Лучше. Я не знаю такого слова.

– Если уж на то пошло, мой поступок был криком о помощи, разве не так?

Еще один лагерь. Детский дом. Еще одна тюрьма. Весь мир тюрьма. Но кто они такие, чтобы понять, что запечатали в подвале зверя. Все документы, которые могли бы подтвердить связь моей семьи со смертями нацистских ублюдков, этих монстров, которые именовали себя учеными, надежно спрятаны. Часть сожжена.

«Хладнокровное убийство нельзя назвать криком о помощи, это признак психоза». Но я этого не сказала.

Фамилии я повторяю перед сном. Каждый божий день.

– Все мы порой находимся в тисках каких-то эмоций, – сказала я ему. – Ты испытывал ревность.

Когда я выберусь отсюда, когда смогу принимать решения относительно своей жизни, я найду каждого из них. Всех их детей. Внуков. Всех, кто определяет смысл их жизни. Всех, кто забрал у моей семьи само понятие счастья. И у миллионов других семей. Всех тех, кто ушел безнаказанным. Я найду их всех. И уничтожу. Не повторю ошибки родителей. Никогда эти смерти не будут связаны с моим именем. Мне двенадцать. У меня четыре года до первого шанса выбраться в мир. У меня есть время все спланировать. Подумать. Решить.

Я жду.

– Вовсе не ревность. Я испытывал отвращение, – брезгливо сморщившись, возразил Пол, сделав еще один шаг мне навстречу. – Мне все опротивело. Опротивело то, в кого мы превращались. Опротивели все те тусовки с пустоголовыми людишками. В погоне за… ничтожными удовольствиями.

III

1967 год

Я стояла неподвижно, удерживаясь от возражений. Его гнев постепенно угас, и он взглянул на меня с вожделением.



– Помнишь, какими мы были? Тогда, в молодости? Когда встретились?

– Представляешь, Габи, мы взяли стажеров. Отобрали лучших, от шестнадцати до двадцати лет, самых талантливых и собранных. Теперь будет веселее. Часть работы уйдет им. Конечно, руководство заморочилось вопросами безопасности и контроля, но в целом динамика положительная. Особенно с учетом того, как всех перетряхнули после побега Берне. И их проект закрывают. Наверное, тебя это обрадует. Их закрывают, нас расширяют. И вирусологов тоже, но они исторически чувствовали себя тут королями, только ни с кем не общались.

– Помню.

– Мы стали хорошей командой, Эм.

– Конечно.

Дэвид влетел в их квартиру, рассеивая вокруг себя тучи брызг – шел ливень, а он опять забыл зонт в лаборатории. Габриэла, хлопотавшая на кухне, медленно повернулась к мужу, не пряча улыбки. Она была в больнице, потом в школе. И наконец занялась приготовлением пищи. Когда нервы шалили, Габи всегда готовила. Или убиралась. Ей нравились механические действия, которые напоминали скрупулезность работы медицинской сестры, которой нужно было заштопать израненное тело. Только Габриэла будто зашивала душу, проваливаясь в глубины собственного «я», пока руки перемешивали, резали, жарили, тушили и варили продукты, создавая маленькие кулинарные шедевры. Медитировала, орудуя тряпкой или шваброй, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие от того, как под ее руками исчезала пыль, уступая место ослепительной чистоте.

Его налитые кровью глаза блуждали по мне. Затем он раскинул руки. Ему захотелось объятий.

Я направилась к нему, пытаясь не выдать своего ужаса. Я действовала инстинктивно, пытаясь успокоить его, заставить думать, что все в порядке. Но когда Пол заключил меня в объятия, я невольно взглянула на гаражный верстак. Инструменты висели на стенде с прорезями. Пустовало только место молотка.

Сегодня ей хватило готовки.

– Это, наверное, хорошо? Но когда стажеров много, то и на вас нагрузка увеличивается? Или как? – спросила она.

От Пола пахло смесью пота и свежего воздуха. Я чувствовала его дыхание в своих волосах.

– Временно возрастает, конечно, – легко согласился Дэвид. Кажется, сегодня ничто не могло испортить его настроения. – Они же зеленые совсем. Мелкие, я бы сказал. – Он хмыкнул. – Но толковые. К нам в отдел отдали двоих. Я уже поручил Меган ими заняться.

– Я жил в лесу, Эм. Жил там все это время. Три недели, верно?

Меган работала с Дэвидом с первого дня. Она была старше и не вылезала из лаборатории. Габриэла познакомилась с ней на одном из приемов, устроенных Нахманом для сотрудников лаборатории. То ли чей-то день рождения отмечали, то ли закрытие проекта. Или, может, открытие. Она не помнила.

– Счастлив?

– Верно, – приглушенно ответила я, уткнувшись носом в его шею.

Дэвид отвел со лба мокрую темную челку и улыбнулся. В синих глазах застыли смешинки.

– Не вполне. Но теперь – да. Я дома.

Он рассеянно поглаживал мне спину.

Габриэла вернулась к плите, подняла крышку и вдохнула крышесносный аромат куриного филе в чесночно-сливочном соусе. Немного сыра, зелени. На гарнир рис. Странный выбор для этих мест, но ей нравилось. Она никогда не любила немецкие томатные подливки. А вот сливочный нежный вкус – да. То что нужно.

– Вертолеты, собаки – я ускользнул от всех преследований. Набрел на охотничий домик, взломал его и некоторое время питался тамошними припасами. Я понятия не имею, где блуждал. А потом нашел след лесовоза и по нему вышел к озеру. Оттуда я уже знал дорогу сюда. Но продолжал скрываться. Был еще не готов… Поэтому бродил по округе. Поблизости от озера. Потом взломал дом соседей. – Пол рассмеялся, и я ощутила, как от смеха задрожали его торчавшие ребра. – Я же знал, что они уехали, а у них дерьмовая охранная система. Но мне попадались и другие пристанища, те, что даже не запирались. Так что я просто спал то здесь, то там, бодрствуя по ночам. Пару раз принял душ, стащил кое-какую одежду… В общем, бродяжничал, пока не понял, что копы перестали меня искать. Должны же они были когда-нибудь бросить поиски, верно? Должны были понять, что я уже, скорее всего, мертв.

Она вздрогнула, когда руки мужа легли на ее талию.

Пол отстранился от меня. Но не выпуская из объятий, посмотрел мне в глаза.

– Боже, – прошептал он, заглядывая через плечо. – Точно счастлив. Обожаю это блюдо.

– Я хочу тебе кое-что сказать.

– Тот детектив… Старчик – он выжил?

Она проговорила эту фразу между делом. Как будто она не важна. Как будто Габриэла не готовилась весь день к этому разговору и не боялась его как огня. Как будто это вообще не она говорила.

– Ему сделали операцию, – кивнув, сообщила я, – и через неделю выписали из больницы. Он мало что помнит.

Дэвид уткнулся подбородком ей в плечо и обнял крепче.

– Похоже, амнезия заразна, – рассеянно произнес Пол, глянув на наш дом у озера. – Я следил за домом. Видел, как все тут сновали туда-сюда. Куча копов. Но они не появлялись уже три дня. Остались патрульные, только они теперь заезжают проверить, все ли у тебя в порядке.

– Что, без разговоров еды не будет? – с улыбкой проговорил он.

Он был прав.

– Так что ты собираешься делать? – спросила я.

Габи не видела его лица, но прекрасно представляла свет в его глазах. Изгиб губ, когда он прячет улыбку, пытаясь строить из себя серьезного ученого.

Пол выглядел погруженным в мысли. Как будто впервые задумался об этом, но, конечно, это не так. У него было полно времени, чтобы подумать о своем будущем.

– Боже, Дэвид, ты мокрый. Иди переоденься.

– Я не сделал ничего сверхъестественного, такое бывает, – сказал он. – Порой множество людей испытывают побуждение к убийству. Мы сопротивляемся ему, потому что нам страшно. Но я просто победил страх.

Он фыркнул, но жену отпустил. Она перевела дыхание. Есть еще несколько минут, чтобы подготовиться. И не сойти с ума от аромата привычного блюда, который теперь воспринимался по-новому.

«Неужели он намекает на невменяемость? Состояние аффекта, временное помешательство?»

Но она была готова к любым изменениям. Абсолютно к любым.

Габриэла выключила плиту, разложила еду по тарелкам. Ему побольше, себе совсем чуть, не вполне уверенная, что сможет нормально поесть. Впрочем, организм чувствовал себя хорошо. И она, наверное, тоже.

– А потом ты защитила меня. Я даже не планировал этого. Ты действовала по собственному почину. Потому что мы были командой. Эм, мы ведь по-прежнему в одной команде.

– Звучит слегка угрожающе.

Дэвид вернулся, облаченный в хлопковый домашний костюм. Закатал рукава рубашки и сел за стол. Как же она любила его лицо. Это выражение глаз, когда он возвращался домой. Когда у него появлялась возможность просто поужинать дома. Отпуск перевернул их отношения. Она не представляла, что можно любить еще сильнее, быть еще ближе. Оказывается, можно. А еще можно каждый день влюбляться в собственного мужа. Снова. И снова. И снова.

– Нет, ничего угрожающего. – Пол хмыкнул с таким видом, будто я сказала глупость. – Я лишь имел в виду, что тогда тебе удалось защитить нас, нашу семью, и ты сможешь сделать это вновь, сейчас. Мы сможем все вернуть. Сможем сохранить семью.

– Дэвид. – Он положил вилку и посмотрел ей в глаза. – Я была в больнице.

Я пристально посмотрела на него. Если честно, то да, отчасти мне хотелось верить, что мы сможем все исправить. Но я понимала: во мне говорит лишь старая привязанность. Я провела с этим человеком почти половину своей жизни. И трудно свыкнуться с мыслью, что мы прожили ее, в сущности, во лжи.

Мужчина замер. Его лицо окаменело, во взгляде скользнула тревога. Габриэла мысленно отругала себя последними словами. Не так надо было это говорить, черт возьми! Не так! Но уже нет дороги назад, как начала, так и продолжит. Даже если случайно напугала его.

– Если мы – команда, – сказала я, – то тебе надо признаться в том, что ты сделал.

– Что случилось? – чуть хриплым от волнения голосом спросил Дэвид.

Она прикрыла глаза, машинально положив руки на живот.

– В чем признаться? О чем ты говоришь?

– Я беременна, Дэвид, – чувствуя, как по щекам покатились слезы, прошептала она. – У нас будет ребенок. Получилось!

– Признайся во всем мне, вот что я имею в виду. Если мы собираемся выкрутиться, то с этого момента нам нужна полная честность. Никому не надо знать о Мэдисон и Хантере, ведь никто тебя не видел и не сможет ничего доказать. А без новых доказательств ничего нельзя сделать и с делом Дэвида Бишопа.

Уже через мгновение она оказалась у него в объятиях, а он целовал ее лицо, волосы, прижимая к себе со всей нежностью. Бережно, невесомо. А потом упал перед ней на колени и прижался лицом к ее животу. Он ничего не говорил. Ей не нужны были слова. Ему – тоже. Когда ее рука, скользнув по его волосам и виску, коснулась уголка глаз, Габриэла почувствовала теплую влагу.

В сгущавшихся сумерках черты лица Пола выглядели размытыми, и мне было трудно оценить его выражение. Может, он подумал, что я пытаюсь устроить ему ловушку?

Одному Богу известно, как они ждали этого ребенка.

– Насколько известно, – медленно ответил он, – Майкл мог убить и того хиппового парня, и его подружку Тремонт. А что касается Дэвида Бишопа, то разве кто-то знает об этом, кроме тебя?

Он был прав. Не считая самого Пола, у меня имелась самая полная информация. С тех пор как появился Майкл, я отчаянно пыталась сохранить ее в тайне, но не получилось. Не могло получиться.

IV

Пол устремил на меня пытливый взгляд. В полутьме лишь поблескивали зрачки.

Кукловод

– Эм, мне хотелось вернуть нашу семью. И поэтому я сделал то, что сделал.

Самое сложное решение, которое пришлось принять в ту пору, – оставить фамилию отца или нет. Так легко затеряться среди безымянных сирот, так легко сделать вид, что это вообще не ты, что ты на самом деле приехал из другого мира. Так легко солгать.

Я не стала сразу оспаривать его заявление.

Но доступ к счетам отца, к его дому и к его знакомым стоил много. Не потому, что для меня не оставалось иного пути, скорее потому, что не хотелось тратить время на воду в ступе. Мне исполнилось шестнадцать. Понадобилось показать чудеса в учебе, чтобы раньше других отправиться в колледж. А когда лаборатория объявила конкурс на стажеров, пришлось перепрыгнуть все предыдущие достижения.

– Нет, Пол, – помедлив, возразила я, – мне нужен честный ответ. Или ты ничего от меня не добьешься.

Но мне удалось.

Меня начала пробирать дрожь, но я почувствовала, что настал нужный момент. Момент для признания. Я глянула на Пола – на его лице была маска фальшивого неведения – и выдала ему напрямик:

Отцовский голос и его кровь на моем лице – все, что было нужно. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что отца больше нет, мне каждый вечер хотелось вести с ним задушевные разговоры. И они велись. Шепотом или вовсе про себя.

Оцени, отец: твоя фамилия по-прежнему на первых ступенях. Гордись, отец: я помню каждое твое наставление. И делаю все, что от меня зависит, чтобы приблизиться к цели. Знай, отец. Я помню их всех.

– Ты изменил мне. Изменил всем нам. Но она не хотела тебя. Она хотела его. И ты убил его.

В детском доме нет доступа к архивам и к большому миру. Я вынужденно занимаюсь не тем. Или тем? Если мое возвращение в город столь триумфально, может быть, и стратегия выбрана верно?

Первый раз мне пришлось прятать лицо тогда, когда проходило знакомство с руководством лаборатории, распределение по отделам, краткий инструктаж. Больше десяти целей в одном помещении! Дух захватывало от объема работы, которую еще предстояло сделать. И это… вдохновляло.

– Я ошибся, связавшись с ней, – покаянно произнес Пол, решительно помотав головой. – Эм, я же всегда хотел жить только с тобой. С тобой, и только с тобой.

Отец наставлял действовать чужими руками. Значит, нужно было научиться управлять людьми. В детском доме мне это удавалось. Но здесь не зашуганные сироты. Передо мной – светила. Звезды. Боги научного мира. И их челядь. Что ж, начинать надо с челяди. Не ощущая себя подростком, не позволяя себе расслабляться, не обращая внимания на сложности и страх, нужно всего лишь наблюдать, планировать, действовать. Идти к цели. И повторять имена.

– Так ты не собираешься признаваться? В том, что хотя бы так думал?

Для первой попытки манипулировать были выбраны банальные вещи.

Кофе. Что за напиток богов? В детском доме никогда не было ничего подобного! Душу отдать за глоток!

– Ладно… Да, в тумане тех наших дерьмовых жизней я действительно так думал. Мне показалось, что я хотел ее.

После детского дома человек способен чувствовать лишь иссушающее одиночество. Мне так грустно. Побудешь со мной?

– Ты так сильно хотел, что убил ее мужа. И не потому, что тебе все опротивело. Ты разъярился от ревности. Признайся.

Единственное решение, которое может принять человек с моим прошлым, – решение двигаться вперед.

– Да, Эмили, – он пристально глянул на меня, – я убил его, потому что чертовски ревновал.

Казаться слабее, чем ты есть на самом деле. Казаться сильнее, чем ты есть на самом деле. Изображать брошенного котенка, потому что люди скорее спасут животное или младенца, чем взрослого. Пользоваться внешностью и давить, давить, давить. Сначала они носят тебе кофе. Потому отдают свой обед. А потом начинают говорить. И тут ты узнаешь, что твои цели разбегаются. Куда уехала чья-то дочь. За кого вышла замуж, от кого родила, и – почему-то здесь это не афишируется – кто где отдыхает, где встречается, кто с кем спит, кто кого любит. Мое внимание неотступно следовало за всеми, до кого удавалось дотянуться. Сладкое было время. Время расширения мира и возможностей. Время побед. Время памяти, где каждый день пробивался на полную катушку. Было странно получать удовольствие от общения с этими людьми. Но удовольствие было. Даже не так – истинное наслаждение. Нет ничего более занимательного, чем человеческий мозг. Человеческий разум.

Ну вот. Он признался.

Жаль, что многие так и не смогут себя реализовать. Жаль, что многих придется устранить. Увы, мы живем в таком мире, где ошибка предков становится твоей проблемой. И твоим приговором.

– Добилась своего? – Пол окинул меня хмурым взглядом. – Теперь мы снова будем вместе?

А кто я? Всего лишь рука возмездия.

– Ну, надо попробовать, – вяло ответила я. – Нам надо попытаться осознать правду.

– И попытки должны быть обоюдны.

V

– Ладно. Естественно. Что у тебя на уме?

1968 год

– Ты была паршивой матерью. Нерадивой матерью. Вечно пропадала на работе. Вечно устраивала вечеринки. Нашей дочери просто хотелось материнского внимания.



Беспомощным Дэвид чувствовал себя дважды в жизни. В первый раз – когда он попал в концентрационный лагерь, а потом был вынужден выбирать между работой на врага и смертью. И во второй – когда Габриэлу увезли в родительский дом. Они так долго готовились к этому моменту, что оба потеряли самообладание, когда он наступил. Можно руководить исследованиями и людьми, но, оказавшись в ситуации, где проявляется абсолютная власть законов природы над человеком, ты превратишься в ребенка. Или того хуже – регрессируешь до первобытного состояния. Какая уж там логика.

– Я знаю, что наша дочь винит меня в своих проблемах, – повысив голос, признала я. – Она считала, что мы любили Шона больше, чем ее. Ведь он рос смелым и общительным, а она была погруженной в себя, застенчивой и отвергала все, к чему мы пытались привлечь ее. Понятно, ей не хватало уверенности в себе. Конечно, она не чувствовала себя в безопасности. Ее пугали наши с тобой ссоры. Но, черт тебя побери, Пол… Ты же пытался сжечь ее. Свою родную дочь, – подчеркнула я. – И, твою мать, Пол, что тебе сделали Мэдисон и Хантер? Они же случайно оказались на твоем пути, пытались успокоить тебя. Так же, как и Дэвид оказался на твоем пути. А все потому, что ты утратил нечто очень важное. Я думала, что ты совершил преступление на почве страсти, что она свела тебя с ума. Единожды. Но я ошиблась. Ты болен, Пол. Тебе нужна помощь.

К счастью, парализующий ужас испарился, стоило Габриэле покачнуться и схватиться за живот. Давид умел ее спасать. Черт возьми, он спасал ее всю жизнь. С момента, когда впервые увидел ее бледное лицо и огромные, испуганные, но такие выразительные глаза. Их первая встреча была чудовищной, последующие и того хуже. Но в глубине души Дэвид, тогда еще сам безмозглый подросток, которому пришлось слишком быстро повзрослеть, знал, что Габриэла для него станет не просто смыслом жизни. Вселенной.

Он не ошибся.

Пол продолжал таращиться на меня, его остекленевший взгляд стал отстраненным. Я поняла, что зашла слишком далеко. Но уже не могла остановиться.

В роддоме Дэвид застыл на неудобной скамейке, слившись с зеленоватыми стенами коридора. Медсестры не обращали на него внимания. А он ждал. Что может пойти не так? Что-то обязательно может пойти не так. С другой стороны, они уже столько пережили, через такой ад прошли, что сейчас действительно заслужили право стать родителями. Больше пятнадцати лет попыток завести ребенка. Отчаяние сменялось надеждой, а она оборачивалась беспросветностью, и только вместе можно было ей противостоять. Неужели после стольких лет что-то может пойти не так?

– Да, Майкл обманывал меня. Я знаю. Он изображал амнезию. Он поселил своего Тома в Аризоне, в доме бывшего приятеля Лоры Дага Уайзмана. Он оставил мне голосовое сообщение, он нацарапал ту же фразу на стене лодочного сарая. И все ради того, чтобы сбить меня с толку. Чтобы сбить нас с толку. Легкие забавы и игры как прелюдия к настоящей мести Лоры, огромному иску. И знаешь что? Мы заслужили все это, мы заслужили еще более суровое наказание. Но ты… Те ребята ведь просто оказались у тебя на пути. Ты болен, Пол. Вот самое точное определение.

Дэвид держался за голову, запустив тонкие пальцы в темные пряди, оттягивая их почти до боли. В голове крутились мысли о беременности жены. Габриэле уже давно не двадцать. После концлагеря ее организм ослаблен, хотя ей повезло значительно больше других узников. Первый ребенок в тридцать четыре – тяжело. Очень тяжело для женщины. Как она переживет? Как справится? Ох, лучше бы он был рядом!

Лицо Пола презрительно скривилось. Он больше не скрывал своих чувств.

Он прислонился к стене, прижал затылок к холодной штукатурке. Сплел пальцы в замок, вцепился в колено. Когда в последний раз он ощущал себя таким беспомощным? Мирная жизнь поглотила его. Работа вернула крылья. А жена – обеспечила фундамент, на котором можно было построить что угодно.

А что принесет ребенок?

– О, Эмили, зато ты у нас якобы исполнена добродетелей… Знаешь, что я сделал? Хочешь узнать? Я позвонил Фрэнку Миллсу. После твоей аварии с чертовым оленем. Ты отключилась в больнице, и я проверил твой телефон, прочитал всю твою переписку с ним. И велел ему отвалить. И не только из-за заморочек с Бишопами. А потому, что все понял.

Они оборудовали детскую. Еще несколько ночей – и в их квартире навсегда изменится все. В квартире. В жизни. В душах.

– Что же ты понял?

Дэвид очнулся, когда кто-то тронул его за плечо. Вскинув голову, он посмотрел расфокусированным взглядом на медсестру. Умудрился заснуть? Как?

– Я понял, что́ ты к нему чувствуешь.

– Доктор Гринштейн! – позвала она. – Просыпайтесь.

- Ты все же хочешь, чтобы я ушла - даже после того, что сказал тебе этот оборотень? Кэриллон улыбнулся:

– Что-то случилось?

– Ты издеваешься надо мной? Фрэнк Миллс – коп. Он сумел помочь мне в трудное время.

- Он просто хотел напугать тебя.

Он вскочил на ноги и, пошатнувшись, оперся о стену. Медсестра выглядела уставшей.

– И ты говоришь мне, что между вами ничего не было? За все эти годы? Ты просто поддерживала связь с каким-то случайным копом из своего прошлого?.. Брось заливать.

- Волк…

– Вас зовут.

- Оборотень не оставит его с нами навсегда. И как только у тебя будет такая возможность - беги.

– Мы просто друзья.

– Можно пройти?

Она следила за тем, как Кэриллон устраивается на одеяле - вытягивает ноги в высоких, до бедер, сапогах, обматывает плащом руку…

– Да.

Пол фыркнул, недоверчиво покачав головой.

– Все в порядке?

- Кэриллон…

Она выдавила из себя улыбку.

Мне хотелось сообщить Полу реальные причины того, что здесь происходило последнее время. Следуя задуманному его матерью плану, Майкл все-таки отклонился от него – и двинул дальше уже своим собственным курсом.

– Простите. Да, все хорошо. Роды прошли с осложнениями, но доктору удалось… все удалось. Он разрешил вам прийти к жене. Вы пойдете?

- Да, Аликс? - устало вздохнул он. Она закусила губу, вдруг устыдившись своих сомнений и малодушия:

«С осложнениями». Они ждали осложнений. Возраст. Слабое здоровье. Но что за осложнения? Жива ли Габи? Да, скорее жива. Иначе медсестра вела бы себя иначе. Он бросил взгляд на циферблат. Надо же. Прошло больше четырех часов. Много? Мало? Кто его знает.

- Я пойду. Как только будет возможность.

Почему?

Дэвид послушно пошел за девушкой, стараясь очистить разум от навязчивых страхов. И выдохнул только тогда, когда увидел жену. Габриэла сидела в постели, откинувшись на подушки. У ее груди лежал сверток.

Он слабо улыбнулся и, откинувшись назад, почти мгновенно забылся тяжелой дремотой. Аликс печально взглянула на него.

Какой, к черту, сверток? Ребенок.

Что есть такого в раненом или больном мужчине, что превращает женщин в самозабвенных дурочек? Почему я сейчас готова сделать для него все, что… угодно?…

Было странно тихо. Дэвид прошел в палату и аккуратно опустился на стул рядом с женой. Она подняла на него взгляд. В глазах стояли слезы. Слезы счастья.

Потому что полюбил нашу дочь.

– Дэвид, – шепотом позвала она. – У нас сын.

Она вздохнула, машинально разглаживая складку на платье. Но, будь он здоров, он пошел бы сам, а потому я сделаю для него то, что он просит. Она с любопытством посмотрела на волка, задумавшись, может ли он слышать ее мысли. Но зверь только лениво наблюдал за ней - словно бы просто от нечего делать.

Какая бы болезнь ни овладела Полом, мне хотелось все ему объяснить, потому что это касалось нашей дочери. Хотелось сказать ему, что хотя Джони, возможно, сговорилась с Майклом и Лорой против нас, Майкл встал на сторону Джони против Лоры. Он не обидел бы меня или Шона, потому что полюбил Джони. Поначалу ее, несомненно, просто влекло к Майклу, так же как и к другим парням в прошлом. Но потом они полюбили друг друга. И ее любовь изменила Майкла, изменила весь ход дела.

Руки задрожали, когда жена передала ему ребенка. Сын молчал. Но не спал. Его головка с невесомым пушком на макушке удобно улеглась в изгиб локтя. Глаза, странно серьезные, еще мутные, кажется, смотрели в самую душу. Хотя, конечно же, не могли. Дэвид знал, что дети не видят, не понимают и не осознают. Их психика функционирует иначе, они воспринимают себя и мир только через мать. Но все равно в этот момент ему показалось, что сын заглядывает в глубину. И в этой глубине видит своего отца. Таким, какой есть. Без халата ученого. Без маски сильного мужчины. Просто человека. Искреннего. Любящего. До этого момента счастливого, но будто бы не до конца. А теперь…

Должно быть, не слышал, решила она, и, подтянув ноги, замерла, глядя в огонь.

Нормальное желание – поделиться гордостью и радостью за детей, пусть даже с фактически бывшим супругом. Но я ничего не сказала.

– Аксель, – продолжила Габриэла. – Назовем его Аксель?



И про Шона я тоже ему не скажу.

Глава 3

Шон очнулся уже больше двух недель назад. Он отлично помнил, как произошел тот несчастный случай на паруснике, и снял с Майкла все подозрения.

Глава пятая

Пламя угасло. Аликс по-прежнему сидела, подтянув колени к груди, положив на них подбородок и неотрывно глядя на тлеющие угли, когда почувствовала, что нечто коснулось ее сознания. Легко, как перышко. Осторожно, почти нежно, но пугающе. Аликс подняла голову и огляделась вокруг, широко распахнув глаза, ей стало страшно при мысли, что это какая-то пытка Чэйсули, что оборотни решили наказать ее за дерзость по отношению к их вожаку…

Мой сын, уже полностью выздоровев, опять уехал, всего пару дней назад. Уехал после того, как я призналась ему во всех своих грехах. Отправился обратно на Запад, размышляя о том, сможет ли когда-нибудь простить меня за то, что я сделала.

Выжившие есть всегда

Никого. Лагерь казался странно пустым: все воины, кроме Финна, отправились к стоящему в дальнем конце лагеря голубовато-серому шатру.

На Аликс смотрели только янтарные глаза волка.

I

– И что ты теперь собираешься делать? – спросил Пол. Казалось, он оценивал дистанцию, которую я создала между нами.

- Нет… - прошептала она и закрыла уши дрожащими руками. - Ты не можешь со мной говорить. Я не могу тебя слышать.



Но ты же слышишь, проговорил голос в ее мозгу - мягкий и ласковый, словно что-то теплое коснулось ее сердца.

– Ничего, – ответила я.



- Что ты со мной делаешь? - с тихой яростью спросила она, стараясь приглушить голос, чтобы не разбудить Кэриллона.

9,5 месяцев после аварии

Я ищу, ответил он.

Мы стояли там в сумерках, глядя друг на друга. Озеро плескалось у пристани, его волны глухо бились в сваи лодочного сарая. В высокой траве стрекотали сверчки. В воздухе роились насекомые.



Аликс прикрыла глаза, чувствуя на себе пристальный взгляд волка:

Арнольд Нахман практически не изменился с момента их последней встречи. Чуть больше седины, чуть больше усталости во внимательном взгляде. Но та же стать, та же надменность, та же аура уверенности в себе. Стич наотрез отказалась участвовать в допросе, сообщив, что она не может смешивать личное с рабочим и ее присутствие лишь повредит, зато вместе с Грином в Спутник-7 поехал Карлин.

- Я сошла с ума, - прошептала она. Нет, промолвил беззвучный голос. Ты просто устала, испугана и одинока. Не нужно.

Нет, мне больше нечего ему сказать.

Профайлер не единожды припоминал детективу, что в прошлый раз его к интересному делу не подключили, и теперь был рад оказаться на запретной территории. Трехчасовую дорогу до городка они преодолели молча, погруженные каждый в свои мысли. В синхронизации не было необходимости: всё уже десять раз обсудили.

- Ты сказал, что чего-то ищешь, волк, - Аликс, тяжело вздохнув, решила на время пойти на поводу у своего безумия. - Что же ты можешь искать во мне? Сторр поднял голову. Я не могу сказать.

Сосны сменялись елями, те – редкими пахотными полями, а потом снова соснами. Природа вокруг Треверберга будто изначально была задумана таким образом, чтобы людям хотелось размышлять.

Она почувствовала себя неуютно под его чистым и спокойным взглядом, проникавшим, казалось, до самых глубин ее души.

И вдруг все опять изменилось. Даже в тусклом свете я заметила перемену в лице Пола, его недоверчивый взгляд смягчился, а в широко открывшихся глазах загорелось новое прозрение.

Нахман ждал гостей. В том же кабинете в том же здании «Нахман Технолоджис», которое ни капли не изменилось. Даже секретарша была та же. Грин скупо поздоровался, а та проводила гостей в кабинет, принесла напитки и исчезла. С безупречной вежливостью.

Кэриллон крепко спал, с его лица исчезло выражение боли, оно стало спокойным и каким-то по-детски умиротворенным. Если бы он мог помочь ей, подсказать слова, которые избавили бы ее от наваждения… Если бы она могла так же забыться сном - но нет, ее нервы были слишком напряжены, все ее существо было поглощено одной мыслью - бежать, бежать прочь отсюда!…

Он просто все обдумал. Все, что сейчас происходило. Он догадался, почему я разговаривала с ним. Почему спрашивала его о Дэвиде Бишопе.

Доктор Нахман даже не стал притворяться, что рад встрече. Он кивнул с уважением, но без тепла, предложил гостям сесть. И после дежурного обмена приветствиями вопросительно вздернул бровь. Грин заметил на его правой руке тонкий обод обручального кольца и с трудом удержался от улыбки. Мужику давно за семьдесят, а он женился в очередной раз. И на ком? Агент Стич не лучшая пара, если тебе хочется домашнего тепла.

Волк? безмолвно спросила она. Он не ответил - поднялся и встряхнулся.

– Спасибо, доктор Нахман, – заговорил Грин. – И заранее прошу меня извинить. На этот раз я представляю не полицию, а Агентство. И вопросы теперь будут более четкие и менее приятные.

И осознал тот факт, что он признался в убийстве.

Странно пристальным взглядом посмотрел на нее и потрусил в темноту. Аликс поглядела ему вслед, одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что ни людей, ни других зверей поблизости нет. Она с тоской взглянула на неподвижного Кэриллона, с трудом подавив в себе желание отбросить волосы с его пылающего лба. Нет, если между ними и суждено появиться каким-то более близким отношениям, то не она должна сделать первый шаг. Для этого Аликс занимала слишком низкое положение.

– Говорите так, как словно в прошлый раз они были приятными. В любом случае вы в курсе, что я ограничен по части предоставления информации, – спокойно ответил Нахман хорошо поставленным голосом.

Со стремительностью змеи Пол ринулся ко мне, схватил меня за ворот рубашки и рванул его вниз, оторвав пуговицы и обнаружив беспроводной микрофон, закрепленный на моей груди.

Она прерывисто вздохнула, стараясь успокоиться, и поднялась на ноги, расправив юбки. Ноги ее замерзли и были все в синяках, но сейчас не время было жалеть о потерянных туфлях.

– Есть две темы для разговора. Одна касается личности, из-за которой за последние тридцать лет погибло более пятидесяти человек. Впрочем, я уверен, что счет идет на сотню как минимум.

Зеленые глаза Арнольда впились в лицо Грина, но тот сохранил спокойствие. Он кивнул Карлину, и профайлер передал Нахману несколько страниц с сокращенным списком жертв, чья принадлежность к Спутнику-7 была доказана, а смерть носила либо явно насильственный, либо неустановленный характер. Красным маркером Ник обвел фамилии и имена тех, кто предположительно работал в Спутнике-7 в пятидесятые или раньше. Или позже.

Аликс беззвучно скользнула в темноту. Она не могла стать призраком ночи, как Чэйсули, но все же выросла в лесу и умела ходить по нему, не поднимая особого шума. Девушка осторожно обошла последнюю палатку и вошла в лес.

На мгновение все, казалось, замерло. Пол уставился на миниатюрное устройство, потом – на меня. Затем быстро окинул взглядом округу. Он ожидал увидеть засаду, но не увидел. Как и говорил Пол, он следил за домом. Я понимала своего мужа не так хорошо, как следовало бы, но его появление организовать сумела – Пол не появился бы, если бы здесь его поджидала полиция. И я выбрала единственный возможный способ его привлечения. Как только три дня назад я заметила его в лесу, пришло время действовать.

Нахман слегка побледнел.

Сучки и еловые иглы впивались в ее ступни, Аликс закусила губу, стараясь преодолеть боль и страх, и пошла вперед. В ночном лесу было холодно, и она внезапно ощутила тоску по теплу отцовского дома, по горячему сидру с пряностями, который варил отец - тоску столь острую, что сердце сжалось у нее в груди и ей пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы не заплакать.

– Эдмунд Стоун? Штейн? Я знаю этих людей.

Грин кивнул.

В следующий миг я осознала, что у Пола появился молоток. Он прятал его за спиной, вставив рукоятку за брючный ремень. А теперь сжимал его в руке, пожирая меня яростным взглядом.

Это ради Кэриллона, беззвучно шептала она, ради него. Потому что принц попросил меня сделать это…

– Отрадно это слышать. Значит, вы сможете немного о них рассказать?

И тут же едва не рассмеялась: глупо играть с самой собой в подобные игры!

– Учебные как ученые. Адам и Фрида Штейн работали под началом Констанции. Ничем не примечательны.

– Что же ты наделала?

Ему вовсе не нужно быть принцем, чтобы я служила ему. Я делаю это по своей воле.

– Фрида умерла в тот же год, в который исчезла и Констанция Берне, – подсказал Грин.

Нахман пожал плечами.

Она оступилась, схватилась за дерево и вцепилась в него пальцами, чувствуя под ладонями шершавую бугристую кору. Прижалась к стволу лбом, невесело смеясь в душе над тем, сколь противоположные чувства владели сейчас ее душой - страх сродни страху маленького зверька в огромном и полном опасностей мире - и одновременно жгучее желание исполнить просьбу Кэриллона. Нет никаких сомнений несмотря на всю свою осторожность она попала в ту же ловушку, что и многие женщины до нее.

– Я любила тебя, – ответила я.

– Этого я не помню. Со Стоуном меня знакомил отец. Крепкий был специалист, мощный. Но мы не общались. Когда я вернулся в лаборатории, чтобы возглавить новое направление, он уже умер. Как связаны эти имена?

Хрустнула ветка. Аликс, вздрогнув, подняла голову, вглядываясь в темноту.

– Напрямую – никак, – вступил Карлин. – Но кто-то кладет жизнь на то, чтобы истребить их потомков. Возможно, вы слышали про дело Анны Перо.

Страх взметнулся в ней штормовой волной, заполнив все ее существо.

Его лицо маячило передо мной призрачным видением. Но я успела заметить, как его черты исказила мучительная боль, прежде чем они застыли под маской бессмысленной ненависти. Пол замахнулся молотком, готовясь размозжить мне череп.

Нахман изобразил удивление, но промолчал.

В сумраке среди деревьев возник волк - неясный очерк во тьме. Страх на мгновение отступил - она знала, что Сторр не причинит ей зла - но мгновением позже девушка поняла, что это не Сторр. Этот волк был больше, и шерсть его не серебрилась в неверном лунном свете - она была красновато-бурой… Глаза волка неотрывно следили за Аликс, словно он ждал от нее чего-то или хотел позвать ее за собой.

Аликс вжалась в ствол, словно ища защиты - обломанный сучок впился ей в спину, но она не решалась пошевелиться.

Не пытаясь бежать, я просто стояла перед ним. Только закрыла глаза.

Волк медленно вышел на небольшую прогалину. Лунный свет заставлял искриться его густой мех, в желтых глазах светилась мысль. Сверкнули зубы волк улыбнулся.

– Анна Перо – внучка Эдмунда Стоуна, – негромко сказал Аксель. – Анна Перо, Изольда Перо, брат Анны Мишель Перо – погибли. В семье Штейн такая же картина. И в каждом случае из списка. У нас есть относительно недавняя смерть. И цепочка случайностей, болезней или катастроф с летальным исходом, тянущаяся к Спутнику-7. Работы по анализу и поиску информации еще не закончены, но уже сейчас мы уверены, что тот, кто провоцирует убийства, делает это осмысленно и выбирает определенных жертв. Только вы, доктор Нахман, знаете, что происходило в лабораториях на самом деле. И, вероятно, вы можете рассказать о том, что было здесь во времена Третьего рейха.

Я это заслужила.

И - начал изменяться.

Ужас - леденящий древний ужас перед неведомым - заполнил душу Аликс. А существо, стоявшее перед ней, менялось, мерцающий очерк растворился в пустоте, не имеющей образа…

На этот раз ученый побледнел вполне заметно. Он не смог сдержаться, взял стакан воды, сделал несколько глотков. Пауза затягивалась, но никто не торопился нарушать внезапное молчание. Грин смотрел на Нахмана, Марк казался расслабленным и отрешенным, хотя на самом деле внимательно следил за разворачивающимся диалогом. Арнольд выглядел смертельно уставшим.

Услышав звуки шагов, я невольно подняла веки. Пол все еще стоял передо мной, лишь повернув голову в сторону шума. В гараж вбежал Майкл. Он скрежетал зубами, а на его размытом полумраком лице горели широко открытые глаза.

Перед ней стоял Финн.

– С тех времен не сохранилось ничего и никого, – наконец произнес ученый. – Все документы уничтожены. Люди в большинстве своем разъехались. После падения Рейха Спутник-7 перешел под управление союзников, а в 1949 году был возвращен агломерации Треверберг. Когда мы вернулись в город, все лаборатории были вычищены, некоторые здания взорваны.

– Вы находились здесь во время войны?

- Я сказал тебе, что ты от нас не сбежишь, мэйха, - с мягким упреком проговорил он. - Мэйха, ты должна остаться.

Молоток отлетел в сторону, когда Майкл врезался в Пола, повалив его на землю. Двое мужчин, хрипя и мутузя друг друга, катались по гравию. Я отступила назад, как только из дома выбежала Джони. Остановившись рядом со мной, она завопила:

Нахман покачал головой.

– Я – нет. Отец – да. Но он не рассказывал.

– Майкл!

Аликс зябко передернула плечами. Финн снова был человеком - его глаза весело блестели, на запястьях бледным золотом светились браслеты, - но страх почему-то не оставлял девушку.

– Предположения?

– В нашей семье много лет активно использовалась одна поговорка, – будто нехотя ответил Нахман. – Когда ты думаешь о Спутнике-7 во время войны, представь себе самое худшее, самое страшное, что только придет в голову. Потом умножь на два – и получишь реальность.

Ему удалось прижать Пола к земле. Он оседлал его. Пол попытался схватить Майкла за горло, но теперь парень явно превосходил его в быстроте реакции и силе. Отбившись от рук Пола, он залепил ему кулаком в щеку. Следующий удар разбил ему губы. И удары продолжали сыпаться на голову Пола.

- Ты…

Карлин с Грином переглянулись.

– А после войны?

Он развел руками, словно говорил - вот он я, ты что, не видишь?

Пол убил его отца. Расплата наступила через пятнадцать лет.

– Про «Сигму» и «Алекситимию» вы в курсе. Эксперименты проводились много лет, в них приняло участие более ста подопытных. Как может отразиться бесчувствие на человеке? Кто-то научится жить без страха, а кто-то перестанет ценить жизнь.

– Что-то подсказывает, что убийства начались раньше, чем был проведен эксперимент, – заговорил Грин. – Стоун умер в 1951 году. И, судя по всему, это была не безмятежная смерть от старости. В прессе того времени мы нашли намеки на насильственную смерть. О насилии же писала мужу Изольда Стоун. Письма нам передал вдовец Перо – Кристиан Бальмон, сомнений в их достоверности у следствия нет.

- Ты сомневаешься в том, что видела, мэйха? - в его улыбке была издевка. Не стоит. Глаза тебя не подвели.

– Майкл! – Джони бросилась к нему. Я пыталась остановить ее, но безуспешно.

– Вы намекаете, что кто-то моего возраста вырезает людей по всему миру? – хохотнул Нахман.

Аксель улыбнулся.

Подбежав к Майклу, она обхватила его за плечи. Он резко повернул голову и глянул на нее убийственным взглядом. Кулак с окровавленными костяшками пальцев застыл в воздухе. Под ним распластался избитый Пол.

Аликс почувствовала, как к горлу комом подкатывает тошнота:

– Мы пришли к вам как к возможному свидетелю, а не к подозреваемому. Пока что.

Майкл увидел Джони. Осознал, что увидел ее. Кулак вяло опустился. Ожесточенный взгляд и выражение лица смягчились. Он позволил ей помочь ему подняться и встать на ноги.

Их взгляды встретились, и в кабинете повисла тишина. Нарушил ее Карлин.

- Ты был волком?

– Есть еще одна фамилия, – заговорил он. Нахман медленно перевел на него взгляд и жестом предложил продолжить. – Что вы знаете про доктора Дэвида Гринштейна?

Они постояли немного, глядя друг на друга. Майкл в последний раз взглянул на Пола. И плюнул на него.