличимые для всех остальных, и при этом был подвержен бредовым состояниям и угрожающим галлюцинациям. Оба этих аспекта личности Нэша считались последствиями его гиперчувствительности.
Нейроны сообщаются друг с другом через синапсы – соединения между нервными клетками, необходимыми для передачи сигналов по центральной нервной системе. Многие ученые стали подозревать, что у людей, подобных Джону Нэшу, синапсы функционируют иначе по сравнению с подавляющим большинством остальных
[55]. Некоторые шизофреники становятся чувствительными к посторонним звукам и ощущают себя тонущими в потоке информации – так время от времени бывало с Питером Гэлвином или Даниэлем Паулем Шребером в далеком 1894 году. Другие становятся гиперактивными, настороженными и параноидальными, как Дональд Гэлвин, получивший тайный сигнал вынести из дома всю мебель. Третьи могут быть неспособны сосредоточиться на чем-то одном и становятся одержимыми галлюцинациями и голосами, как Джим Гэлвин.
Сенсорная фильтрация была не более чем предположением. Однако, занявшись этой темой в 1978 году в качестве научного сотрудника медицинского центра Колорадского университета, Фридмен разработал обманчиво простой метод оценки сенсорной фильтрации, а следовательно, косвенно и оценки восприимчивости мозга к шизофрении. Фридмен понял, что, исследуя сенсорную фильтрацию путем изучения реакции подопытных на световые и звуковые раздражители, другие ученые упускали из виду важную часть процесса. Будучи нейрофизиологом, Фридмен разбирался в рефлексах и их своеобразных, иногда даже парадоксальных отношениях с головным мозгом. Он знал, что помимо одних нейронов, отдающих мышцам приказ двигаться, есть и другие, которые одновременно сдерживают сокращения тех же самых мышц. Например, чтобы человек мог ходить, центральной нервной системе нужны оба этих типа нейронов. Иначе все вокруг то и дело падали бы. Тогда Фридмен подумал: а почему бы не предположить, что и мышление устроено аналогичным образом?
Вдруг проблема больных шизофренией не в том, что они неспособны реагировать на множество раздражителей, а в том, что они не могут не реагировать на них? Что, если их мозг не перегружен, а не в состоянии сдерживаться и вынужден принимать в расчет все вокруг, ежесекундно и ежедневно?
В 1979 году в своей денверской лаборатории, расположенной в каком-то часе езды от дома Гэлвинов на Хидден-Вэлли, Фридмен разработал безболезненный для пациентов метод измерения сдерживания: на коже головы испытуемого размещался небольшой электрод, улавливающий волновую электрическую активность мозга. Более сильные волны означали, что мозг проделывает большую работу по обработке информации, слабые – что он занят не так сильно. В своих экспериментах Фридмен измерял реакции пациентов на один и тот же звук щелчка, который воспроизводился дважды с кратким интервалом примерно в полсекунды.
Любой так называемый «нормальный», то есть без признаков шизофрении, мозг показывал сильную волну при реакции на первый щелчок и более слабую – на второй. Мозг здорового человека учится на том, что постигает. Ему не нужно начинать все сначала, когда он сталкивается с одним и тем же дважды. А у шизофреников так не получается. На тестировании в лаборатории Фридмена их мозг раз за разом реагировал волнами одинакового размера на оба щелчка. Казалось, что больные слышат второй щелчок впервые, хотя долей секунды ранее раздавался точно такой же звук.
Тест с двойным щелчком не являлся способом диагностики шизофрении как таковой. Главная его задача – оценить сенсорную фильтрацию, то есть один из возможных аспектов шизофрении. Результаты теста оказались особенно интересны тем, что недостаточная сенсорная фильтрация может быть наследсвенной, и, таким образом, есть шанс отслеживать ее от поколения к поколению. Фридмену казалось, что он находится на пороге серьезного прорыва не только в понимании, но и в лечении шизофрении. Он хотел выявить генетическое нарушение, которым обусловлена неправильная реакция на двойной щелчок. Если это получится и у людей с подобным результатом теста будет точно диагностирована шизофрения, то он докажет существование связанного с болезнью гена и таким образом откроет путь к генетической коррекции шизофрении.
Мечтали об этом многие, но сделать не удавалось никому. Для других заболеваний подобный подход стал довольно обычным делом. Так, при диабете могут иметь значение десять-двадцать различных генов, однако первое поколение диабетических лекарственных средств было нацелено всего лишь на один из них.
Фридмен подумал: все, что нужно, – это выявить один ген. И в его поисках будет полезна большая группа родственников с необычно высокой частотой заболеваемости шизофренией. Он не имел ни малейшего представления, где найти таких родственников, но где-то они точно существовали. И даже ближе, чем он думал.
Глава 25
Дон
Мими
Дональд
Джим
Джон
Брайан
Майкл
Ричард
Джо
Марк
Мэтт
Питер
Маргарет
Линдси
Обе сестры Гэлвин были ясноглазыми луноликими красавицами с длинными темными волосами и ямочками на щеках. В возрасте двадцати с небольшим они даже немного подрабатывали фотомоделями для рекламных листовок и туристических журналов: Линдси позировала на лыжах на гребне горного склона в фиолетовой парке и с развевающимися волосами. У обеих имелось предостаточно бойфрендов. Заодно и наркотиков (по большей части травки), хотя особого удовольствия ни одна ни другая от них не получали. В основном, наркотики помогали им скрыться от прошлого и заполнить его чем-то другим.
В детском возрасте сестры не испытывали какой-то особенной привязанности друг к другу. До отъезда из родительского дома Маргарет была слишком сильно озабочена поисками какого-то иного жизненного пути, чтобы заниматься своей младшей сестрой. Линдси, которую отъезд Маргарет потряс до глубины души, стала завидовать старшей сестре и злиться, что ту отпустили, а ее нет. Однако все переменилось после того, как обе сестры оказались вдали от улицы Хидден-Вэлли. «Я так люблю эту девочку, и она наверняка это знает. Мы – прекрасные сестры, и так чудесно, что мы настолько близки между собой», – написала Маргарет в своем дневнике в период учебы в колледже.
В свою очередь, Линдси написала Маргарет целую поэму, посвященную нынешней взаимной привязанности.
Она не бывает здесь ежедневно
Она стала частью меня
Она построила, раскрыла, нашла меня
Заглянула в мою душу, увидела меня
Стала частью меня
Она восходит на горы
Я иду следом
Она вдыхает, я выдыхаю
Сущее наполняет ее душу до краев
И переливается в мою
Она – часть гор, воздуха, деревьев и трав
Она – часть меня
О, мы
Она плачет, когда я смеюсь, и смеется, когда я плачу
Ее радость, моя печаль
Моя печаль, ее радость
Я чувствую ее боль, ее наслаждение отдается во мне
Быть двуедиными в двух разных местах одновременно
О, мы
Многие из родственников не торопились называть Мэри новым именем. А некоторые, например мать, вообще не стали этого делать. Но Линдси это устраивало. Новое имя было не для них. Оно предназначалось для новой жизни. Однако даже в своей новой ипостаси, приняв или стараясь принять другой образ, Линдси с самого начала выделялась в Хочкиссе. Она поступила в школу в девятый класс, а подавляющее большинство учеников приходили сюда в десятый, и уже одно это стало предметом для пересудов среди ребят. У человека, которого приняли во внеочередном порядке, наверняка что-то случилось. Может, ее выгнали из другой школы? Может родители развелись? Или произошли еще какие-то драматические события, о которых остается только гадать?
Линдси выделялась и другим: носила традиционную одежду ученицы частной школы – клетчатые юбки и строгие блузки. Она не знала, что в Хочкиссе девочки давно перешли на отвязный хипписткий гардероб. Линдси воспитывалась на либеральных политических убеждениях своего отца, а теперь ей случалось слышать, как одноклассники называют живущих на социальное пособие захребетниками. «Как им такое только в голову приходит?» – со слезами на глазах говорила она учителям литературы и философии – немногим взрослым, кто сочувствовал ее взглядам. Тогда Линдси выстроила стратегию выживания. Понятно, что никто не повезет ее на шопинг на Манхэттен. И в Париж на весенние каникулы она ездить тоже не будет. Зато она стала выдающейся спортсменкой в лакроссе и футболе, и этого хватило, чтобы прожить до выпуска.
Линдси научилась скрывать свои чувства настолько давно, что это выходило у нее совершенно естественно. Постоянно улыбаться и напускать на себя некоторую таинственность – вот и все, особых усилий это не требовало. Стать круглой отличницей, как она рассчитывала, не получалось. Но, как и все ученики Хочкисса, она читала «Уолден»[56], и трансцендатализм Торо стал для нее ободрением, укрепив Линдси в стремлении быть ближе к природе, таком же (подумать только), как и у ее матери. Оказавшись наконец-то на внушительном расстоянии от Мими, Линдси осознала, насколько много у них общего, и это стало для нее, мягко говоря, сюрпризом.
Где-то в глубине души Линдси считала, что недостойна наслаждаться жизнью в Хочкисс, что можно изображать беззаботность, но на самом деле такой настрой для нее недостижим, это удел других. Время от времени она получала напоминания о том, насколько она другая. Когда они с подругой пошли в школьный кинозал смотреть «Над кукушкиным гнездом», Линдси не продержалась и десяти минут. Она выбежала из зала в слезах. Подруга заволновалась. Когда Линдси пробормотала что-то о психически больных родственниках, подруга сразу прекратила любые расспросы.
Линдси находилась в Хочкиссе, когда в 1982 году психотический срыв случился у Джо – старшего из четверки братьев-хоккеистов. Он был на девять лет старшее нее.
Врачи, познакомившиеся с ним за десять лет до этого, когда он навещал Питера, еще тогда заподозрили неладное. Однако родным Джо казался вполне нормальным, по крайней мере, достаточно здоровым, чтобы самостоятельно жить и работать. После окончания средней школы Джо устроился работать в аэропорт Денвера. Затем он переехал в Чикаго, получил должность оператора багажной службы авиакомпании United и влюбился в дочь врача. Свадьба была уже не за горами, когда Джо отказали в повышении по службе. Для него это стало последней каплей в чаше всех обид, которые он терпел на работе, включая неполученную компенсацию за травму колена. Джо стал писать угрожающие письма начальству, а после того, как его уволили, продолжил это делать, но теперь уже в Белый дом.
В скором времени Джо лишился всего – машины, квартиры, невесты. А потом у него начались видения.
Сначала Дональд и Джим, затем Брайан и Питер, теперь Мэтт и Джо – шестеро из двенадцати детей повредились рассудком.
Линдси вновь ощущала себя подавленной. Она полетела в Чикаго к родителям, приехавшим к Джо в больницу. Увиденное там привело ее в ужас. Под воздействием лекарств Джо едва реагировал на происходящее. Линдси осенило, что она никогда не навещала своих братьев в Пуэбло и не представляла, что творилось с Питером, Дональдом и Мэттом, когда они там находились. Впервые она задумалась о том, что дело может быть не только в них самих, но еще и в том, как их лечат.
Джо вернулся в Колорадо-Спрингс к родителям, Питеру, Мэтту и Дональду. Теперь он слышал голоса постоянно. Однажды ночью он бегал по улицам центра города с отчаянным криком: «За мной гонятся волки!» Усмирить его смогли только двое двухметровых патрульных полицейских. Большую часть мая 1982 года он провел в государственной больнице в Пуэбло.
Майкл теперь жил неподалеку, и стремительность произошедшей с Джо перемены потрясла его так же, как всех остальных. Он по-прежнему подозревал, что психику братьев сломало слишком подавляющее воспитание. Майкл решил, что Джо, наверное, еще не совсем безнадежен, и что он сможет помочь ему вернуться в норму. Он заехал навестить брата и целый вечер катался с ним на машине, пытаясь заставить выговориться и рассказать о своих тайных тревогах: «Нам нужно поговорить. Что ты делаешь? Зачем ты так поступаешь?» Майкл отвез Джо на поляну на территории Академии ВВС. Он помнит, как твердил ему: «Ну, давай, выкладывай!»
Однако ничего не вышло. Джо был невосприимчив, смущен и часто как будто мысленно отсутствовал. Майкл подумал, что общение с братом похоже на разговор с алкоголиком, который слишком увяз в своем состоянии, чтобы думать о каком-то другом образе жизни. Он не мог отделаться от мысли, что психическое нездоровье – дело выбора и что Джо делает неверный выбор.
Майкл сильно огорчился, а вернувшаяся в интернат Линдси с удивлением обнаружила, что ее гнев и неприязнь к братьям утихают. Как и Маргарет, она ощущала себя чужой в элитной частной школе, но теперь уже не считала нужным отказываться от собственной семьи. Напротив, Линдси находила в себе определенное сходство с больными братьями. Они стали изгоями общества, и подчас она чувствовала себя такой же.
* * *
Осенью 1980 года Маргарет отправилась на Восточное побережье, чтобы приступить к учебе на первом курсе колледжа Скидмор в штате Нью-Йорк, в паре часов езды от школы Линдси. В Скидморе Маргарет пережила примерно такой же культурный шок, как в свое время в Кенте. Однокурсники ежедневно читали The New York Times и The Wall Street Journal. Эти ребята были учтивыми выходцами из состоятельных нью-йоркских семей. А душа Маргарет принадлежала природе – пешим походам, восхождениям на скалы, рафтингу. Благодаря одной из знакомых Маргарет составила некоторое представление о художественном отделении колледжа. Она поняла, что это как раз то, чего ей хотелось бы, однако жизнь в мире искусства для нее непозволительная роскошь.
Маргарет училась и работала официанткой и уборщицей в студенческой столовой. Она уже не пользовалась финансовой поддержкой семьи Гэри и начала осознавать, что последние несколько лет жизни с щедротами благотелей были своего рода иллюзией. В конце первого курса Маргарет решила перевестись в Колорадский университет в Боулдере. Обучение там стоило довольно недорого, и она могла оплачивать его по программе безвозмездной финансовой помощи. Там учились ее знакомые, да и находился университет на безопасном расстоянии от родительского дома – слишком далеко, чтобы ежедневно ездить туда-обратно, и достаточно далеко, чтобы уклоняться от посещения родителей, когда ей этого не хотелось.
Маргарет вообще старалась организовать свою жизнь так, чтобы посещать родной дом как можно реже. Ведь он стал местом, где Питер мочился на полы, поскольку под домом поселился дьявол. Там Дональд по-прежнему рвал и метал по поводу бывшей жены спустя десятилетие после развода, а Мэтт отходил после психического срыва у Гэри. А еще в этом доме Джим всегда был желанным гостем.
В Боулдере Маргарет училась со многими из своих старых знакомых по школе Кент – отпрысками богатых семей, отдыхавшими летом во Франции или Португалии. А она старалась изо всех сил, чтобы заработать достаточно хотя бы на местные развлечения. В дополнение к работе на раздаче в кафе-мороженом, она приторговывала псилоцибинами по поручению пожилого наркоторговца. Тот смотрел на нее с вожделением, но никогда не пытался перейти к чему-то более серьезному. Со своим старым дружком по школе Кент Маргарет побывала на полусотне концертов группы Grateful Dead[57], по большей части накачанная кокаином и ЛСД. Она хотела чувствовать себя сильной, умелой и независимой, но в глубине души ждала избавления от необходимости вникать в какие-то более глубокие вещи.
Зачем мне вообще приезжать домой? При мысли об этом меня просто трясет. Я не уживаюсь со своими братьями, в первую очередь с Мэттом, Питером, Джо и Дональдом, и не могу относиться к ним с пониманием. Прямо сейчас я плачу из-за того, что ничего не могу с этим поделать… Это не жизнь, а какое-то вечное цепляние за семейные корни. Мои родные угнетают меня, во многом сдерживают мое развитие. Мне навязывают этих безумных, и попробуй поживи, не обращая на них внимания.
Запись в дневнике Маргарет от 3 апреля 1982 года
Тем летом Маргарет ездила по Восточному побережью с концерта на концерт Grateful Dead и неожиданно для себя влюбилась так, как и не мечтала. Крис учился на последнем курсе Скидмор-колледжа, и некоторое время назад обратил внимание на Маргарет. Знакомые прозвали его «Горячий нож» – по названию способа вдыхания гашиша с раскаленного докрасна лезвия ножа. Вновь увидев Маргарет на вечеринке в Коннектикуте, он перешел к решительным действиям.
Крис был старше ее на пару лет и обладал живым и гибким умом. Его отец работал одним из руководителей нефтяной компании, и Крис оказался заядлым яхтсменом, участником мировых чемпионатов по парусному спорту. В августе Маргарет слетала к нему в Мэн за его счет. Они выходили в море на яхте, пили «кровавую мэри» и «дайкири» и объедались лобстерами. Девятнадцать штук лобстеров они захватили с собой в Коннектикут, там Крис представил Маргарет своему отцу. На следующий день они рванули на его БМВ на Манхэттен, чтобы купить одежду в Saks Fifth Avenue и Bloomingdale’s[58]. Для Маргарет Крис стал не просто очередным увлечением. Он привнес в ее жизнь какой-то совершенно новый смысл.
Никогда не думала, что встречу мужчину, в котором есть столько всего. И самое обалденное – он хочет делиться этим со мной.
Запись в дневнике Маргарет от 3 апреля 1982 года
Она снова приехала к нему в сентябре. Крис прилетал к ней в Колорадо в октябре, а потом на День благодарения. Новый год они встречали на Манхэттене в банкетном зале Rainbow Room на шестьдесят пятом этаже Рокфеллер-центра. Роскошно одетая пара налегала на шампанское, кокаин и травку, а в первые мгновения наступившего 1984 года Крис наклонился к Маргарет и заговорщически прошептал:
– Обещаешь, что никому не скажешь?
– Ага, – сказала Маргарет.
– Пойдешь за меня замуж?
«Ты не выйдешь за этого парня. Это бред какой-то!» – сказал Уайли, однкурсник Маргарет и еще один ее поклонник. Крис бороздил моря на яхте, а Уайли летом подрабатывал маляром. При всей невозмутимости Уайли, новость и колечко на пальце Маргарет просто изумили его.
Однако она была вполне серьезна. Теперь никому не надо о ней заботиться – ни семье, ни Гэри. Крис станет ее мужем. Путешествия в Германию, Египет и на Крит уже запланированы.
Линдси обо всем догадалась. Наверное, она оказалась единственным человеком на планете, кто понимал, что на самом деле Маргарет спасается бегством. Сестре выпал шанс обзавестись новой семьей.
Мими и Дон тоже одобряли этот брак. Понимая, насколько богата семья Криса, они заложили дом ради того, чтобы организовать самую богатую свадьбу, которую только могли. Мими собственноручно сшила все наряды по образцу платьев модного дома Oscar de la Renta – сплошной розовый шелк и кружева сверху донизу.
Событие должно было состояться в августе. Единственное, что необходимо сделать Маргарет – это придумать, как пройти к алтарю мимо всех своих девятерых братьев так, чтобы избежать скандала.
За несколько месяцев до свадьбы Питера арестовали в Вэйле за уличное попрошайничество. Он называл это сбором средств на нужды онкологических пациентов. В больнице он потребовал у врачей бронежилет, сказав, что полиция Вэйла хочет его смерти. В конце концов Питер снова оказался у Мими и Дона на улице Хидден-Вэлли. Он сутками не вылезал из кровати, не мылся, жил на кофе и сигаретах и перемежал длительные периоды молчания вспышками ярости. Как-то раз он выставил Мими из дому и насыпал свои лекарства в кофеварку.
Двое других братьев-хоккеистов, Джо и Мэтт, то и дело одновременно попадали в Пуэбло. Джо зациклился на католической тематике, но при этом не становился грозным, как в свое время Дональд. Он говорил, что голоса в его голове не столько злые, сколько назойливые. Мэтт страдал, скорее, параноидальными фантазиями и не мог оставаться в устойчивом состоянии долго. Однажды, в промежутке между двумя госпитализациями, его арестовали за бесцельное шатание по улицам и передали на испытательный срок.
После последней госпитализации в 1980 году Дональд более-менее спокойно жил дома. Теперь наибольшие опасения всем домашним внушал Джим.
В начале года Кэти наконец ушла от мужа после шестнадцати лет брака. Все это время она работала и растила сына, невзирая на все странности Джима. О том, что Джим психически нездоров и склонен к насилию, знали все ее знакомые, и, тем не менее, Кэти не решалась сделать этот шаг до тех пор, пока он впервые не ударил сына. Джимми было четырнадцать. Прежде Джим никогда не поднимал на него руку. Увидев, что отец собрался избивать Кэти, мальчик встал между ними в попытке защитить мать. Джим ударил собственного сына ногой в живот, Кэти вызвала полицию и сразу после этого ушла вместе с Джимми.