– Да, – выпалил Том.

Снова наступила тишина, но теперь Том отчетливо слышал стук собственного сердца. Он хотел попросить прервать тестирование, признавшись, что практически заснул перед первым вопросом, но побоялся нарушить процедуру. Вместо этого он приказал себе не волноваться и попытался думать о чем-нибудь другом. Например, о том, можно ли все-таки открыть глаза – иначе на него наваливался сон. На тот момент он был на ногах уже более тридцати четырех часов. Паузы между вопросами длились не более пятнадцати-двадцати секунд, но их хватало, чтобы сознание Тома почти отключалось.

– Вы убили своих двоюродных сестер?

Этот вопрос испугал его по-настоящему, и дело было не только в неожиданно прерванной тишине. Что-то изменилось в голосе детектива – теперь в нем звучали обвиняющие нотки. Том приказал себе успокоиться. Его ладони успели вспотеть, и датчик на пальце наверняка взмок. Он приказал себе расслабиться, сделал глубокий вдох и ответил:

– Нет.

Он почувствовал, что к нему вернулся контроль над телом. «Этот мужик наверняка знает, что я устал», – подумал Том. В наступившей тишине его голова начала клониться на грудь. Через секунду он уже снова спал, и этот цикл повторялся в течение всего теста. Отвечая на последний вопрос, Том уже понимал, что все прошло плохо. Он открыл глаза и посмотрел на сидящего по ту сторону стола мужчину, ища поддержки.

– Кажется, у нас тут хренова проблема, – внезапно выплюнул тот.

Том разинул рот, но не смог выдавить ни звука. Мужчина швырнул на стол блокнот и ручку и поднялся. Обошел вокруг стола и склонился к самому носу Тома. Лицо детектива пылало от ярости.

– Ты меня слышишь? Я сказал, у нас хренова проблема! – рявкнул он. – Я хочу, чтобы ты, мать твою, говорил правду! Можешь сколько угодно врать парням сверху, но машину ты не обманешь, и меня тоже, говнюк! Я все равно выбью из тебя правду, так и знай! Давай лучше прямо сейчас, и по-хорошему!

Том затрясся от страха. Полиграф на столе жужжал и скрипел пером, вычерчивая резкие линии. На глаза Тома навернулись слезы; все его мужество и желание помочь испарились в мгновение ока. Он всхлипнул, как ребенок.

– Я… Я вас не понимаю, – бормотал он. – Клянусь, я говорю правду. Они напали на нас, на нас троих, они скинули Джулию и Робин в реку. Клянусь. Я вас не обманываю.

Детектив скривился и развернулся к нему спиной, с силой оттолкнувшись от кожаных подлокотников кресла, на котором сидел Том.

– Блевать тянет от таких, как ты, – бросил он, возвращаясь за стол. – Так, давай еще раз, сучонок. И на сей раз ты будешь говорить правду.



Атмосфера в доме Джинны на Петит-Драйв мрачнела с каждым часом. У Джейми, Тинк и Кэти от джойстиков уже болели большие пальцы, и они решили для разнообразия пойти немного погонять мяч. На дворе было тепло и солнечно, но сестрам почему-то не хотелось уходить далеко от дома – на залитой солнцем улице они чувствовали себя еще несчастнее. Они уселись втроем на ступеньках крыльца. Тинк рассеянно постукивала футбольным мячом об асфальт.

– Джулия классно играет в футбол, знаешь? – тихо произнесла Джейми.

– Знаю, – ответила Тинк, стараясь не расплакаться, и чуть приобняла младшую двоюродную сестренку.

Время от времени звонил Джин и докладывал жене, что происходит в полицейском участке, но сообщить ему было особенно нечего. Джеки, Шейла и Кэй сидели за кухонным столом в ожидании его очередного звонка. Он подтвердил, что Том по-прежнему отвечает на не оскудевающий поток вопросов, которыми его засыпают детективы. Несмотря на явное физическое истощение, Том не потерял стремления оказать максимальную помощь следствию, и Джин понимал, что не уговорит сына вернуться домой, пока тот верит, что может оказаться полезным. Кэй согласилась, что они должны позволить Тому делать то, что он считает нужным. Но ее волнение продолжало расти, и какая-то часть ее сознания настоятельно требовала забрать Тома из полиции. Пока она говорила с мужем, Шейла и Джеки обменялись обеспокоенными взглядами.

– Можно тебя на минутку? – шепнула Джеки Шейле.

Та кивнула и поднялась из-за стола. Наклонившись, она обняла Кэй, поцеловала ее в макушку и вслед за младшей сестрой покинула кухню. Найти в доме укромный уголок было непросто. Через длинный коридор Джеки прошла в комнату Робин, дождалась Шейлу и закрыла за ней дверь.

– Томми слишком долго торчит в участке, – сказала Джеки, глядя сестре в лицо. – Шейла, я думаю, мы должны найти ему адвоката.

– Совершенно с тобой согласна, – ответила та. – Только как это сделать? Кэй с Джином могут подумать, что мы в чем-то подозреваем Томми. Не хотелось бы поднимать лишний переполох.

Младшие сестры Джина и Джинны молча стояли посреди маленькой комнаты, заставленной крылатыми керамическими и бумажными фигурками. Говорить было больше не о чем. Мысль, которую все гнали от себя, была наконец произнесена вслух.

– Думаю, мы обязаны это сделать, – решила Шейла.

– Обязаны, – твердо поддержала сестру Джеки.

Шейла через плечо Джеки бросила взгляд в окно и внезапно побледнела. Та обернулась, не понимая, что так испугало сестру.

– О господи, – выдохнули обе. Джеки еще не успела повернуться обратно, а Шейла уже распахнула дверь комнаты и полетела по узкому коридору. Едва ли не перепрыгнув через родственников, сидевших в гостиной, она рванула ручку входной двери, выбежала на улицу и стремительно направилась на ту сторону освещенной солнцем лужайки, где в окружении репортеров и операторов стояли, прижавшись друг к другу, Тинк, Кэти и Джейми. В паре футов от них лежал на траве забытый футбольный мяч.

– Как вы справляетесь с утратой? Погибшие девушки были вашими сестрами, верно? – Репортер тыкал в лицо ничего не понимающей Джейми микрофоном в меховом чехле.

– Погибшие? – переспросила девочка.

Тинк стояла за спиной двоюродной сестренки, положив руки ей на плечи. Она была в ужасе, но не понимала, что ей делать. Кэти попыталась протиснуться между Джейми и оператором с камерой, но телевизионщики ее не пропускали.

– Девочки, живо в дом! – крикнула подошедшая к ним вплотную Шейла.

Сестры с облегчением оглянулись на тетку и быстро ретировались.

– Вы люди или кто? – бушевала Шейла. – Вам не кажется, что этим девочкам сейчас и без вас хватает потрясений? Хотите яркий заголовок для своих вечерних новостей? Как вам такой: катитесь отсюда к чертовой матери и оставьте мою семью в покое?

Про себя Шейла порадовалась, что ее хотя бы не слышат двое маленьких сыновей, но сила собственного гнева ее поразила: она никогда не испытывала ничего подобного. Впрочем, брань, которую она изрыгала, не выражала и сотой доли кипевшей в ней ярости.

– Вы просто больные! Вам мало кадров с моста, вам нужен хотя бы один труп для шестичасового выпуска, и вот вы заявляетесь в чужой дом и пристаете к ребенку, который переживает чудовищную трагедию! У нас траур! Оставьте нас в покое! Вон! Все пошли вон! Валите отсюда! Чтоб духу вашего здесь не было!

Она кричала во весь голос и махала руками на отступающую под ее натиском съемочную группу. На улицу, оставив девочек в доме, выскочила Джеки, но даже не сошла с крыльца: Шейла в своей битве с прессой явно не нуждалась в ее помощи.

Шейлу обуревало страстное желание найти камень побольше и засветить им в заднее стекло белого фургона журналистов, который, визжа покрышками, катил прочь. Вот он наконец скрылся вдали, и ее плечи бессильно поникли – результат эмоциональной опустошенности, часто сопровождающей подобные всплески. В глазах у нее блеснули слезы, но она не двигалась с места, глядя вслед злополучному фургону.

– Что ж, вряд ли эти ребята снова к нам сунутся, – прокомментировала Джеки с крыльца.

Шейла развернулась к дому. Джеки обняла старшую сестру и рукавом утерла ей слезы.



– Вон! Все пошли вон! Валите отсюда! – изобразила сестру Джеки. Они засмеялись сквозь слезы, не размыкая объятий. – Ну вот, одного маньяка нашли, – пошутила Джеки.

– Господи, Джеки, это было ужасно, – смутилась Шейла. – Что на меня нашло?

– Это было шикарно, – честно ответила Джеки. – Просто шикарно. Не думаю, что они пустят в новости то, что наснимали, – слишком много ругани.

Они снова засмеялись и, постояв еще пару минут, вытерли лица и вернулись в дом.

Тинк и Джейми уже оправились от столкновения с прессой и, несмотря на все еще болевшие пальцы, снова засели за Нинтендо. Кэти не до конца отошла от потрясения и искала укромный уголок, чтобы посидеть и подумать в одиночестве. На первом этаже дома яблоку негде было упасть – в каждой комнате сидели люди. Кэти тихо прокралась через кухню и отворила скрипучую дверь, ведущую в подвал. Внизу было темно. Она облегченно выдохнула, оглянулась, чтобы убедиться, что никто из поглощенных разговорами взрослых ее не видит, и проскользнула на лестницу, закрыв за собой дверь. Она пошарила по стене в поисках выключателя и неуверенно шагнула в комнату Джулии.

Джулию поселили в ней всего пару месяцев назад. Подвал не был жилым, но в этой комнате была красивая новая деревянная дверь и выложенный белой плиткой пол. Балки заколотили листами гипсокартона. Даже за это короткое время комната Джулии успела приобрести индивидуальность.

Кэти вошла и включила свет. Она знала, что Джулия была бы не против. Сначала она хотела послушать музыку, но постеснялась рыться в кассетах кузины и вместо этого просто легла на кровать, положив руки под голову и вытянув ноги, и стала разглядывать стены. Внезапно вместе с острой горечью пришло осознание того, что этот день она будет помнить до самой своей смерти. Ее переполняло желание запомнить каждую деталь, связанную с двоюродными сестрами. Она села на кровати, скрестив ноги по-турецки и принялась мысленно сортировать находящиеся в комнате вещи.

Рабочий стол Джулии был завален бумагами, в том числе листками со стихами, которые она пару дней назад с гордостью читала Кэти и Тинк. Кэти поднялась с кровати и подошла к маленькому столу – она хотела перечитать стихи. Ее ждало потрясение: всего за один день смысл и глубина стихотворений Джулии неузнаваемо изменились.

Она помнит постылые рукии незнакомцаи уют обернувшийся угрозойи исполненное снега белое небо,и как собственные рукипревращаются в руки старухикак листва заметает двор у крыльцана промозглом ветруОна робко по-своему любит тебяпронзительноотчаянноможет быть это страхоблепил ей спинуи сковал плечиили это одиночествои потерянная надеждаНо она думает о тебепронзительно и растерянноувидит ли тебя сновапритом что поройдаже мысль о тебе нестерпимаОна видит русла рек, мосты и скалыи грустит об утраченном созвучии

Кэти содрогнулась и решила, что на сегодня ей хватит. Отводя взгляд от стихотворений, развешанных на стенах вперемежку с политическими лозунгами и плакатами Гринписа, она подошла к пробковой доске для заметок, висевшей над заваленным бумагами, но вполне опрятным письменным столом. Посередине доски был приколот васильковый стикер для машины с надписью большими белыми буквами «ДЖОРДЖ БУШ – ТРАНСВЕСТИТ». Кэти не удержалась и прыснула. С верхних углов доски свисали красные, оранжевые и желтые четки. На доске было много разных бумажек, но Кэти обратила внимание на простую желтоватую картотечную карточку, на которой ручкой была нарисована горящая свеча, обвитая колючей проволокой.

Этот символ давно запал Кэти в душу. Впервые она увидела его десять лет назад, и он стал одним из первых ее более или менее четких детских воспоминаний. Стоял прекрасный весенний день 1981 года. Отец смотрел по телевизору вечерние новости и шикнул на домашних, чтобы не мешали. Маленькая Кэти с удивлением уставилась на экран: по улице молчаливым торжественным маршем шли протестующие; большинство держали в руках плакаты со свечой, обвитой колючей проволокой. В то время она, конечно, ничего не знала про Международную амнистию и понятия не имела о том, что такое голодовка. Она не понимала, почему папа плачет и говорит, что это день великой скорби для всех ирландцев и католиков по всему миру. Мрачный репортер сообщил в прямом эфире, что после шестидесяти шести дней голодовки в английской тюрьме скончался гражданский активист Бобби Сэндс.

Она навсегда запомнила это имя. Когда она выросла, она нашла в библиотеке нужную информацию и, в частности, узнала значение этого символа. И вот он здесь, на доске в комнате Джулии. Кэти мысленно сопоставила одно с другим. Ей не было еще пятнадцати, но в тот момент она почувствовала себя древней старухой, обремененной всей мудростью мира. С этого дня свеча Международной амнистии всегда ассоциировалась у нее с гибелью великих людей и невыразимой скорбью.



Вторая попытка проверить Тома на полиграфе принесла не больше, а может, и меньше – если это было возможно – успеха, чем первая. Когда детектив позвонил в убойный отдел и сказал, что они закончили, Том вздохнул с облегчением.

Пару минут спустя за ним явился сержант Майкл Гази. Проходя мимо того, кто тестировал его на полиграфе, Том едва ли не физически ощутил излучаемую тем ненависть.

Том и Гази длинным коридором шагали к лифту, и эхо их шагов гулко отражалось от стен. Том еще не до конца оправился от потрясения, но напряжение постепенно его отпускало и он готов был чуть ли не обнять нового детектива, вызволившего его из лап предыдущего. Он вспомнил обещание Тревора отпустить его после теста на полиграфе и впервые за весь день ему мучительно захотелось домой. В участке становилось как-то совсем неуютно, кроме того, он чувствовал, что сделал все от себя зависящее, чтобы помочь расследованию, и был слишком измотан, чтобы продолжать.

– Этот парень прямо взъелся на меня, – поведал Том Гази, когда за ними закрылась дверь лифта. – Не знаю, какая муха его укусила, но он меня напугал. Он почему-то очень, очень на меня разозлился.

Детектив вместо ответа лишь неопределенно кивнул, и Тома это обнадежило. Ему не терпелось вернуться в убойный отдел, к отцу и к детективам, которые весь день были с ним обходительны и любезны, а главное, подальше от этого маньяка с полиграфом. В глазах у него все еще стояли слезы, и все его лицо было от них мокрым. Он решил, что ведет себя слишком по-детски, и, вытирая лицо рукавом, попытался взять себя в руки.

– Сюда. – Гази жестом пригласил Тома в маленькую комнатку с окном, небольшим столом и двумя стульями.

Помещение напоминало кабинет, но, как Том ни присматривался, не нашел ни одной чьей бы то ни было личной вещи. Комнатка была такой крошечной, что несмотря на окно без штор и зеркало на стене вызывала легкую клаустрофобию. Том обернулся через плечо, выглядывая снаружи отца, но стоявший в дверях Гази заслонял ему обзор, так что он просто зашел в комнату и сел на жесткий металлический стул.

– Я так понял, с тестом на полиграфе возникли трудности, – произнес сержант.

– Ну, видимо, да, – начал Том. – Может, поэтому тот парень внизу так разозлился. Не знаю, что пошло не так, но я постоянно засыпал во время…

– Так, ладно, в задницу это все, – перебил его Гази. – Какого хрена ты сотворил с этими девочками, ты, говнюк мелкий?

Том поперхнулся остатком фразы, забыв даже закрыть рот. На пару секунд в комнатке воцарилась тишина.

– Я… Ничего я с ними не творил. Они мои двоюродные сестры… – заикаясь, проговорил он.

Гази это явно не понравилось. Он ударил по столу ладонями и вскочил со стула. Лицо у него покраснело, на лбу явственно проступила пульсирующая жилка. Как он быстро взбесился, недоумевал Том. Сержанта будто подменили – он даже внешне стал выглядеть иначе. Теперь он казался огромным и страшным и словно пылал изнутри от ярости.

– Хватит строить из себя невинного мальчика! – орал он. – Никто здесь на это не купится. Ты лжешь и сам прекрасно об этом знаешь, так что кончай придуриваться, ты, больной урод!

Гази успел обойти стол и теперь кричал Тому прямо в ухо. У Тома и прежде были проблемы с ушами. Однажды у него лопались барабанные перепонки, поэтому он съежился на стуле, отстраняясь от сержанта. Слезы текли по его лицу сплошным потоком, но он их уже не чувствовал. Скользнув взглядом по дергающемуся, искаженному злобой лицу сержанта, Том отвернулся и стал смотреть в окно. Снаружи светило солнце. Сквозь пелену слез Том ловил глазами солнечные блики, отражавшиеся от стекол и хромированного покрытия проезжавших мимо машин. Как бы ему хотелось быть сейчас в одной из них вместе с Джулией.

– Я этого не делал, – сбивчиво повторял он сквозь слезы. – Я бы никогда такого не сделал.

Вскоре Том перестал слышать Гази. Крик детектива над ухом превратился в пожарную сирену – оглушительную и бьющую по ушам, но абсолютно бессодержательную. Том был измучен, ему было горько и страшно, и он, как заведенный, повторял:

– Я этого не делал, я этого не делал, я этого не делал…



Ближе к ужину Кэй объявила дочерям, что пора возвращаться к бабушке с дедушкой, но столкнулась с их предсказуемым протестом.

– Мы хотим остаться с Джейми и остальными, – взмолилась Тинк.

Но мать была непреклонна:

– Бабушка Полли и дедушка Арт тоже волнуются. Несправедливо бросать их одних в такое время.

Девочки понуро кивнули: их желания отступили перед чувством вины – спасибо католическому воспитанию.

– Может, попозже еще вернемся, – добавила Кэй. – Кроме того, нам надо кое о чем поговорить.

Покинуть дом Джинны оказалось нелегко – у Кэй ушло почти полчаса, чтобы вытащить дочерей на улицу. Они по нескольку раз обнялись и перецеловались со всеми, кто оставался, и пообещали вернуться, как только смогут. Была очередь Кэти сидеть на переднем сиденье, и Тинк впервые на памяти Кэй ни словом не возразила, открыла заднюю дверь и тихо забралась в машину. Кэй задним ходом выбралась на улицу, глубоко вздохнула, переключила передачу и медленно покатила к дому своих родителей. Дорога занимала минут пять, но Кэй не спешила – ей нужно было поговорить с дочерями с глазу на глаз. Едва она открыла рот, как Тинк вытянулась с заднего сиденья вперед, насколько позволял ремень безопасности.

– Итак, слушайте. Ситуация такова: недавно звонил ваш отец и сказал, что Тома попросили пройти тест на полиграфе, то есть на детекторе лжи.

Кэти полагала, что хуже ей сегодня уже не будет, но при этих словах вцепилась в переднюю панель – у нее закружилась голова.

– Зачем им это? – не поняла Тинк.

– Я сама точно не знаю, но, по словам папы, их скоро должны отпустить домой. Полицейские сказали, что после полиграфа с Томом сегодня больше ничего не будут делать, так что, скорее всего, они вернутся после ужина. Но мы решили перестраховаться – Шейла связалась с адвокатом, мистером Фрэнком Фаббри. Я думаю, мы наймем его, чтобы он представлял интересы Тома.

– Адвокат? – недоуменно спросила Кэти. – Зачем ему адвокат? Он же не сделал ничего плохого. Это какая-то бессмыслица.

– А может, они считают, что сделал, – сказала Тинк и, махнув рукой на безопасность, отстегнула ремень и просунула голову между сиденьями матери и Кэти. – Но они же так не считают, мам? Этого же не может быть!

Кэй качнула головой, но ничего не ответила. Она не имеет права плакать на виду у дочерей, она должна быть сильной.

– Господи, мам! – ахнула Кэти. – Считают, да?

Кэй снова качнула головой. Ком в горле мешал ей говорить. Девочки заплакали. Тинк откинулась на заднее сиденье. Кэй прибавила скорость – теперь ей хотелось побыстрее добраться до дома, припарковать машину и обнять дочерей.

– Все будет хорошо, – удалось выдавить ей.

Но Тинк с Кэти за сегодня уже не раз слышали эти слова и перестали им верить. Ничем хорошим даже не пахло. На самом деле мало что на свете могло быть хуже того, что случилось. Джулия и Робин пропали, и шансы на то, что они вернутся, таяли с каждым часом, с каждой минутой. Вдобавок выяснилось, что Том проходит в полицейском участке тест на полиграфе, а мама говорила что-то про адвоката. Ничего хорошего ждать не приходилось.

– Мам, останови, – тихо попросила Тинк. – Кажется, меня сейчас опять вырвет.



Джин сидел за столом в соседнем с убойным отделом офисе. Напротив него устроился старший из дежуривших в тот день офицеров, лейтенант Стивен Джейкобсмейер. Он пригласил к себе Джина, пока Том проходил тест на полиграфе. Джин сидел с прямой спиной, положив руки на колени, и важно кивал в ответ на слова Джейкобсмейера.

– Это просто, ну… Это невозможно, мистер Камминс. Это какая-то фантастика, так не бывает. С моста вашему сыну пришлось бы падать с высоты девяносто футов. Девяносто. Футов. Мистер Камминс. Полагаю, мне не обязательно говорить вам, что он не мог упасть с такой высоты и не получить более серьезных травм. Кроме того, парни из береговой охраны сказали нам, что скорость течения на этом участке реки не может быть меньше пяти узлов. Вы же служили во флоте – прикиньте сами. Он просто физически не мог выжить в таких обстоятельствах. Кстати, в береговой охране нам также сказали, что течение в том месте направлено в сторону берега Иллинойса. А ваш сын утверждает, что выплыл на другой берег.

На лице Джина застыла маска недоверия, и только ноздри, пока лейтенант сыпал перед ним фактами, раздувались все шире. Он всегда соображал быстро, а по профессии был инженером с ученой степенью. Ему не надо было объяснять, что падение с высоты девяноста футов означает если не верную смерть, то, как минимум, несколько переломов.

– Еще раз подчеркну – мы не подозреваем вашего сына в совершении преступления. Мне не больше вашего верится в то, что он способен на убийство. Но взгляните на факты, мистер Камминс, и вы поймете, что что-то здесь не так. Что-то не складывается. Он не рассказывает нам всей правды.

Джейкобсмейер взял со стола скрепку и откинулся в кресле, наблюдая за Джином, пытавшимся переварить услышанное.

– Во время нашего предыдущего разговора вы упоминали, что когда-то он лгал вам.

Джейкобсмейер многозначительно умолк, ожидая, что Джин самостоятельно продолжит логическую цепочку его рассуждений, но тот в ответ недоуменно поднял на него глаза:

– Лгал про оценки и вечеринки, на которых не было взрослых. Вот о чем я говорил. Все дети иногда врут родителям, когда речь идет о таких вещах. Но тут совершенно другая история. На такое мой сын не способен. Он хороший, честный парень. Я… Я не… – Ему не хватало слов.

– Девяносто футов, мистер Камминс. Просто вдумайтесь в это, – вкрадчиво повторил Джейкобсмейер.

Происходящее начинало раздражать Джина. Ему не нужно было ни во что вдумываться, он и так прекрасно все понимал. Но он слишком хорошо знал Тома, чтобы согласиться с детективом. «Ну и что, что девяносто футов? Разве из этого следует, что мой сын лжец и убийца? Нет». Джин покачал головой.

– Я не понимаю, что вы хотите от меня услышать, – бесцветным голосом произнес он.

– Я хочу, чтобы вы нам помогли, – просительно сказал Джейкобсмейер, наклонившись вперед и поставив локти на болотно-зеленое покрытие стола. – Нам правда очень нужна ваша помощь, мистер Камминс. Нам необходимо докопаться до правды. Если у нас и есть хоть какая-то надежда найти этих девушек или предполагаемых нападавших, то только при наличии точных сведений о том, что произошло ночью на мосту. Возможно, все было именно так, как говорит Том, вплоть до того момента, когда их сбросили с моста. Давайте представим себе, что Том каким-то образом спасся, сумел убежать, и он не знает наверняка, что потом случилось с девушками. Позже, почувствовав себя в безопасности, он устыдился, что бросил своих кузин и не помог им. Он побежал к реке, возможно, даже прыгнул в воду, пытаясь отыскать их. Никого не нашел и выбрался на шоссе, чтобы позвать на помощь, а эту историю сочинил на ходу, чтобы не выглядеть трусом. Не исключено, что все обстоит еще проще: его настолько травмировали события на мосту, что его сознание отключилось и он вообще ничего не помнит, а сказать об этом стесняется. Он должен понять, что нам нужна правда. Правда, какой бы она ни была.

Джин слушал его, не перебивая, но на щеках у него ходили желваки. Уставившись на клетки плиточного пола, он раздумывал над предположением Джейкобсмейера. Лейтенант молчал, откинувшись на спинку кресла и поигрывая скрепкой.

– Он не падал с высоты девяноста футов, мистер Камминс, – наконец снова заговорил он. – И если в этом здании есть человек, способный добиться от него правды, то это вы. Он уважает вас и прислушается к вашим словам. Понятно, что ему сейчас страшно, он физически и морально измотан, но у меня сложилось впечатление, что он действительно хочет нам помочь. Возможно, он не до конца сознает, что, выдумывая какие-то детали в попытках оправдать свои действия, он ставит под угрозу расследование. Чем раньше он расскажет нам, что на самом деле произошло, тем скорее вы сможете забрать его домой, а мы – продолжить расследование. Я полагаю, что в данный момент, вы – наша единственная надежда выяснить, что случилось, и найти этих девушек.

Джин по-прежнему молчал. Ему не нравилось происходящее, и он не доверял этому офицеру. Он был уверен: тот подозревает Тома гораздо сильнее, чем делает вид. Да, его версии произошедшего звучали убедительнее, чем рассказ Тома, но Джину почему-то казалось, что Джейкобсмейер сам не верит в то, что говорит. Похоже, он пытался внушить ему, что он на стороне Тома, заставить расслабиться и принять участие в допросе сына. «Девяносто футов, – думал он. – Возможно, Том и впрямь не все вспомнил или не все рассказал».

Он глянул на Джейкобсмейера, который с непроницаемым лицом терпеливо ждал его ответа. Джин понимал: если он согласится с ними сотрудничать, отношение полицейских к нему изменится и они позволят ему увидеться и поговорить с сыном, а значит, он получит хотя бы частичный контроль над ситуацией. Он твердо решил сделать все, что в его силах, чтобы помочь сыну. Он свел ладони, как при молитве, и опустил их между колен. Глянув на сидящего перед ним человека, считающего его сына убийцей, он ощутил глухой гнев. «Я докажу, что ты ошибаешься», – подумал он, а вслух сказал:

– Я вам помогу.



В уже упомянутой в начале предыдущей главы статье «Принудительное убеждение и изменение мировоззрения» Офше, помимо прочего, пишет:

В ряде нестандартных случаев современные методы полицейского допроса напоминают методы перепрограммирования мышления… Хотя они редко применяются одновременно, для получения ложного признания используют следующие приемы: предъявление ложных подозрений, ведение допроса с применением широко известных методов, игра на психологических слабостях подозреваемого… Тактика, призванная изменить позицию подозреваемого и добиться от него ложного признания, включает в себя приемы, направленные на обострение его чувства вины и дестабилизацию его эмоционального состояния…


Ситуация, в которой находился Том Камминс всю вторую половину дня пятого апреля 1991 года, явно относилась к нестандартным. Что касается психологической уязвимости, обостренной чувством вины и общим эмоциональным расстройством парня, тоскливо глядевшего в окно кабинета, она была колоссальной. Он не спал больше полутора суток, но даже не чувствовал усталости – просто, как только его переставали дергать, голова у него автоматически падала на грудь. Но несмотря на истощение и жестокий душевный раздрай Том оставался непреклонен.

– Я этого не делал, – твердил он, сидя в уже опустевшем помещении.

В 1988 году Офше совместно со своим коллегой доктором Ричардом А. Лео провел исследование для юридического факультета Северо-Западного университета. Оно было опубликовано в журнале Journal of Criminal Law and Criminology под названием «Последствия ложных признаний: ущемление свободы и отступление от принципов правосудия в эпоху применения методов психологического давления при допросах». Вот что он пишет:

Иногда следователи так хотят закрыть дело, что прибегают к использованию психологических методов допроса с целью убедить или принудить подозреваемого сделать заявление, которое позволит его арестовать.


Офше также предупреждает:

Американские полицейские в среднем плохо подготовлены к ведению допросов и плохо представляют себе возможные риски и последствия ложных признаний. Офицеров полиции США редко учат по ряду определяющих признаков распознавать ложное признание, выяснять, что побуждает подозреваемого давать подобные показания, и избегать таких ситуаций. Напротив, ряд авторов методических пособий по полицейским допросам твердо, хоть и безосновательно убеждены в том, что современные психологические методы допросов не способны выбить признательные показания из невиновного человека. Это утверждение категорически противоречит результатам всех исследований в области практики полицейских допросов, поэтому его следует признать не только ошибочным, но и крайне опасным.


К концу дня пятого апреля полицейское отделение Сент-Луиса уже было в фокусе пристального внимания общественности, и офицерам явно не терпелось поскорее закрыть дело. Две молодые талантливые девушки пропали без вести, а полиция все еще не сделала ни одного заявления по поводу нападавших, мало того, она даже не нашла тел жертв. Пресса охотно подхватила невероятный рассказ Тома о четырех жестоких насильниках и убийцах; шумиха вокруг происшествия достигла поистине небывалых для Сент-Луиса масштабов и продолжала нарастать. Медиа представили Джулию и Робин практически великомученицами. Вся ситуация начинала напоминать какой-то нездоровый цирк с городской полицией на арене. Публика смотрела на них и требовала ответов.

В крошечный кабинет, где сидел Том, Гази вернулся с еще одним детективом. Его звали Кристофер Паппас, хотя Том не помнил, откуда он это узнал. Вряд ли тот учтиво представился – вероятно, Том просто слышал, как Гази называл его по имени.

– Ну что, готов говорить правду? – спросил Гази.

Том кивнул. Гази встал по другую сторону маленького стола, упираясь в него костяшками пальцев и нависнув над парнем. Паппас занял позицию позади Тома и взялся руками за спинку его стула. Том подался вперед.

– Хорошо. Итак, ты падал с моста или нет? – тихо начал Гази.

Том сглотнул и осторожно кивнул.

– Да твою же мать! – заорал Гази, второй раз за день ударив руками по столу. – Не было этого! Не мог ты оттуда упасть! Мы точно знаем, что ты лжешь. Ты только запутываешь дело. В береговой охране сказали, что ты не мог выплыть на берег округа Миссури.

Внезапно голос подал Паппас:

– Спорим, ты не знаешь, что на том участке реки полно водозаборных труб. Знал бы – придумал бы сказочку поубедительнее. Если бы ты упал с моста, как ты говоришь, тебя бы просто засосало в одну из них. Без вариантов.

Том вздрогнул: Паппас говорил ему прямо в ухо. Но он хотя бы не орал.

– Послушайте, я уже рассказал вам, как все было, я не знаю, что еще…

– Заткнись, – перебил его Гази. – Заткни, на хрен, варежку, говна ты кусок.

– Я хочу увидеть отца, – заявил Том.

Гази захохотал. Слова Тома его развеселили.

– Ой, мальчик хочет к папочке? Как мило, – насмешливо произнес Гази карикатурно высоким противным голосом. – Боюсь, папочка тебя не спасет, малыш. Ты по уши в дерьме, родной. Мы знаем, что ты сделал, и если ты сейчас же не скажешь правду, то не увидишься ни с папочкой, ни с кем другим из твоей сраной семейки.

Том подавил всхлип и молча потряс головой. Гази указал напарнику на дверь, и детективы вышли, оставив Тома в одиночестве. Вскоре Паппас вернулся, но уже не с Гази, а с Джейкобсмейером. Паппас занял прежнюю позицию позади Тома, а Джейкобсмейер присел на край столешницы, театральным жестом бросив на стол папку с бумагами, и наклонился к самому лицу Тома.

– Угадай с трех раз, кто пришел, – произнес он.

Том стремительно перебирал в голове варианты, надеясь на лучшее. Кто пришел? Джулия и Робин? Отец?

Джейкобсмейер улыбнулся:

– Помнишь тех четверых парней с моста, которые, если верить тебе, изнасиловали и убили твоих двоюродных сестер? Ну так вот – у нас джекпот! Мы нашли двоих из них. Конечно, их версия событий малость отличается от твоей, а их, напоминаю, двое. А ты один. Если дойдет до очной ставки, их слово против твоего, это придется учесть. Не говоря уже о том, что твоя версия событий абсолютно неправдоподобна, потому что так просто не бывает. А ну-ка встань на секунду, сынок.

Сердце как будто прыгало у Тома в груди, то ударяясь о ребра, то грозя вылететь прямо изо рта. Пульс участился настолько, что он ощущал его кожей по всему телу. Он кое-как поднялся со стула, едва совладав с дрожащими коленями.

– Видишь зеркало? – Джейкобсмейер указал на стену позади Тома. – Это не совсем зеркало. Изволь встать прямо и дать этим славным молодым людям с той стороны получше тебя рассмотреть.

– То есть вы их нашли? Они… Они…

– Да, мы их нашли. Они стоят прямо за этим стеклом. Они уже рассказали нам, как все было на самом деле. Мы знаем, что это ты убил тех двух девушек, больной ублюдок. Так что подойди к зеркалу и дай им на тебя поглядеть.

Стопы Тома буквально приросли к полу. Он нервно дергался, отказываясь приближаться к зеркалу.

– Да ты не переживай, добраться до тебя они оттуда не смогут. Хотя в том случае, если ты продолжишь упираться и не расскажешь нам правду, мы отпустим тебя домой, но я не смогу поручиться, что они не будут ждать тебя у выхода. И, честно говоря, я вполне могу их понять. Они считают тебя больным ублюдком – я считаю тебя больным ублюдком. Единственная разница между ними и мной заключается в том, что я не могу ничего с тобой сделать, поскольку я офицер полиции, да еще и при исполнении.

– Вы не можете просто так их отпустить! – взорвался Том. – Если они здесь, вы не имеете права их отпускать, вы должны мне поверить! Они изнасиловали моих сестер!

Том, сотрясаясь всем телом, встал перед зеркалом. Джейкобсмейер скучающе закатил глаза. Они заставили его повернуться к зеркалу левым и правым боком, после чего разрешили сесть обратно на стул. На самом деле с другой стороны зеркала никого не было – Клемонс, Ричардсон, Грей и Уинфри все еще были на свободе; никто их не искал, и они преспокойно занимались своими делами.

– Ну что, храбрец ты наш? Правду говорить будем? – поинтересовался Джейкобсмейер, глядя на Тома, тщетно пытавшегося унять дрожь.

Том кивнул.

– Ну хорошо. Вот лично мое видение ситуации, – начал Джейкобсмейер, открывая лежащую на столе папку. – Ты отправился на этот мост ночью, потому что хотел трахнуть Джулию, так?

– Нет, – ответил Том, но Джейкобсмейер продолжал, будто не слыша его.

– Ты отправился на мост, чтобы трахнуть Джулию, она отказалась, и началась потасовка. По словам двух свидетелей, – Джейкобсмейер широко повел рукой в сторону зеркала на стене, – Джулия упала с моста, а Робин прыгнула за ней, пытаясь ее спасти.

– Нет. Нет, ничего подобного, – возразил Том. – Они лгут, это они…

– Ты не собирался сталкивать Джулию с моста, это вышло случайно, и ты запаниковал, – Джейкобсмейер повысил голос, чтобы заглушить протест Тома.

Том продолжал трясти головой и бормотать возражения, а Джейкобсмейер излагал все более и более извращенные версии событий, согласно которым Том был повинен в смерти двоюродных сестер. В конце концов детектив взбесился и швырнул свою папку на пол.

– Знаешь что? Мы вообще-то пытаемся тебе помочь! Только из этого ничего не выйдет, если ты и дальше будешь отказываться сотрудничать, – прикрикнул он, глядя на Тома с отвращением. – Тошнит уже от тебя, – добавил он и буквально вылетел из комнаты.



На Фэйр-Эйкрес-Роуд собирались ужинать, хотя есть никому не хотелось, особенно Тинк. Бабушка Полли изо всех сил старалась поддержать близких и, как обычно, выражала это попытками их накормить. В проеме ярко освещенной кухни показалась ее хрупкая фигурка – она заглядывала в полутемную столовую, где за столом сидела, подпирая рукой голову, Кэй. Дочь пыталась честно рассказать матери о событиях второй половины дня, но путалась в их последовательности. И неудивительно: после того как ее разбудили в пять утра, все дальнейшее сплелось у нее в голове в один фантасмагорический клубок. Бабушка Полли вытерла руки о чистый фартук и подошла обнять дочь.

– Может, приготовим ребятам ужин? – предложила она. – Им надо поесть.

Кэй слабо улыбнулась в ответ:

– Хорошая мысль. Слушай, мам, ты, пожалуйста, не обижайся, но, может, ужин приготовлю я? Девочки обожают твою стряпню, но им сейчас совсем худо, а я хочу создать хотя бы видимость нормальности. Приготовлю что-нибудь простое – может, их желудки поверят, что жизнь продолжается. Их обеих сегодня тошнило, а Тинк вообще с утра ничего не ела.

– Конечно, куколка моя, – ответила бабушка Полли, сжимая руки дочери в своих ладонях. – Делай, как считаешь нужным. Только разреши мне тебе помочь!

– Спасибо, мам.

Кэй вышла в гостиную, где сидели, прилипнув к телевизору, ее отец и дочери. Недавно приехали два ее брата, которые со всем возможным тактом старались хоть чуть-чуть развеять мрачную обстановку в доме. Об их семейной трагедии сообщали в каждом часовом выпуске теленовостей с анонсом: «Подробный репортаж в прямом эфире смотрите в шесть часов вечера». Кэй бросила взгляд на часы – до шести оставалось пять минут. Жители всего Сент-Луиса затаили дыхание в ожидании передачи. Она села на синий велюровый диван между дочками, чтобы до начала выпуска, от которого не приходилось ждать ничего хорошего, перекинуться с ними парой слов.

– Сегодня ужин готовлю я, – сказала она. – Есть пожелания, девочки?

Кэти в ответ пожала плечами; Тинк не отреагировала никак.

– Тинк?

Та лишь покачала головой.

– Дорогая, надо хоть немного поесть. У тебя за весь день маковой росинки во рту не было.

– Не могу, – тихо ответила дочь. – Я не голодна.

– Сделаю все, что захочешь, обещаю – только скажи что.

Тинк снова покачала головой.

– Не могу, – повторила она. – Опять вырвет.

– Как насчет хот-догов? Блинов? Может, мороженое? Что угодно, милая, – взмолилась Кэй, ласково убирая дочери волосы со лба.

В глазах у той стояли слезы, но ей удалось не расплакаться.

– Ладно, мам, я попробую, – наконец сдалась она. – Все равно что.

Ничего принципиально нового в новостях не сообщили – пресса не располагала почти никакой информацией. Кто-то из местных корреспондентов умудрился раздобыть фотографии девушек, которые показали в самом начале репортажа, перепутав имена, – под фотографией Робин стояло имя Джулии, а под фотографией Джулии – имя Робин. Комментировать подобную неряшливость не хотелось, но Тинк не сдержалась:

– Могли бы хоть имена проверить. Если уж считают себя вправе вторгаться в нашу жизнь, донимают Джейми и выставляют всю семью на обозрение, могли хотя бы не перепутать Джулию и Робин.

Никто не стал с ней спорить. Бабушка Полли досадливо поцокала языком, осуждая ошибку журналистов, а Кэй погладила Тинк по голове.

– Ужас, – добавил дедушка Арт.

Кэти тихонько выскользнула из комнаты – ее снова рвало.

Брат Кэй и главный шутник в семье, Скип, последовал за Кэти до ванной. Дождавшись, пока стихнут конвульсии племянницы, он громко постучал в запертую дверь:

– Ты не смывай пока – чего зря воду тратить? Твоя мама готовит, так что скоро все там будет – оставь как есть.

Как ни странно, это сработало. По лицу Кэти текли слезы, но от смеха, в котором все сейчас так отчаянно нуждались.

– Давайте вырубим эту хрень? – предложила Тинк уже более спокойным голосом.

Дедушка Арт поднялся со своего кресла и выключил телевизор:

– Да, давайте лучше ужинать.



Джина Камминса ввели в комнату, где за очередным пустым столом сидел, дрожа, его сын. Джин уже пожалел, что согласился участвовать в этом цирке, но держал себя в руках. Он знал, что Том физически неспособен причинить зло кому бы то ни было, в особенности Джулии и Робин. Да, он врал родителям в детстве; да, были веские основания предполагать, что он рассказал полиции не всю правду. Но какой бы ни была эта правда, Джин ни на миг не усомнился в непричастности Тома к преступлению. Он хотел добиться от сына полностью правдивого рассказа и доказать Джейкобсмейеру и остальным полицейским, что, несмотря на страх, сумятицу в мыслях и чувство вины и стыда, он не убийца.

Джин опустился на стул рядом с сыном, и они посмотрели друг другу в глаза. Наступило неловкое молчание, усугублявшееся присутствием в помещении детективов. Как хотелось Джину хотя бы на минуту остаться с сыном наедине и обнять его! В широко раскрытых глазах Тома блестели слезы, по щекам пролегли красные полосы, но выглядел он достаточно собранным. Он явно обрадовался отцу. Джин сделал глубокий вдох и быстро заговорил:

– Том, у нас серьезная проблема. Я знаю, в прошлом мы не особо ладили. Ты привирал, когда был меньше, а я был к тебе слишком суров. Но за последние пару лет все изменилось. То было обычное ребячество, и, как я и ожидал, ты его перерос. Ты взял свою жизнь в свои руки, и мы все безумно тобой гордимся – твоя мама, твои сестры и я. Поэтому я хочу, чтобы ты знал: что бы ни произошло ночью на мосту – ты можешь рассказать мне все. Я знаю, что ты никогда никому не причинил бы намеренного вреда.

Примерно посередине этого монолога Том отвел глаза и задышал часто и коротко. Он переводил взгляд с одного детектива на другого; его веки задрожали, а щеки еще больше покраснели. Губы растянулись в тонкую линию; он буквально лишился дара речи. Не будь его желудок пуст, его сейчас вывернуло бы. Родной отец ему не верит! Его словно покинул рассудок. Он издал глубокий утробный звук, больше похожий на звериный вой; детективы и даже Джин не сразу поняли, что этот вой идет из груди Тома, поднимаясь откуда-то снизу и нарастая. В нем было столько горести, что у Джина сжалось сердце. Он обнял сына, но тот все выл и не мог остановиться.

– Сынок, послушай меня, – сказал Джин Тому на ухо, но достаточно громко, чтобы перекрыть этот вой. – Все хорошо. Что бы ни случилось, сейчас все хорошо. Просто расскажи мне. Тебе нечего стыдиться.

Но у Тома уже началась истерика, так что он не смог бы ничего рассказать, даже если бы было что рассказывать. Язык у него будто распух. На миг умолкнув, чтобы сделать вдох, он вместе с воздухом втянул через нос и рот поток катившихся по щекам слез. Еще несколько минут Том пытался совладать с собой. Наконец, выплакав большую часть слез, он задышал ровнее и, вытирая рукавом лицо, проговорил так, чтобы его слышали все в комнате:

– Я рассказал вам правду. Господи боже, почему мне никто не верит?

В его голосе звучало неприкрытое отчаяние. Руки он сцепил на животе, будто стараясь унять рвотные спазмы. Джин в безуспешной попытке успокоить сына обнял его, но Том продолжал раскачиваться взад-вперед на стуле. В комнате повисла тишина. Тогда Джин быстро перечислил факты, которые сообщил ему Джейкобсмейер и на основании которых детективы сомневались в его показаниях.

– От моста до реки девяносто футов, сын. Ты не мог упасть с такой высоты и остаться в живых. Это невозможно, – мягко произнес он.

Том тупо тряс головой:

– Не знаю, что вам еще сказать. Не знаю. Все так и было.

И он снова зарыдал.



В уже упомянутом методическом пособии для полиции «Допрос в уголовном деле и признание подозреваемого» говорится:

Обман и уловки являются неотъемлемой частью полицейского допроса. Они никак не влияют на вероятность ложного признания.


В этой методичке, по которой офицеры полиции учатся допрашивать подозреваемых, подчеркивается, что Верховный суд США признал законным использование обмана и уловок при допросах. В тексте приводится ряд примеров, когда обманутые подозреваемые давали правдивые признательные показания. Более того, авторы пособия призывают офицеров полиции активнее прибегать к обману подозреваемых, отбросив то, что сами именуют «приличиями».

Во второй половине дня пятого апреля 1991 года Джину Камминсу очень пригодились бы эти нехитрые знания. Он был образованным и умным человеком и, по его собственным словам, в данной ситуации относился к полиции с долей здорового скепсиса, но он не читал методичку «Допрос в уголовном деле и признание подозреваемого». Он понятия не имел, что полиция способна прибегнуть к откровенному вранью, и даже не знал, что это считается законным. Он не был готов к тому, что, пока его сына терзают в соседнем помещении, он будет сидеть в кабинете Джейкобсмейера и вежливо выслушивать ложь, которую ему скармливает лейтенант.

Том Камминс не падал со Старого моста Чейн-оф-Рокс с высоты девяносто футов. Он упал примерно с пятидесяти.

Глава девятая

Худший во всем расследовании момент наступил для Тома, когда в допросную вошел его отец и попросил рассказать правду. До этого, как бы на него ни кричали, как бы его ни оскорбляли, Том верил, что родные помогут распутать этот чудовищный клубок недоразумений. Очевидно, произошла ошибка – гигантская, космического масштаба ошибка.

Убедившись, что ему не верит родной отец, Том потерял всякую надежду. Пока он плакал, Джина оторвали от него и выставили за дверь, и он снова остался наедине с Джейкобсмейером и Паппасом. Ему стало безразлично, что с ним будет дальше, – хуже было некуда. Его не волновал ни арест, ни судебный приговор. Джейкобсмейер намекнул ему, что лучше признаться, чем угодить на электрический стул, но Том пропустил его слова мимо ушей. Электрический стул его не пугал – все самое плохое уже случилось. Он хотел одного – чтобы его оставили в покое, дали выплакаться и поспать.

– Ну-ка, давай еще раз, – произнес Джейкобсмейер, садясь на стул напротив Тома. – Вот как все было.

Джейкобсмейер снова принялся излагать свои сценарии происшедшего. Том мотал головой, но без прежней горячности. Его возражения звучали все тише, слабее и безучастнее, и Джейкобсмейер это почувствовал.

– Когда Робин прыгнула в реку спасать Джулию, ты перепугался, побежал к берегу и сам прыгнул следом, пытаясь их отыскать. Не найдя их, ты отправился за помощью, остановил дальнобойщика и попросил позвонить в полицию. Так все было? – подытожил лейтенант.

Том закатил глаза и глубоко, протяжно выдохнул.

– Знаете что… – Он говорил медленно; ощущение полной безысходности придало ему мужества. – Верьте, во что хотите. Я рассказал вам правду. Если вам больше нравится ваша версия – пускай. На здоровье. Почему нет? Так все и было.

Признание.

– Бинго! – произнес Джейкобсмейер, глядя на стоявшего за спиной у Тома Паппаса. – У нас есть признание.

Детективы торопливо покинули комнату, а Том, впервые за весь день оставшись в одиночестве, не заснул. Он пытался осмыслить, что только что произошло, но единственным чувством, которое он испытал, было облегчение. Страх ушел – для него больше не было места. Его не пугало слово «признание» – он ничего не подписывал, и диктофона столе не было. Не говоря уже о том, что слово «признание» он произнес в порыве язвительного сарказма. Да уж, сарказм вышел на славу. «Робин бы точно оценила», – подумал он и усмехнулся. Он все еще нервно хихикал, когда дверь открылась и в проеме появился Паппас.

– Пошли, – сказал он.

Паппас повел Тома по нижнему этажу полицейского участка, через ярко освещенную подземную парковку. Всего час назад Тома от одной мысли оказаться наедине с грозным Паппасом охватил бы ужас. Но сейчас он чувствовал себя в безопасности – из отчаяния родилась уверенность. Офицер не орал на него, даже не смотрел в его сторону – просто шел рядом, почти как нормальный цивилизованный человек.

– Куда идем? – с новообретенным мужеством в голосе спросил Том.

– В студию видеозаписи, – ответил Паппас, уже не так грубо и резко, как прежде. – Будем записывать твое признание.

От перспективы быстро закрыть дело весь его гнев на этого парня как будто улетучился. Считая его убийцей, он ненавидел его гораздо меньше, чем когда считал его лжецом. Том не горел желанием вызывать злость этого человека, а потому в ответ лишь поднял брови и кивнул. Он намеревался дождаться начала записи и снова заявить о своей невиновности. Наконец они подошли к двери на другой стороне парковки. Паппас пропустил Тома вперед. Они очутились в длинном коридоре с линолеумом на полу и бессчетным количеством закрытых дверей по сторонам. Паппас подвел Тома к одной из них и дернул ручку. Дверь была закрыта на ключ.

– Твою мать, – выругался он. – Техник еще не пришел. Ладно, подождем здесь.

Он повернулся и повел Тома к открытой двери в самом конце коридора. Там стояло несколько торговых автоматов с едой и газировкой, а также длинный стол с двумя скамьями. Том опустился на одну из них, а Паппас принялся скармливать одному из автоматов четвертаки.

– Будешь? – спросил он Тома через плечо.

– Конечно.

Паппас поставил на стол перед Томом холодную банку с газировкой и открыл свою, садясь напротив парня.

– Сигарету? – спросил он.

– Давай.

Это была первая сигарета Тома за весь день, и она помогла ему расслабиться намного действеннее, чем он мог предположить. В свободной руке он держал банку с кока-колой и между затяжками прихлебывал из нее. Сидевший напротив Паппас выглядел почти задумчивым, хотя Том сомневался, что этот человек способен о чем-либо задумываться.

– Так что за хрень случилась там, на мосту? – тихо поинтересовался Паппас.

Том поразился спокойному тону детектива – того словно ничуть не волновало происшедшее. Том покачал головой и, делая очередную затяжку, криво усмехнулся. Впервые за весь день он чувствовал, что контролирует ситуацию.

– Знаешь, – произнес Том твердым четким голосом. – Вот придет этот ваш техник, включит запись, тогда и скажу, что там случилось.

– Скажи мне, – напирал Паппас с упрямством подростка, с которым не хотят делиться свежими сплетнями. – Что там случилось?

– Ладно, – кивнул Том, допивая колу. – Хочешь знать, что случилось? Я тебе скажу. Вы, ребята, облажались по полной. Вы взяли не того парня, а четверо убийц разгуливают на свободе – вот, мать твою, что случилось. Я не буду ничего записывать ни на какое видео и ни на какие вопросы отвечать тоже больше не буду, поскольку имею право не свидетельствовать против себя.

Том затушил окурок в стоящей на столе маленькой пепельнице из зеленого пластика. Он старался не смотреть на Паппаса, но, даже не видя его реакции, понимал, что все сделал правильно. Наконец-то ему хватило смелости высказать все, что он хотел. Паппас кивнул и снова задумался.

– Ладно, – без выражения произнес он. – В таком случае ждать здесь смысла нет. Вернемся наверх, а там посмотрим, что делать дальше.



После вечернего звонка Джина и его рассказа о неудачных результатах теста на полиграфе Кэй отправилась в комнату родителей, где провела полчаса за тихим телефонным разговором с кем-то еще. Тинк и Кэти подслушивали под дверью, но не смогли разобрать ни слова, как ни напрягали слух. Дедушка Арт то и дело отгонял их от двери, но через пару минут они возвращались на свои позиции. Первым делом Кэй позвонила Шейле, все еще остававшейся у Джинны. Та, видимо, ждала у телефона.

– Так, я обо всем договорилась, – деловито начала Шейла. – Он пока не в курсе деталей, но ждет твоего звонка. Его зовут Фрэнк Фаббри.

Кэй поблагодарила ее, нацарапала на бумажке номер адвоката и повесила трубку. Второй звонок она сделала адвокату по уголовным делам Фрэнку Фаббри. Тот говорил сочувственно, но, как и Шейла, быстро и по делу. Стоило Кэй представиться, и он тут же засыпал ее вопросами. Кэй отвечала как могла.

– То есть вы хотите сказать, что он целый день торчит в полицейском участке и отвечает на вопросы следователей в отсутствие адвоката? – почти гневно спросил он.

– Да, – ответила Кэй. – Он настаивал, что хочет помочь следствию.

– Черт, – выругался Фаббри и принялся диктовать Кэй подробные инструкции. – Сейчас вы должны сделать следующее. Позвоните мужу в участок, скажите, чтобы шел к дежурному по отделению и сказал: «Все, хватит. Я забираю сына, мы уходим». Пусть дословно запишет ответ офицера, а потом перезвонит и передаст вам. Вы перезвоните мне.

Кэй слушала указания адвоката с нарастающим страхом, но именно этот страх придал ей сил. Теперь она получила четкое и ясное задание. Наконец она по-настоящему поможет сыну. Только материнский инстинкт, требовавший во всем поддерживать Тома, не позволял ей немедленно отправиться в полицию и закатить там скандал. Ей очень не понравилось, когда утром на мосту ее отодвинули в сторону. Одни ее утешали, другие игнорировали, но о деле с уважением говорили исключительно с ее мужем. «Они гордятся своим сексизмом едва ли не больше, чем бляхами», – подумала она. Но теперь, когда они обвинили ее сына в преступлении, ее материнское сердце преисполнилось гнева, который придал ей сил и решительности. Она глубоко вдохнула и набрала номер таксофона, который продиктовал ей Джин, – пользоваться телефоном в кабинете убойного отдела ему больше не разрешали. Джин снял трубку на первом же звонке.

– Слушай меня. Сейчас ты пойдешь к дежурному по отделению и заявишь, что вы с Томом уходите. Запиши его ответ дословно, а потом перезвони мне, – проинструктировала мужа Кэй.

Она повесила трубку и принялась ждать. Несколько минут спустя телефон зазвонил; Джин говорил еще более убитым, чем прежде, голосом:

– Записываешь?

Кэй подтвердила, держа ручку над небольшим блокнотом, лежащим на колене.

– Он сказал: «Вы можете идти куда угодно, но Том останется здесь», – зачитал Джин из собственного блокнота, которым еще днем успел где-то разжиться. Голос его заметно дрожал, и он попытался скрыть дрожь, закашлявшись. – Я в принципе ждал чего-то в этом роде, но…

Кэй прикусила губу и, собрав все свое мужество, сказала:

– Все в порядке. Мы были к этому готовы. Я свяжусь с Фаббри и сразу тебе перезвоню.

На этот раз Кэй набирала номер еще быстрее. Нажимая на кнопки, она заметила, что у нее трясутся руки. Она попыталась унять дрожь, но безуспешно – ее буквально колотило от страха и прилива адреналина.

– Они сказали, что не отпустят Тома, – выпалила она в трубку, даже не поздоровавшись.

– Хорошо, я уже еду туда. Перезвоните мужу и скажите, чтобы вернулся к дежурному и заявил, что вы нашли для своего сына адвоката и что его зовут Фрэнк Фаббри. Пусть потребует немедленно прекратить допросы и снова дословно запишет ответ дежурного. Кэй, ваш сын сейчас в таком состоянии, что даже папе римскому ничего путного не расскажет, – сказал Фаббри.

Кэй глянула на стоявшие на отцовской тумбочке часы и быстро подсчитала в уме: Том был на ногах не меньше полутора суток.

– Следующие несколько часов вам придется туго, – продолжал Фаббри. – Полиция не хочет отпускать Тома, но они исчерпали лимит времени, в течение которого имеют право задерживать его без ареста, так что, по всей видимости, его арестуют. Вероятнее всего, по обвинению в двойном тяжком убийстве первой степени. Впрочем, у меня такое впечатление, что им пока не на что опереться. Отчасти они захотят арестовать его из-за нас. Но мы должны немедленно прекратить любые их попытки получить от вашего сына какие-либо показания. Так что никакой паники. Мне нужно как можно скорее добраться до участка – я перезвоню вам, как только увижусь с вашим сыном. И передайте все, что я вам сказал, вашему мужу.

Кэй кивнула, тщетно пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

– Спасибо вам. – Ничего лучше она сейчас придумать не могла.

Она позвонила Джину, передала ему очередные инструкции адвоката и попросила сразу же перезвонить ей. Он так и сделал, и в его голосе звучало некоторое облегчение.

– Ну, что он сказал? – спросила Кэй.

– Я все ему передал, как ты просила: что мы нашли для Тома адвоката и что его зовут Фрэнк Фаббри. Дословно дежурный ответил: «Твою мать, только не он». Видимо, с адвокатом вы не прогадали – его тут, кажется, знают.

– Джин, послушай, Фаббри сказал кое-что еще, – перебила мужа Кэй. – Он кое о чем предупредил. Настаивая на прекращении допросов, мы как бы вынуждаем их арестовать Тома. Фаббри сказал, что, скорее всего, его арестуют по обвинению в двойном тяжком убийстве первой степени.

Джин молчал. Что-то его отвлекло.

– Джин? – позвала Кэй. – Джин!

Тот не отвечал, зато Кэй услышала чужие голоса и приближающийся звук шагов. Незнакомый ей низкий голос сказал что-то, чего она не расслышала, и Джин ответил: «Да?» Затем низкий голос произнес уже четче: «Ваш сын арестован по обвинению в двойном тяжком убийстве Джулии и Робин Керри первой степени».

Судя по стуку, Джин выронил трубку. Кэй охватила паника. Она несколько раз прокричала в трубку его имя. Потерявшие терпение Тинк и Кэти распахнули дверь и вбежали в спальню на испуганный голос матери. Они стояли, держась одна за другую, в дверном проеме, но ближе не подходили. Мать их не замечала. В ее глазах метался ужас; она мерила шагами комнату, крича в трубку имя отца. Примерно полминуты спустя на том конце послышался глухой голос Джина.

– Я перезвоню, – всхлипнув, сказал он.

Кэй даже не успела ответить мужу – из трубки раздавались гудки.