Неформалка медленно покачала головой.
Парень качнулся ближе и сказал, понизив голос:
— Простите. Я даже не подозревала, что занимаюсь этим.
— Я довезу тебя, куда захочешь. Только сначала мы пойдем ко мне в ик… в машину. Ты когда-нибудь ездила в машине? А, деревяшка? Ты что, совсем ку-ку?
— Я понимаю.
Она поднялась и, не глядя на хама, двинулась в сторону Золотарева. Толстяк проводил ее злобным взглядом, но один из собутыльников ему что-то сказал вполголоса, и тот нехотя передвинулся обратно к компании.
На столе Кэмерон лежит красная тетрадь на пружине, вся обложка разукрашена звездочками. Эмили открывает ее и вырывает чистый лист. Она пишет фамилию, складывает лист вдвое и протягивает мне.
Повесив рюкзак на спинку стула, женщина села напротив Евгения:
— Возможно, мы узнаем неприятные вещи. Даже гадкие. Но я считаю, что лучше самая неприглядная правда, чем незнание.
— Вы позволите?
Она выглядит уязвимой, полной сомнений.
Золотарев с равнодушным видом пожал плечами.
— Мне все равно, — бросил он. Про себя он подумал, так ли это на самом деле, и после секундного размышления пришел к выводу, что он лукавит.
— Надеюсь, вы правы.
Ему не было все равно.
Засовываю листок в блокнот и подхожу к большому прямоугольному окну в половину длины северной стены. Слева — подъездная дорожка и ворота. Справа — газон, втекающий в густой лес. Жалюзи из серовато-бежевой бумаги собраны в подъемную систему. Когда я легонько толкаю болтающиеся сбоку шнуры, мой взгляд что-то выхватывает. На нижней части сетки видны маленькие царапинки. Их легко пропустить, если высматриваешь что-то другое.
Теперь Евгений мог разглядеть лицо незнакомки с близкого расстояния, что он делал, не особенно стесняясь.
Она была некрасива. Тяжелый подбородок, слишком большой рот и слегка выступающие вперед зубы делали эту худую и высокую женщину похожей на лошадь, причем весьма вымотанную и изможденную, словно ее только что загнали в стойло после провальных скачек на ипподроме. Густые, отливающие синевой волосы смоляным каскадом спускались чуть ли не до пояса.
— Кэмерон когда-нибудь выбиралась из дома этим путем?
«Глаза», — промелькнула у Евгения мысль.
— Не думаю. — Эмили подходит и смотрит. Напряжение туманит ее красивое лицо. — Зачем ей это?
Да, пожалуй, глаза — единственное, чем можно было гордиться при подобной внешности, решил он. Несмотря на отрешенность и полусонный вид, громадные темные глаза незнакомки буквально излучали притягательную силу, и Золотарев неожиданно поймал себя на мысли, что точно так же можно созерцать вечерний прилив.
Когда я нажимаю большим пальцем на раму сетки, она тут же поддается. Эту сетку открывали часто.
Он обратил внимание на руки женщины — пальцы были тонкими и изящными, и, несмотря на отсутствие лака, все, кроме больших, были унизаны серебряными кольцами. Из-под банданы на шее выглядывал кулон в виде темно-зеленого прозрачного шара, который стискивала костлявая лапа.
— Что за этим лесом?
— Я не помешала вам? — нерешительно спросила она, будто заранее готовясь услышать «да, помешали» или «спасибо, но хотелось бы побыть в одиночестве».
— Я ведь уже сказал, — мягко ответил Евгений. Взглянув на стакан с водой, он прибавил:
— Дорога. До нее, наверное, полмили.
— Могу угостить вас чем-нибудь.
— Когда люди шерифа прочесывали территорию, они привезли собак?
Женщина с озадаченным видом перевела взгляд на стакан, словно видела его впервые в жизни.
— Нет, благодарю.
— Далеко направляетесь?
— Да. А в чем дело? Вы сбили меня с толку. Вы пытаетесь сказать, что Кэмерон просто сбежала?
Она издала нервный смешок.
— Не уверена, но это многое объяснило бы.
— Наверное. То есть… Да в общем-то, мне все равно.
— Но куда ей идти? И зачем?
— Хм… Прямо как Алиса в Стране чудес, — заключил Евгений. — Может, на «ты»?
Я не отвечаю сразу. Жду, когда придут верные слова. Конечно, Эмили растерялась. Она не замечала боли своей дочери и, кажется, не понимает собственную боль. Она выросла, презирая собственного отца, но вышла замуж за его копию. Она жалела мать, но сама стала ею. Стоил ли чего-то в конечном счете ее побег в Голливуд? Да, она стала звездой, играя персонажа, которого обожали и с которым идентифицировали себя миллионы людей. Но не гонялась ли она на самом деле за иллюзорной свободой от того, что оставила в прошлом?
— Конечно.
За годы работы детективом — и особенно в «Прожекторе» — я много узнала о витках насилия в семьях. Но витки молчания могут быть не менее опасны. Они повторяются из поколения в поколение с пугающим постоянством. Диета матери превращается в зацикленность дочери на контроле деревьев-бонсай. Тайная, но явная неверность превращается в молчаливое согласие, а потом — в опустошенность. И все это вываливалось на Кэмерон. Пусть и с серебряной ложки, но Эмили кормила ее бессилием.
Предложение перейти на неформальный стиль общения женщина приняла с явным облегчением, словно фамильярности причиняли ей зубную боль.
— Я не думаю, что вашу дочь похитили. — Резкие слова, но сейчас нет времени для чего-то иного.
— Нет, — произносит Эмили так тихо, что могла бы сказать «да». Эти два слова никогда не разлучаются надолго.
Она протянула Золотареву свою руку:
— Если Кэмерон сейчас кто-то держит, я думаю, она с ним знакома. Я думаю, она ушла по собственной воле.
— Я Шанита.
— Евгений, — представился он, пожимая руку своей новой знакомой. Пальцы Шаниты были сухие и прохладные, а рукопожатие оказалось неожиданно крепким.
Глава 19
— Интересное имя, — заметил Золотарев после короткой паузы. — Венгерское?
— Ты как? — спрашивает Уилл, когда мы садимся в патрульную машину. Я протягиваю ему сложенный листок бумаги.
— Подружка Троя Кёртиса.
Она качнула головой.
— Полагаю, я не удивлен.
— Цыганское, если быть точным.
— Я тоже, но хотелось бы лучшего. Для всех них.
Через несколько секунд мы проезжаем ворота, и глаз камеры бесшумно разворачивается, чтобы проследить за нами. Я думаю о Кэмерон в ее комнате, планирующей увернуться от этого глаза. О девушке с тайной внутри, цепляющейся за надежду, никому не высказанную, нигде не записанную.
Мужчина покосился на неформалку.
— Что ты думаешь о Дрю Хейге? — спрашиваю я. — Расскажи мне о нем.
«Собственно, что-то цыганское в ней есть… Волосы, перстни…»
— Ему было девятнадцать, когда его обвинили в изнасиловании. Второй год колледжа. Заявил, что это было недоразумение и что девушка была пьяна. Не знаю как, но его родители спустили дело на тормозах. Не сомневаюсь, им это дорого обошлось.
— Это твой байк на стоянке? — поинтересовалась Шанита, и Евгений усмехнулся:
— А сколько было девушке?
— Нет. Я пришел сюда в шлеме, а другой принес с собой. Люблю прогуляться в таком прикиде по трассе, знаешь ли. Разве там есть другие мотоциклы? — удивился он, видя замешательство женщины.
— Шестнадцать.
— Нет, — растерянно проговорила Шанита.
— И они замяли дело?.. Давай-ка поговорим с ним на этой неделе. Напа в это время года очень хорош.
Уилл улыбается.
— Тогда можно было просто догадаться. Конечно, это мой мотоцикл.
— Согласен.
Она выдавила жалкую улыбку.
«Хватит трепаться, — неожиданно заскрипел внутренний голос. — Нашелся, мля, Казанова. Поднимай свою задницу и вали из этой дыры. Молчун и другие Веселые Человечки ждут».
— Не знаю, причастен ли Дрю, но Кэмерон как-то в этом замешана. В таких случаях не бывает черного и белого. Иногда жертвы разыскивают насильников с той же интенсивностью, с которой насильники преследуют их.
— Я так плохо выгляжу? — вдруг спросила Шанита, внимательно следя за выражением лица мотоциклиста. — Только не ври.
— О чем ты говоришь?
Евгений приподнял бровь.
Я ныряю в омут и рассказываю ему об окне в комнате Кэмерон. О том, что, возможно, хищник — кем бы он ни был — готовил ее, манипулировал ею. Что он мог играть на ее уязвимости.
— С чего ты решила?
— Самое липкое насилие, Уилл, часто бывает поразительно интимным. Они выстраивают отношения, доверие. Они выжидают.
Она отвела взгляд.
— Ну не знаю… Если Кэмерон ушла из дома добровольно, она сознательно избегала камеры. Зачем? Все равно ее родители скоро выяснят, что она исчезла.
— У тебя в глазах жалость. Жалость и даже брезгливость.
— Ты исходишь из допущения, что она не собиралась возвращаться. А если она просто планировала ускользнуть на пару часов, но ситуация изменилась? От камеры легко увернуться, если пойти к дороге через лес. Ей нужно было только отключить сигнализацию. Пульт лежал у нее на тумбочке. Ей даже не требовалось напрягаться.
Он на мгновение смутился, но быстро взял себя в руки.
— Так ты говоришь, это была условленная встреча? Типа свидания?
— Что ж, не буду спорить, — хмыкнул Золотарев. — Извини, но ты выглядишь так, будто по тебе каток только что прошелся. Тебя повесили просушиться на веревочке, но тебя сорвал ветер и принес в эту придорожную кафешку.
— Может, и нет. Возможно, она просто рассчитывала на внимание.
— Ты недалек от истины, — кивнула женщина. Она допила воду, отодвинув стакан в сторону. Заметив пробегающего мимо официанта, Евгений поднял руку, и тот, резко изменив маршрут и виляя между столиков, метнулся к нему:
— Внимание человека, который мог причинить ей вред? Ты не думаешь, что она должна была соображать получше?
— Еще что-нибудь?
— Нет. Вряд ли. — Я не жду от него такой же настроенности на уязвимость Кэмерон, как у меня. Уилл никогда не был брошенным ребенком. Никогда не сталкивался с миром в теле женщины, девушки. У него никогда не было причин перепутать любовь со страданием. Я же ощущаю эту спутанность как электрический разряд с той минуты, когда увидела листовку о пропаже. — Может, у нее с самого начала не было здорового радара.
— Нет, рассчитайте.
Уилл неуверенно кивает, молчит. Потом спрашивает:
И добавил, указав на пустой стакан, из которого пила Шанита:
— Что ты думаешь про Эмили?
— И это тоже.
— Не знаю. Наверное, мне хочется, чтобы она была сильнее.
— Конечно, — вежливо кивнул официант, но от Евгения не ускользнуло, что тот был разочарован. Конечно, на зеленом чае и минералке немного-то заработаешь, а на чаевые можно даже не надеяться.
— Она справляется, как может.
— Так что у тебя случилось? — прямо спросил Евгений, когда официант ушел к стойке.
Его слова ударяют и высекают искры, как кремень по камню. Конечно, он прав. Люди часто стараются изо всех сил. Иногда этого достаточно, но чаще — нет.
— Если б у Эмили хватило духа уйти от Троя, когда он впервые обманул ее, это могло все изменить.
Шанита сделала неопределенный жест кистью в воздухе:
— Могло. Мы этого никогда не узнаем.
— Все старо как мир. От женщины уходит мужчина, которого она любила. И произошло это час назад.
— Как ты ее оцениваешь?
Очевидно, она ожидала, что этот случайный знакомый засыплет ее уточняющими вопросами, но Золотарев лишь терпеливо ждал, изучающе глядя на нее.
Он пожимает плечами.
— Он тоже ездит на мотоцикле, — продолжила она после паузы. — И сегодня я рассчитывала на поездку… Однако мое место на заднем сиденье было занято другой. Так что они уехали, а я осталась стоять на МКАДе, как дура. Пока какой-то дедуля на «пятерке» не сжалился и не подбросил меня сюда…
— Когда эта семья переехала сюда четыре года назад, я думал, как будет здорово: настоящая кинозвезда ходит по нашим улицам… Но они держались особняком. Я не могу припомнить ни одного разговора с Эмили или Троем, даже мимоходом. И Кэмерон для меня просто лицо. Так не должно быть.
— Значит, это не твой мужчина, — просто сказал Евгений, когда Шанита закончила свой короткий и незамысловатый рассказ. — В этом мире все закономерно. Сегодня он бросил тебя, завтра бросят его. Система балансировки, понимаешь? Где-то убудет, где-то прибавится. Не принимай это близко к сердцу.
— Как это все просто у тебя звучит, — угрюмо отозвалась Шанита. — Ты что, психолог?
— Не должно, — приходится согласиться мне.
— Ну, почти. Врач, — уклончиво ответил Золотарев.
— Послушай. — Уилл откашливается. — Все эти вещи, которые ты говорила Кёртисам насчет приемной семьи, всяких штук с идентичностью и сценами… С тобой тоже так было? — Он делает паузу, ему явно неуютно. — Я помню тебя вполне счастливым ребенком, но может, просто не обращал внимания…
Когда подошел официант, он, коротко бросив «без сдачи», сунул ему двести рублей.
Я долго молчу, не зная, как ответить. Честно говоря, я поражена, что у него хватило духа спросить.
— Ты не веришь в чувства? — тусклым голосом спросила Шанита. Краем глаза она заметила, что с соседнего столика на нее продолжает пялиться пьяный толстяк. Заметив ее взгляд, парень изобразил глотательное движение, энергично толкая языком изнутри щеку.
— Ты можешь сказать, что это не мое дело, — торопится добавить Уилл, наблюдая за мной.
Помрачнев, Шанита снова взглянула на Евгения.
— Не твое, — говорю я мягко, но уверенно, не отрывая взгляда от горизонта.
— Прости.
— Не верю я ни в какую любовь, — спокойно ответил Золотарев. — Поверь моему опыту, Шанита. Есть животный инстинкт, как у первобытных. Когда партнеры по постели видят, что они могут сосуществовать вместе, появляется привязанность. И они какое-то время живут под одной крышей, с неохотой притираясь к недостаткам друг друга. Может, они разбегутся через неделю. А может, они проживут долго. И эта долбаная привязанность сопровождается всякой ненужной хренью, которую рождает наше закомплексованное сознание — долг, обязанность, верность, честность… На самом деле нет ни фига. Всем руководит слепая биология. Самец хочет самку, она не против, все предельно четко и прозрачно. От животных мы почти ничем не отличаемся. Поэтому мой тебе совет — никогда ни к чему не привязывайся. Будет легче жить, запомни. И, кстати, это одна из буддийских доктрин.
Мы огибаем обрыв, и впереди мелькает деревня. Белые крыши, белые заборы, белые верхушки. Тучи начинают уползать. Где-то над утесами луч света разбивается о сухую траву и красит ее насыщенным золотом. Когда впервые приехала сюда, настороженная и циничная, все время ждущая неприятностей, я была уверена, что ничего хорошего ждать не приходится. Но я ошибалась.
— Я не притворялась, — наконец произношу.
— Что ж, и любви нет? — прищурилась Шанита.
— Нет, — невозмутимо ответил Евгений. — Слово «любовь» и все, что с ней связано, было придумано, чтобы не платить денег.
Шанита была потрясена и несколько секунд обдумывала слова мотоциклиста, разглядывая свои пальцы.
— Странно слышать такие вещи, — наконец проговорила она. — Тем более от женатого мужчины. У тебя ведь наверняка есть дети, верно?
Теперь замер Евгений.
«Что за чертовщина? Я ей ничего не рассказывал. Может, она ясновидящая?»
Шанита рассмеялась, как если бы прочитала его мысли:
— У тебя загорелые пальцы, и след от кольца не заметит только слепой. Я просто предположила и наверняка угадала. Ну, так как?
— Все верно, — кивнул Золотарев, инстинктивно стиснув пальцы в кулаки. — И дети у меня есть. Дочке уже семнадцать…
Он умолк, не желая развивать тему. Ни к чему посвящать эту кобылу в личное, он и так тратит тут драгоценное время.
— Послушай, я сейчас приду. Я быстро, — извиняющимся тоном сказала Шанита, и Золотарев сухо кивнул.
Как только женщина направилась к туалету, он вновь набрал Надежду.
Вызов сбросили, а через мгновение экран вспыхнул новым смс-сообщением от его знакомой.
«Женя, извини, сегодня не получится. Я позвоню».
С каменным лицом он сунул смартфон в карман.
«Сука. Считай, что сегодня тебе повезло», — озлобленно подумал Евгений. Сердито посмотрел на шлемы, которые бок о бок мирно лежали на лавке.
Возле стола бесшумно появилась Шанита.
— Уезжаешь? — тихо спросила она, видя, как Евгений нервно застегивал карманы на молнии. Он перевел на нее задумчивый взор.
«Мальвины… Две Мальвины, Айболит, — всплыли в памяти слова Молчуна. — Одна из них — твоя».
В голове что-то с треском щелкнуло, и Евгений моргнул, словно прогоняя обрывки неприятного сна.
К черту Мальвину. И одну, и другую.
— Поедешь со мной, Шанита? — задал он вопрос, глядя женщине прямо в глаза. Притихнув, она смотрела на него, и на ее бледных щеках проступил румянец, а потухшие глаза ожили, заискрившись.
— Обещаю, что будет весело, — продолжил Евгений, улыбаясь. — Через два часа мы будем на даче у моего друга. Тусовка в стиле рок-н-ролл, костер, шашлык, пиво, песни под гитару… А в воскресенье я отвезу тебя домой.
— Это здорово. Но…
Шанита замялась.
— Ну?
— Ты… гм… нормальный? Не сделаешь мне больно? — смущенно спросила она. Громадные темно-серые глаза, казалось, заполонили все лицо женщины.
— Хорошо. Я рад.
«Что за наивная дура?!» — с изумлением подумал Евгений, наблюдая, с каким напряженным выжиданием она смотрела на него. Вслух же он обронил:
Золотистая трава колышется, гнется.
— Каждый заслуживает собственного места.
— Я не в том возрасте, чтобы маньячить на трассах. Не хочешь — сиди здесь, я и так опаздываю.
Глава 20
С этими словами он встал из-за столика и, прихватив шлемы, двинулся к выходу.
Моя мать умерла в Рождество, хотя прошло много времени, прежде чем я смогла сложить вместе всю картину. Всем хотелось оградить меня, как будто от этого не становилось хуже. Молчание и догадки, попытки читать лица и взгляды, которые никогда не встречались с моим… Со временем я узнала, что она ушла в канун Рождества, когда мы с ребятами отправились в кровать, одолжив у подруги пятьдесят долларов, чтобы купить нам подарки. Но вместо подарков купила героин и умерла от передозировки. Ее нашли на парковке «Лонг Джон Силвер» в рождественскую ночь. Потом они приходили к нам, но мы, должно быть, уже спали. Они вообще нас не отыскали бы, думала я еще годы спустя в свойственной детям манере. Если б я только не сожгла яйца…
«Она останется. Останется».
Потом копы позвонили социальным службам и передали дела им. Я смотрела, как пожилая женщина в синем брючном костюме просеивает ящики, стараясь собрать вещи ребят. Она не позволила мне помочь, просто пихала их одежду в наволочки, от чего мне было зло и неловко. Я едва успела попрощаться, прежде чем она усадила детей в машину и повезла обратно к их маме, которая — я уже знала — едва могла позаботиться о самой себе.
Последний раз, когда я видела Эми, она засунула в рот почти все волосы, а по ее лицу были размазаны сопли. Они натянули ее голубые носки на Джейсона, как будто не имело значения, во что он одет. Я никогда не забуду, как они оба смотрели на меня, словно молча спрашивая, как я это допустила. Я задавала себе тот же вопрос.
Этот внутренний голос безостановочно скрипел в мозгу, словно некий псих с ожесточением ковырял вилкой дно кастрюли, и Золотарев шел нарочито медленно, с надеждой ожидая шаги за спиной. И, когда он уже оказался у выхода, смирившись с тем, что в дорогу отправится в одиночку, на его плечо мягко легла рука Шаниты:
* * *
Поскольку Ред все еще сидел в тюрьме и ни у него, ни у Робин не было поблизости родственников, никто не знал, что со мной делать. Меня отвезли в приют дожидаться первых приемных родителей. Старшей воспитательницей была молодая женщина, которая выглядела не старше мамы — на двадцать семь. Она сама шила себе одежду, сказала она, пока насыпа́ла мне тарелку крекеров и отреза́ла от большого круга сыра с синим штампом социальной службы ярко-оранжевый клин.
— Поехали, ковбой.
— Тебе пришлось нелегко, — сказала она, пока я ела. — Хочешь об этом поговорить?
Я не хотела. Она носила коричневую юбку с желтыми цветами, будто какая-то женщина фронтира[23], персонаж из книжки Лоры Инглз-Уайлдер[24]. Она никогда не смогла бы понять мою жизнь. Но у меня в голове росло давление. Слова, которые нужно было выпустить наружу. Не о смерти матери, которую я едва начинала осознавать, не о тревоге за слишком маленьких брата и сестру, нуждавшихся в человеке, который будет обращать на них внимание и присматривать, чтобы они поели, но об одном-единственном моменте времени. Об одном щелчке регулятора плиты, пока мою голову грызли тревоги о Филлис, оказавшейся в конце концов абсолютно безвредной.
— Я ужасно злюсь на себя, — сказала я женщине в складчатой блузке и заплакала. До этой минуты мне приходилось сдерживать слезы.
Повесив свой шлем на рукоятку руля, Евгений начал застегивать куртку. Шанита тем временем с нескрываемым восхищением разглядывала мотоцикл своего нового знакомого. Хромированные детали байка поблескивали в лучах заходящего солнца.
— Что? Почему?
— Я была такой идиоткой, — сказала я с тем же выражением, с которым мама всегда говорила о папе. — Мне не следовало готовить. Это было так глупо…
Она осторожно провела указательным пальцем по сиденью, искусно обшитому крупнозернистой кожей и декорированному бахромой.
Женщина — я помню, ее звали Сьюзан — грустно посмотрела на меня.
— Это кожа питона, — пояснил Евгений, доставая ключ зажигания.
— Анна, ты еще маленькая девочка. Ты не могла заботиться о брате и сестре. Если тебе нужно на кого-то злиться, то злись на свою маму. Она оставила тебя одну. Это неправильно.
Очевидно, она желала мне добра, но не знала главного о нашей семье. Моя мама была не сильной. Если она слишком много спала, слишком много плакала или принимала наркотики, то исключительно из-за того, что папа не оставил ей достаточно денег и она не справлялась.
— «Индиан», — прочитала Шанита фирменный лейбл легендарного байка, изображенный на каплеобразном баке. Евгений кивнул.
— Я отлично о них заботилась. Они правда хорошие ребята.
— Модель «Чифтэйн», — прибавил он.
Сьюзан снова с жалостью посмотрела на меня и покачала головой.
— Мы найдем для тебя хороший дом.
— Круто, — похвалила Шанита. — Он похож на пчелу. Точнее, на шмеля.
Свет на кухне засиял мне прямо в глаза. Крошки крекера во рту стали сладким клеем. Она все прослушала.
— У меня был хороший дом.
Мотоцикл и впрямь издали своей раскраской смахивал на насекомое, с которым его сравнили, — ярко-желтый, с угольно-черными поперечными бороздами, причем профессионально выполненная аэрография в 3D-формате создавала стойкую иллюзию, что поверхности крыльев и бака были не гладкими, а пушистыми, каким и является тельце шмеля. Впрочем, учитывая размеры мотоцикла, он скорее смахивал на дремлющего буйвола, чем на жужжащее насекомое.
Наступило молчание. Думаю, она боялась посмотреть на меня.
Золотарев повернул ключ зажигания и завел мотор. «Индиан» мгновенно проснулся, вспыхнула фара ближнего света, двигатель, ожив, зарычал, выплевывая из узких, сверкающих хромом прямотоков белые клубы дыма.
— Мне очень жаль.
— Какой у него объем? — стараясь перекричать рев мотора, громко спросила Шанита.
— Один и восемь. Тебе хватит, — усмехнулся Евгений. — Дай сюда шлем.
Глава 21
Слегка озадаченная, женщина выполнила просьбу.
Команда Уилла, двенадцать человек, работает без передышки со дня исчезновения Кэмерон. Прочесывает и расспрашивает, ходит от двери к двери по городу и его окрестностям с листовкой о пропаже. Каждый день они перекапывают базы данных, звонят инспекторам по УДО, надеясь отыскать имя и мотив. Я не сомневаюсь, что все они хорошие люди, но не хочу с ними знакомиться, не хочу погружаться в тонкости расследования больше, чем погрузилась сейчас. Уилл согласен. Он говорит, что я могу докладывать только ему и работать самостоятельно — до тех пор, пока держу его в курсе событий.
— Я хотела бы расспросить Стива Гонзалеса. Еще хочется побольше узнать о родной семье Кэмерон.
— У меня будет одно условие. Я не люблю скучать в дороге, — произнес Евгений, щелкнув какой-то кнопкой внутри шлема. — Так что будешь меня развлекать историями.
— Хорошо. А я отработаю подружку Троя Кёртиса и нарою что-нибудь на Дрю Хейга. Но сначала мы вместе поговорим с Греем Бенсоном…
— Мне придется орать тебе на ухо? — с сомнением спросила Шанита. — Ты ни фига не услышишь.
— Я тоже так подумала.
* * *
«Она и впрямь из прошлого», — мысленно поразился Золотарев.
Мы выезжаем чуть позже трех часов дня. Сегодня понедельник, 4 октября. Грей живет в двух кварталах от школы, на Гато-стрит, узкой улочке, которая идет вдоль кладбища Хиллкрест. Здесь негде поставить машину, но Уилл прижимается к густой стене лиан и эвкалиптов по левой стороне и глушит мотор. По лобовому стеклу рассыпаны бусины дождя.
Я знаю каждый закоулок Мендосино, но редко бывала на Гато-стрит. Здесь только четыре дома, считая дом Грея — простое крытое гонтом[25] бунгало за низким забором, вдоль которого выстроены мусорные баки. Мы вылезаем и поднимаемся по пологому склону улицы, мимо грязных выбоин и заплат на асфальте, через слово «ШКОЛА», нарисованное на дороге уже потрескавшейся скользкой от дождя желтой краской. Воздух густой и сладкий. Так пахнет влажная кора.
— Эти каски оборудованы переговорным устройством, — пояснил он, возвращая шлем неформалке. — Там встроенный наушник с микрофоном, видишь? Мы будем с тобой разговаривать, как по телефону. Разве твой бывший парень не использовал эти прибамбасы?
Я пытаюсь представить Кэмерон, поставить себя на ее место. В вечер своего исчезновения она занималась после школы уроками вместе с Греем. И проходила мимо этих домов, когда шла ужинать. О чем она думала? Она уже знала, что ночью встретится со своим похитителем? Может, тогда он и предложил встретиться? Пообещал нечто ценное для нее? Но что?
Шанита покачала головой.
— Вы проверили эти дома? Никто не видел подозрительную машину? — спрашиваю я Уилла.
Он кивает.
«А ездила ли она вообще на мотоцикле?» — внезапно подумал Евгений, но эта мысль сразу же растворилась среди других, как дым, с ревом вырывающийся из глушителей его мотоцикла. В сущности, даже если она его обманула, это ничего не меняет. Он ведь тоже ей наплел про шашлык и песни у костра, хе-хе. Так что они квиты.
— Ничего.
— Если Кэмерон часто бывала здесь, следует внимательнее приглядеться к соседям. Как насчет мистера Бенсона?
— Ладно. Перчатки у тебя есть?
— Насколько я понимаю, он тут ни при чем. Уехал в Новый Орлеан, когда Грей был еще маленьким.
Шанита с готовностью полезла в карман.
— Возможно, это еще одна ниточка, связывающая Кэмерон и Грея. Когда ты лишаешься родителя — неважно из-за чего, — ты меняешься.
Калитка Бенсонов открыта и перекошена от времени, по столбику вьется клематис. Во дворе я вижу запущенный огород — овощи растут в длинных коробках, на проволочных рамах висят помидоры — и думаю, насколько простым и настоящим все это выглядело для Кэмерон, заключенной в стеклянный ящик, пока ее знаменитая мать ухаживает за своими бонсай и притворяется, что не знает о неверности мужа.
Евгений вздохнул, глядя на это облезлое убожество из кожзаменителя с обрезанными пальцами, но комментировать ничего не стал. Если при падении рука в такой перчатке соприкоснется с асфальтом, то от пальцев останутся только кровоточащие обрубки.
На стук Уилла отвечает Ди Энн Бенсон. Пухленькая и симпатичная, лет сорока пяти, с уложенными темно-рыжими волосами. Из кухни несется резкий запах соуса для спагетти.
— Шериф Флад. — Она держит в руке кухонное полотенце. — Я вас не ждала.
— Сначала сажусь я, потом ты. Ноги держи подальше от глушителей, иначе сожжешь. — Он ткнул пальцем, и она послушно кивнула. Накинув рюкзак, Шанита принялась застегивать косуху.
— Простите, что снова вас беспокою. Это детектив Харт. Грей дома? Обещаю, мы быстро.
— Надевай шлем, — велел Золотарев, когда все было готово.
Она кивает, ведет нас через прихожую, по узкой лестнице, покрытой затертым коричневым ковром. На стене криво висят ботанические иллюстрации, их рамки присыпаны пылью. Идя за женщиной, я замечаю ярлык, торчащий из ворота ее облегающего темно-синего свитера, и борюсь с порывом заправить его на место.
— Грей? — голос Ди Энн просачивается в комнату, потом она открывает дверь и отходит в сторону. В ее движениях беспокойство, будто она знает, насколько настороженным и тревожным стал ее сын. Насколько уязвимым.
— Эй, рокеры!
Грей наполовину утонул в коричневом кресле-мешке. Он закрывает альбом для зарисовок и поднимает взгляд. Рыжие волосы зачесаны вверх в духе ловеласов 50-х или Джона Тейлора[26] из «Дюран Дюран» на постере, который приколот к двери изнутри. Постер с их первого тура: затуманенный взгляд, поднятый воротник и все прочее. Грей, правда, одет просто и повседневно — ярко-синяя толстовка с капюшоном, мягкие штаны цвета хаки и шерстяные тапочки с прорезиненной подошвой. Для меня он выглядит как человек, пойманный между тем, кем хочет быть, и тем, кем является.
Они одновременно обернулись.
— Я не вспомнил ничего нового. — Он вертит в руках альбом и не встречается с нами взглядом.
— Это не страшно, — отвечает Уилл, потом оборачивается к миссис Бенсон. — Мы буквально на десять минут.
Вихляющей походкой к ним направлялся тот самый толстяк из бара. Футболка выбилась из-под джинсов, оголив мясистое пузо, покрытое завитками черных волос. Одутловатое лицо раскраснелось, обвислые щеки трепыхались при каждом шаге.
— Меня зовут Анна Харт, — говорю я Грею. — Я одна из детективов, которые ищут Кэмерон.
Евгений, уже намеревающийся надеть шлем, нахмурился.
— Я рассказал все, что смог вспомнить.
Парень приблизился вплотную, нагло уставившись своими мутными глазами на замершую Шаниту:
— Я знаю. А еще я знаю, насколько тяжело каждый день думать, что же с ней случилось. Уверена, что ты не можешь уснуть. Уверена, что ты даже не знаешь, что тебе делать с собой.
— А я вспомнил, где я тебя видел, рыбка. На прошлой неделе. Ты здесь ошивалась в пятницу, одна.
Он моргает.
— Послушай… — начала Шанита, но тот ее прервал, повысив голос:
— Я о’кей.
— Заткнись и не перебивай! Это ведь была ты? Только в джинсе, так? Шарилась тут, как цыганье. Че тебе здесь надо?
Присаживаюсь на пол, чтобы наши глаза были на одном уровне, и говорю:
— Мы только что были в доме Кэмерон. У ее родителей сложный период. Кэмерон говорила об этом с тобой?
— Отвали, — тихо, но решительно произнесла Шанита, и багровая от выпивки физиономия парня расплылась в глумливой ухмылке. Он словно ждал этих слов, как сигнал.
— Немножко.
— Конечно, отвалю. Только прощальный поцелуй, рыбка. Иди ко мне, селедочка.
Мы с Уиллом переглядываемся. Пора прибегнуть к другой стратегии.
Он шагнул вперед, но замер, едва не наткнувшись на руку Шаниты с выставленным средним пальцем. Лицо толстяка исказилось в яростной гримасе.
— Выйду наружу позвонить, — говорит мой напарник. — Вернусь через пару минут.
— Вот так, значит, да? Сссучара…
Когда он уходит, Грей настороженно смотрит на меня.
Ухватившись за палец женщины, правой рукой он отвесил ей оплеуху. Шанита вскрикнула, выронив шлем, и попятилась назад.
— Тебе нравится «Дюран Дюран». «Ordinary World» — прекрасная песня.
— Прощальный поцелуй, шлюха, — прошипел толстяк, надвигаясь. — Я не меняю своих… ик! Своих решений.
Я его удивила. Возможно, поэтому он отвечает.
Все это время Евгений спокойно наблюдал за происходящим. Перехватив преисполненный страхом взгляд Шаниты, он сказал как ни в чем не бывало:
— Это лучшая песня всех времен.
— Подними шлем. Он, между прочим, денег стоит.
— Ага, только печальная. Она о Дэвиде Майлзе, знаешь?
Она открыла рот, но тут же закрыла, словно испугавшись слов, которые могли вырваться наружу.
Его зрачки расширяются.
— Давай, поднимай, — повторил Золотарев. — Мы и так тут задержались.
— Саймон Ле Бон никогда этого не говорил.
— Ему и не нужно. Поэтому это такая хорошая песня. Он открывает не все, но если ты внимателен, то начинаешь слышать сказанное между строк.
Толстяк повернулся к мотоциклисту, сверля его ненавистно-колючим взглядом.
По лицу Грея я вижу, что он следит за моей мыслью. В этом месте я решаюсь на бросок.
— Самое важное мы оберегаем сильнее прочего. Иногда не говорим никому, иногда только одному человеку. Тому, который лучше всех нас знает.
— Я че-то не вкурил. Кто-то что-то пропищал… Рыбка, ты слышала? Кто тут? А! Ой, кто это? Педрило на мацацикле! Или нет. Это не педрило, а просто педик. Педик на лисапедике, да?