— Еще как смог… Предпочел взять на себя инициативу, чтобы никто не подумал, будто это он захотел снова меня увидеть. Я поняла, что все кончено. Отец решил, что я представляю опасность для семьи и не приму прежнюю жизнь. Оставлять меня в интернате было немыслимо. Кто-то из друзей помог ему найти заведение с более строгим режимом, откуда я не смогла бы сбежать… Я оказалась здесь. Никогда не думала, что мои родители могут запереть меня в подобном месте.

— Вы ему открыли, — скучным голосом процедил Маккензи. — А раньше говорили, что застали его в кабинете.

— Их обманули, не объяснили, что такое дом Святой Марии на самом деле?

— Да, правильно. Только виноват все равно я. Я тут думал, пытался анализировать и… — Генри тяжело вздохнул. — В общем, я… не могу точно припомнить, что действительно запер кухонную дверь, прежде чем идти спать.

— Ну уж нет! Они прекрасно знали, что делали. Даже не отвезли меня сами — предпочли ничего не видеть и не мучиться угрызениями совести.

— Раньше вы утверждали, что она была закрыта.

— Ты очень на них злишься?

— Да, я так предположил. Понимаете, я всегда запираю ту дверь. В смысле как правило…

Лицо Дениз сделалось непроницаемым.

— Но не сегодня.

— Я не… уверен. — Генри откашлялся. До боли ясно, что ему не по себе. — Получается, не запер.

— Нет. Они открыли мне глаза на Тома и свою истинную природу. Мои родители всегда считали меня чем-то вроде аномалии, мешающей их жизни. Мнение отца с матерью больше не имеет для меня значения. Их больше нет. Я уверена, что никогда не вернусь домой. Никогда. Лучше умру…

— А шкафчик? Тоже не заперли?

— Этого я не знаю. — Кажется, Генри сильно устал. — Ключи держу в ящике стола. Он мог их найти или…

5

Голос его становился все тише, пока не пропал совсем.

Что же касается Маккензи, то полицейский, похоже, едва сдерживался, чтобы не взорваться.

На следующий день после посещения дома Святой Марии мы с Марианной ближе к обеду уезжаем в Женеву. Она настояла на том, чтобы пойти со мной, и я не стал отговаривать ее, хотя из-за этого ей пришлось отменить занятия. Мое сражение в какой-то мере стало ее сражением, но помощь, которую она мне оказывает, не совсем бескорыстна: Марианне нужно разобраться в этом деле, чтобы освободиться от семейного бремени, искупить наивность отца, который, пусть и с лучшими в мире намерениями, работал на репрессивную и жестокую систему.

— Скольким людям было известно про хлороформ?

— Бог его знает… Банка всегда там стояла, еще до меня. Я никогда не считал это секретом.

Уговорить Элизабет Янсен встретиться было нелегко. Я позвонил ей по номеру, который раздобыл «бывший» Марианны, и сразу почувствовал, как она колеблется: одно упоминание имени сестры пробудило призраков, от которых она с трудом избавилась и не собиралась пускать в свою жизнь. О своих намерениях я почти ничего не сказал, сделав упор на исследовательской работе Марианны. Разговор вышел короткий и напряженный. «Мне нужно подумать», — сказала она мне, прежде чем повесить трубку, но вечером перезвонила и сообщила, что готова встретиться, желательно в общественном месте, и у меня возникло ощущение, что она боится. Элизабет назвала кафе в квартале О-Вив и время встречи. Я полагал, что присутствие Марианны облегчит мне задачу, и был рад, что мы пойдем вместе.

— Значит, любой вошедший мог ее увидеть?

— Наверное, да, — угрюмо признал Генри.

— Думаете, Янсен что-то знает? — спрашивает она на въезде в Женеву.

— Здесь ведь амбулатория, — сказал я инспектору. — Всякий знает, что у врачей имеются опасные вещества. Транквилизаторы, седативные средства, да что угодно…

— Не исключено. В любом случае это наша единственная конкретная зацепка…

— Которые должны храниться под замком, — ответил Маккензи. — Словом, грабитель просто зашел и взял, что ему нужно.

В ожидании встречи мы прохаживаемся возле Английского сада с видом на гавань, а мне хочется одного: погулять с Марианной по городу, притворившись, что всей этой истории никогда не было. Вид несколько открыточный, но мне нравится. Я хотел бы взять ее за руку, насладиться простым счастьем, на несколько часов забыть о своей семье, стереть из памяти дом Святой Марии. Не в силах справиться с чувствами, я краснею.

— Слушайте, я его сюда не приглашал! — вскинулся Генри. — Вы что, не видите, мне и без того не по себе! Тридцать лет работаю врачом, и никогда не случалось ничего подобного!

Мы приходим в кафе чуть раньше, но Элизабет Янсен нас опередила. Официант сообщает, что дама уже здесь. Она сидит в конце зала над пустой чайной чашкой — значит, ждет уже некоторое время. Эта женщина чуть моложе моей матери, она заботится о своей внешности: элегантный темно-синий костюм красиво оттенен розовым шарфом.

— А вот сегодня случилось, — напомнил ему Маккензи. — В тот самый вечер, когда вы забыли запереть дверь.

Здороваемся мы с прохладцей, но она, кажется, успокоилась, увидев пару вместо одинокого мужчины.

— Мы можем пойти ко мне, — говорит она, вставая, — я живу рядом. Там нам будет удобнее.

Генри опустил голову.

Кафе кажется мне подходящим местом, но ни Марианна, ни я не смеем с ней спорить. Через две минуты мы оказываемся перед старинным роскошным зданием. Поднимаемся на четвертый этаж. Квартира — просторная, очень удобная и обставленная со вкусом — должно быть, стоит целое состояние и никак не соответствует ее социальному происхождению. Марианна объяснила мне, повторив это несколько раз, что в Швейцарии место проживания напрямую зависит от материального положения. Лично я никогда не был озабочен социальным восхождением, на первый взгляд прогрессистским, а по сути — крайне консервативным, и теперь с трудом скрываю изумление. Как и Марианна.

— Если честно… может быть, это было не в первый раз. Бывали такие случаи, когда я… просыпался утром, а дверь не заперта. Пару раз, не больше. Я обычно сам себе напоминаю, что надо все закрывать на замок, — торопливо добавил он. — Но… знаете, последнее время я какой-то… забывчивый.

— Не понимаю, чем я могу быть вам полезна, — говорит Элизабет Янсен, входя в гостиную с чайным подносом. — Почему вас интересует история моей сестры?

— Забывчивый. — Голос у Маккензи стал совершенно невыразительным. — Однако же в дом к вам проникли впервые, я правильно понял?

Марианна четко и лаконично объясняет исследования, которые она проводит в университете.

Я чуть было не ответил за Генри, мол, да, конечно. Меня остановило измученное выражение его лица.

— Я не знала, что кого-то интересуют такие заведения.

— Ну… я… — Он принялся нервно переплетать пальцы. — Не уверен…

— До недавнего времени не интересовали, но все меняется.

Маккензи молча смотрел на него в упор. Наконец Генри потерянно пожал плечами:

Я не хочу торопить нашу хозяйку, но мне не требуется много времени, чтобы добраться до сути дела.

— В общем, пару раз мне показалось, что в шкафу… кто-то копался…

— Как ваша сестра оказалась в доме Святой Марии?

— Копался? В смысле что-то пропало?

Элизабет Янсен коротко отмахивается от неудобного вопроса.

— Я не знаю, не знаю… Не уверен… Может, память выкидывает фокусы. — Он виновато взглянул на меня. — Извините, Дэвид. Мне следовало сказать вам об этом. Да я надеялся, что… Ну… я думал, если повнимательнее следить за собой…

— Это долгая история…

Он безнадежно всплеснул руками. Я уже не знал, что и сказать. Острее, чем раньше, ощущалась вина: ведь он в последнее время столько раз вел за меня прием. Если оставить в стороне его инвалидность, мне всегда казалось, что Генри физически совершенно здоров. Сейчас же, глубокой ночью, стали видны признаки, которых я раньше не замечал. Мешки под глазами, глубокие складки на шее, провисшая кожа под небритым подбородком, седая щетина… Даже если учесть пережитое потрясение, он выглядел старым и больным.

— Мы бы хотели ее услышать, если вы согласитесь поделиться с нами, — говорит Марианна мягким спокойным тоном.

Я перехватил взгляд Маккензи и мысленно приказал ему остановиться, не давить слишком сильно. Сжав губы в тонкую бескровную полоску, инспектор вывел меня в коридор, оставив Генри сидеть в одиночестве с чашкой чая, которую ему приготовила молоденькая женщина-полицейский.

— Не помню, сколько лет я не говорила о том времени. Даже не знаю, с чего начать…

— Вы понимаете, что это означает? — спросил Маккензи.

— Возможно, с вашего детства, если не сочтете мою просьбу нескромной.

— Да.

— Знаете, скрывать мне нечего… Мы жили в Эпаленже. Наша мама практически одна растила нас с Ниной. В первые годы отец работал на стройке и редко бывал дома. Мне говорили, что родители все время ссорились и развелись, когда мне исполнился год. Нина, которая была старше на четыре года, сохранила о нем некоторые воспоминания, и не самые счастливые. Мы были бедными — не самыми бедными, но все же… Моя мать какое-то время работала уборщицей, потом устроилась в аптеку, где работа хоть и была не такой тяжелой, но оплачивалась не лучше. Отец должен был выплачивать алименты, однако мы их так и не увидели, а у мамы не было ни денег, ни сил, чтобы предпринять какие-либо действия. Однако, несмотря ни на что, не могу сказать, что у меня было несчастливое детство. У Нины радостных дней было гораздо больше, чем у меня.

— В дом могли проникнуть далеко не в первый раз.

— Почему же?

— Понимаю.

— Очень хорошо, что вы все так понимаете. Потому что ваш друг может потерять лицензию. Одно дело, если бы просто наркоманы, но мы же говорим про маньяка! А сейчас получается, что убийца преспокойненько мог сюда заходить и брать что нужно. И еще неизвестно, сколько все это длилось!

— Моя сестра была серьезной и прилежной девочкой, но в школе у нее случались трудности с учебой — наверное, сегодня мы сказали бы, что она дислектик или что-то в этом роде. В течение нескольких лет у нее были учителя, которым она нравилась, и они помогли ей добиться больших успехов. Но все пошло прахом в пятом или шестом классе. Нине попался учитель, который постоянно делал ей выговоры, наказывал за малейшее опоздание, заставлял терпеть унижения. Она рассказала мне, что однажды, рассерженный ошибками нерадивой ученицы, он поставил ее перед классом и сказал: «Мои дорогие дети, вот как выглядит прирожденная дура». Конечно, все рассмеялись. Нина быстро стала мишенью для всеобщих насмешек и очень страдала. Она не любила оставаться после уроков, потому что ее дразнили. Обвиняли во всех грехах, даже если она не делала ничего плохого. Нина не защищалась. Она была… слишком дружелюбной, слишком податливой.

Я успел остановиться, прежде чем у меня вылетело очередное «да».

Элизабет Янсен нервным жестом дергает висевшую на шее тонкую золотую цепочку. Погрузившись в воспоминания, она, кажется, перестает обращать на нас внимание. Мы ее не подгоняем.

— Преступник должен обладать определенными медицинскими познаниями, чтобы сделать правильный выбор. И как этим пользоваться.

— Мама делала все, чтобы сестра пошла в среднюю школу, поскольку очень хотела, чтобы у нас и образование, и жизнь были лучше, чем у нее. Но трудностей у Нины становилось все больше, и ничего не вышло. Дело усугублялось тем, что я училась в школе очень хорошо, не прилагая особых усилий. Я всегда грызла себя за это, часто думала: печально, что не все дети рождаются равными, по крайней мере, в плане способностей. В то время моя мать потеряла работу, стала поденщицей в разных местах по несколько дней в неделю, платили ей очень мало. Она больше не могла сводить концы с концами, и вмешались социальные службы. Нину пришлось отдать в приемную семью, где она прожила несколько месяцев, потом прошла стажировку в пекарне, жила в семье, и это было ужасно.

— Ой да бросьте! Он убийца! Вы что же, думаете, он станет беспокоиться о правильной дозировке? И не надо быть нейрохирургом, чтобы знать, как применяют хлороформ.

— То есть?

— Если он бывал здесь раньше, то что ему мешало забрать всю банку с самого начала? — спросил я.

— Может, он не хотел, чтобы стало известно, чем он пользуется. Если бы его не застали врасплох сегодня, то мы бы так ни о чем и не узнали, верно?

— С ней обращались как с рабыней и подвергали физическому насилию. Думаю, через какое-то время соседи начали понимать, что происходит. Семья испугалась и обвинила Нину в целой куче проступков… Конечно, это была чистая ложь. Если б вы знали мою сестру! Но для них это был способ прикрыться. Социальные службы не стремились узнать правду. Они не хотели поднимать шум и предпочли назначить опекуна, который позаботится о Нине.

С этим не поспоришь. Я чувствовал себя виноватым, будто все произошло не из-за Генри, а по моей халатности. В конце концов, я его партнер и мне следовало повнимательнее присматривать за лекарствами. И за самим Генри.

— Ваша мать ничего не сделала?

Наконец полицейские сделали все, что было в их силах, и я вернулся домой. За окном уже звучал утренний птичий хор, когда голова коснулась подушки.

Я сразу пожалел об этом вопросе, который мог быть воспринят как обвинение.

Кажется, прошла всего пара секунд, как я вновь открыл глаза.

— Нет. — Элизабет поворачивается к Марианне и смотрит на нее с улыбкой. — Моей матери тогда было примерно столько же лет, сколько сейчас вам, но она была ужасно изношена жизнью. Страшно сказать, но я думаю, что она почувствовала облегчение от того, что ей больше не нужно принимать решения насчет старшей дочери. Она ужасно боялась вернуться домой, не имея достаточно денег на своих девочек.

Впервые за последние несколько дней мне приснился сон. По-прежнему яркий, но уже без чувства потери. Как и раньше, печаль осталась, однако я ощущал спокойствие. Во сне не было Алисы, только Кара. Мы разговаривали про Дженни. «Все в порядке, — сказала мне Кара улыбаясь. — Так и должно быть».

Элизабет делает паузу и удивленно обводит взглядом гостиную, как будто видит ее впервые.

Словно прощание, не раз откладываемое и все же неизбежное. Тем не менее последние слова Кары, произнесенные со столь знакомой мне гримаской обеспокоенности, оставили в душе тревогу.

— В глубине души я так и не привыкла ко всей этой роскоши… И все же не хотела бы снова стать бедной. Я была замужем дважды, и мне всякий раз везло — мои мужья были состоятельными людьми. Только те, у кого всегда были деньги, считают, что они не важны. Вы считаете, неприлично так рассуждать, да?

«Будь осторожен».

— Нет, — отвечает Марианна, — ни в коем случае.

— Короче, Нину поместили на ферму. Мы редко получали известия от опекуна, который сказал нам, что все идет хорошо, но в прошлый раз мы уже слышали нечто подобное… Нина пробыла там два месяца, а потом хозяева захотели от нее избавиться.

Осторожен в отношении чего? Этого я не знал и еще некоторое время ломал голову, пока до меня не дошло, что я пытаюсь проанализировать собственное подсознание.

— Почему?

В конце концов, мне всего-навсего приснился сон.

— Опекун нам не объяснил: семьи не были обязаны обосновывать свое решение. Он просто заявил, что Нина создает проблемы, где бы она ни оказывалась. Конечно, если б мы тогда знали правду, все было бы иначе…

— «Правду»?

Я встал и пошел в ванную. Хотя поспать удалось совсем немного, я чувствовал себя столь же свежим, как после полноценного ночного отдыха, и даже пораньше отправился в лабораторию, чтобы по дороге проведать Генри. Меня беспокоило его самочувствие после ночного происшествия. Выглядел он ужасно, и я мучился угрызениями совести. Если бы не переутомление из-за навязанной дополнительной нагрузки, он, наверное, не позабыл бы запереть дверь.

Элизабет Янсен кивает, но не сразу отвечает на мой вопрос.

Я вошел в дом и позвал Генри. Нет ответа. В кухне тоже не обнаружилось его следов. Стараясь подавить нараставшую тревогу, я сказал себе, что он, вероятно, все еще спит. Собираясь выйти из кухни, я посмотрел в окно и замер как вкопанный. Через садик можно было видеть выдававшуюся в озеро часть старой деревянной пристани. На ней стояла коляска Генри.

— Опекун нашел сестре место в том доме в Лозанне, который, кажется, имел очень хорошую репутацию и был востребован. Мама, естественно, пришла в восторг — она предпочитала, чтобы Нина находилась в интернате, а не в приемной семье, надеясь, что дочь сможет продолжить учебу и начать все сначала.

Пустая.

Мы с Марианной обмениваемся смущенными взглядами, которые Элизабет перехватывает и замечает:

Выкрикивая его имя, я бросился вон из кухни. Вход на пристань находился в глубине садика, скрытый кустарником и деревьями. Ничего разобрать не удавалось, пока я не достиг калитки, где перешел на шаг. Рядом с коляской, в опасной близости к краю настила, сидел Генри, безуспешно пытаясь слезть в лодку. Лицо его раскраснелось от физических усилий и сосредоточенности, пока он пробовал справиться со своими безжизненно свисавшими ногами.

— Я знаю, мама была очень наивной. Или, скажем так, предпочитала ничего не видеть. Я не знала, что Нина беременна. Моя мать скрыла это от меня, чтобы не расстраивать, а может, ей было стыдно… Значительно позже я смогла восстановить ход событий. Мама не собиралась заботиться о Нинином ребенке: директор дома Святой Марии объяснил, что сам обо всем позаботится и младенца без труда усыновят. По-видимому, в такой практике не было ничего исключительного.

— Боже мой, Генри, что вы задумали?!

Я нетерпеливо похлопываю себя по колену.

Он бросил на меня сердитый взгляд, однако попыток не прекратил.

— Вы знаете, кем был отец?

— В лодку сажусь. Неужели не понятно?

— Нет. Моя мать или не хотела мне этого сказать, или сама не знала. Нина не могла забеременеть, пока жила дома, не получается по срокам. Значит, все произошло на ферме. Судя по тому, как быстро семья избавилась от нее, думаю, что с моей сестрой жестоко обращались, когда она там работала. У меня нет абсолютно никаких доказательств, но я почти уверена в этом.

Покряхтывая от натуги, он подтянулся на руках. Я заколебался, желая помочь и в то же время зная, что лучше не соваться. Впрочем, раз я здесь, то по крайней мере вытащу его из воды, если он туда свалится.

Наступает тишина. Элизабет медленно допивает чай. Она глубоко потрясена сделанными признаниями. Разговор стал настолько деликатным, что я предпочитаю передать слово Марианне.

— Послушайте, Генри, вы же знаете, что этого не следует делать.

— Не лезьте в чужие дела, черт вас возьми!

— Это правдоподобное предположение. Дети или подростки, помещенные в семьи, часто подвергались сексуальному насилию. Они внезапно оказывались на самом низком уровне нового окружения и, не способные защитить себя, становились легкой добычей. А если защищались, им грозило наказание или их обвиняли в мнимых проступках. Именно так поступили с вашей сестрой.

Я удивленно взглянул ему в лицо. Губы плотно сжаты, но подрагивают. Еще с полминуты он продолжал свои жалкие попытки, а потом как-то сразу выдохся. Привалившись спиной к деревянному столбику, Генри закрыл глаза.

— Я рада, что кто-то еще так думает. Я очень редко рассказывала об этом периоде своей жизни даже близким. Мы всегда немного подозрительно относимся к несчастью других, а я не хотела, чтобы кто-то поверил, будто Нина каким-либо образом виновата в том, что с ней случилось.

— Извините, Дэвид. Я не хотел вас обидеть.

— Мы знаем, что она ни в чем не была виновата, мадам. Я изучила достаточно случаев, сопоставимых с историей вашей сестры, чтобы утверждать это с полной уверенностью… Ваша мать или вы сами были когда-нибудь в доме Святой Марии?

— Вам помочь забраться в кресло?

— Она съездила один раз, когда узнала, что Нина беременна, но меня с собой не взяла — хотела, чтобы я ничего об этом не узнала. Помню, что она вернулась расстроенная. Позже, спустя много времени после смерти Нины, мама рассказала, что в тот день они очень сильно поссорились из-за ребенка. Впервые в жизни Нина казалась по-настоящему уверенной в себе. Она была полна решимости во что бы то ни стало оставить малыша себе, но была не вольна делать то, что решила: моя мать уже подписала целую кучу бумаг на усыновление. Такая ситуация сегодня показалась бы безумной, но в то время это мало кого шокировало.

— Погодите-ка, дайте сначала дух перевести.

Элизабет Янсен глубоко вздыхает, прежде чем продолжить:

Я присел рядом на грубо обтесанные доски. Грудь Генри до сих пор вздымалась, будто кузнечные мехи, а промокшая от пота рубашка липла к спине.

— Нина умерла в декабре шестьдесят седьмого года, во время родов. Впрочем, я так и не узнала, почему это случилось. Ребенок выжил. Это была маленькая девочка, которую сразу же удочерили, как и планировалось с самого начала. Понимаете, наша тогдашняя жизнь перевернулась с ног на голову: моя мать чувствовала себя глубоко виноватой в том, что бросила Нину на произвол судьбы, а я так и не оправилась от ее смерти. Я была еще очень молода и привязана к сестре, хотя мы жили в разлуке. Не проходит и дня, чтобы я не думала о ней, ни одного дня. Поэтому, когда вы вчера позвонили…

— Вы здесь давно? — спросил я.

— Не знаю. Прилично. — Он слабо улыбнулся. — Поначалу идея казалась неплохой.

— Нам очень жаль, что мы заставили вас вспомнить те тяжелые времена. Нина случайно не рассказывала вашей матери о враче, который работал в доме Святой Марии?

— Генри… — Я не знал, что сказать. — Какого черта? Вы вообще о чем думали? Вы же знаете, что не можете самостоятельно забраться в лодку.

— О враче?

— Я знаю, знаю, просто… — Его лицо потемнело. — Этот проклятый полицейский. Вы видели, как он на меня смотрел? И разговаривал, будто я… какой-то старый маразматик! Я знаю, что совершил ошибку, не проверив замки, но зачем же так свысока смотреть?!

— Да, его звали Грегори Далленбах.

Он уставился на свои ноги, плотно сжав губы.

— Моей матери, к сожалению, больше нет, но, если вы спросите меня, я не верю, что Нина была с ней откровенна. Я не помню, чтобы они переписывались, а их единственная встреча была связана с беременностью.

— Порой такая досада берет… Чувствуешь себя беспомощным. Иногда ведь так и тянет хоть что-нибудь сделать, понимаете?

Я пользуюсь минутой тишины, чтобы достать фотографию. То, что было лишь смутным предположением, когда я пришел в эту квартиру, превратилось в уверенность.

Я смотрел на унылую, пустынную гладь озера. В виду — ни души.

— Это ваша сестра, не так ли?

— А если бы вы свалились в воду?

Элизабет потрясена.

— Оказал бы всем большую услугу, разве не так? — Генри бросил на меня взгляд и сардонически улыбнулся, вновь став похожим на самого себя. — И нечего так смотреть. Я еще не строю планов, как свернуть себе шею. Уже успел показать себя идиотом. На один день хватит.

— Да, это она. Откуда у вас это фото?

Поморщившись, он приподнялся с места.

— Нашли в архивах, — отвечает Марианна. Я рад, что она солгала ради меня. — Но мы не были уверены… Узнаёте девушку рядом с ней?

— Ладно, помогите лучше забраться в эту проклятую коляску.

Мы готовы к отрицательному ответу, так как она никогда не бывала в доме Святой Марии и почти ничего не знала о своей сестре.

Пока он залезал обратно, я поддерживал его снизу, после чего покатил кресло к дому. На это Генри не возразил ни слова, из-за чего стало ясно, до какой степени он измотан. В лабораторию я уже совершенно точно опаздывал, да все равно задержался, чтобы сделать ему чаю и убедиться, что теперь он в безопасности.

— Да, узнаю.

Когда я встал из-за стола, Генри зевнул и потер глаза:

— Узнаёте? — повторяет сбитая с толку Марианна.

— Пора привести себя в порядок. Утренний прием начинается через полчаса.

Элизабет энергично кивает и встает с кресла.

— Да, но не сегодня. Вы не в состоянии работать. Надо поспать.

— Подождите минутку…

Он вздернул бровь.

— Приказ доктора, я так понимаю?

Марианна инстинктивно берет меня за руку и крепко сжимает. Я избегаю смотреть на нее. Мы оба слишком удивлены и взволнованы, чтобы о чем-то говорить. Мадам Янсен возвращается в гостиную и приносит старинный томик в красном сафьяновом переплете.

— Если угодно, да.

— После смерти Нины дом передал моей матери ее скудные пожитки. Те, с которыми она к ним приехала. И эту книгу.

— А пациенты?

Она протягивает сборник под названием «За гранью», написанный поэтессой, имени которой я никогда не слышал: Алиса де Шамбрие. Авантитул украшен посвящением, сделанным черными чернилами — тонким и изящным почерком.

— Дженис им скажет, что на утро прием отменен. Если что-то срочное, то пусть звонят в какую-нибудь круглосуточную службу.


Нине
Нам завтра будет двадцать,
Люблю тебя,
Дениз


На этот раз Генри не стал спорить. Сейчас, когда досада и разочарование покинули его, он выглядел совершенно выжатым.

— Я хранила ее много лет, но почти не открывала, а однажды, сама не знаю зачем, прочла — и тогда поняла посвящение.

— Послушайте, Дэвид… Вы ведь никому об этом не расскажете?

Она переворачивает несколько страниц и передает Марианне. Та читает вслух начало стихотворения, на которое указала Элизабет:

— Конечно, нет.

«Мне будет двадцать завтра! Должны ли мы плакать или смеяться, / Приветствовать будущее, сожалеть о прошлом, / И перевернуть страницу книги, которую должны прочесть, / Интересна она или нет, нравится нам или скучна?»

Он облегченно кивнул:

Я поднимаю глаза на Элизабет Янсен.

— Хорошо. Я и так себя дураком чувствую.

— Какая связь существует между этой книгой и фотографией?

— Напрасно.

— Дочитав, я обнаружила снимок, лежавший между последними страницами. Я оставила его там, где нашла.

Я уже подходил к дверям, когда он меня окликнул:

— Дэвид… — Генри сконфуженно замолчал. — Спасибо.

Она достает маленькое черно-белое фото — на удостоверение личности или на паспорт. Это моя мать, еще моложе, чем на моем снимке. Ей лет шестнадцать, не больше; волосы собраны в пучок, глаза очень светлые, почти прозрачные. Я так взволнован, что не могу задать вопросы, теснящиеся в голове.

Его благодарность ничуть не уменьшила моего чувства вины. По дороге в лабораторию стало до боли ясно, под каким давлением находился Генри последние дни. Из-за меня. Я все воспринимал как должное: не только его помощь в работе, но и в других вещах тоже. Мучило запоздалое раскаяние, что надо было покататься вместе на лодке или просто побольше проводить с ним времени. Увы, я настолько увлекся расследованием — и еще больше своей новой подругой, — что почти совсем забыл про Генри.

— Я часто спрашивала себя, кто она? И предположила, что это именно та Дениз, что подарила сестре книгу. У нас дома никогда не было таких красивых изданий. Нина, должно быть, очень радовалась подарку…

«Это мы изменим», — решил я. В лаборатории почти все уже закончено. Как только я передам Маккензи отчеты, эстафетную палочку примет полиция. Вот пусть криминалисты и пытаются использовать мои результаты, а я лично смогу как-то загладить недавние упущения. «С завтрашнего дня, — сказал я себе, — моя жизнь вернется в норму».

Марианна перечитывает посвящение вслух, как будто ищет, что могло ускользнуть от нас. Элизабет Янсен хмурится, вдруг вспомнив наш вчерашний разговор.

Как же я ошибался…

— Дениз — ваша мать?

* * *

— Да, но я не знал, что это ее имя.

После суматохи последних двенадцати часов я чуть ли не с облегчением погрузился в клиническую атмосферу лаборатории. Здесь по крайней мере под моими ногами вновь твердая почва. Пришли результаты анализов, подтвердив сделанные ранее предположения. Лин Меткалф была мертва примерно шесть суток, а это означало, что убийца — из каких-то своих гнусных побуждений — почти три дня держал ее в живых, прежде чем перерезать горло. Именно эта рана стала причиной смерти. Как и с Салли Палмер, степень обезвоживания тканей говорила о значительной кровопотере. А низкая концентрация железа вокруг мертвого тела свидетельствовала, что убийство произошло в другом месте, после чего жертву просто бросили на болоте.

— Не понимаю… Значит, ваша мать сменила имя?

— Она называет себя Ниной — наверняка с тех пор, как покинула дом Святой Марии. Ниной Янсен, если быть совсем точным…

Далее, опять-таки как и в случае Салли Палмер, на месте обнаружения трупа не нашлось никаких улик, которые могли бы указать на личность преступника. Почва слишком запеклась под солнцем, чтобы на ней могли остаться отпечатки ног, и за исключением волокон от веревки, зацепившихся за сломанные ногти жертвы, никаких прочих микроследов, с которыми могли бы поработать эксперты, тоже обнаружено не было.

Марианна видит, что я больше не в состоянии продолжать разговор, и перехватывает инициативу.

Впрочем, пусть над этими вопросами ломают голову другие. Лично мой вклад в расследование почти завершен. Сейчас я занимался тем, что делал последние слепки шейного позвонка, поцарапанного ножом. Как никогда раньше, во мне росла убежденность, что обе женщины зарезаны одним и тем же орудием. Когда закончу, останется только прибрать за собой — и на этом все. Марина предложила сходить вместе пообедать, чтобы отметить окончание тяжких трудов, но я отказался. Мне так и не довелось переговорить с Дженни, а откладывать дальше просто нет сил.

— Все это покажется вам странным, но Тео еще несколько дней назад не знал, что его мать жила в том доме. Нам неизвестно, как долго. Видимо, она присвоила личность вашей сестры после того, как покинула дом Святой Марии — возможно, сразу после смерти Нины.

Как только Марина ушла, я набрал номер Дженни и с таким нетерпением поджидал, когда она возьмет трубку, что испытал чуть ли не физическую боль.

— Но зачем?

— Извини, — запыхавшись, сказала она. — Тины нет дома, а я была в садике.

— Это посвящение — подсказка. Девушки, судя по всему, были очень близки. Ясно, что они встретились в доме Святой Марии. Мы до сих пор не понимали, что могло их связывать. Все указывает на то, что мать Тео приехала во Францию меньше чем через год после смерти вашей сестры, чтобы начать новую жизнь. Тео не знал, что она родилась в Швейцарии.

— Ну как ты? — спросил я, неожиданно занервничав. Целиком погрузившись в свои мысли, я забыл, что у Дженни могли быть собственные представления о наших с ней отношениях. Причем кардинально отличающиеся от моих.

Элизабет Янсен улыбается мне.

— Да я в порядке, а ты-то как? Здесь все только и говорят что про клинику. Тебя не ранили?

— Простите за вопрос… ваша мать еще жива?

— Нет-нет. Генри досталось гораздо больше моего.

— Господи Боже, я когда услышала, то подумала… Ну, в общем, я очень беспокоилась.

— Да.

Надо же, а ведь мне это и в голову не пришло! Отвык, видно, думать о других.

— Почему бы вам деликатно не расспросить ее о том, что произошло?

— Извини. Действительно, надо было позвонить пораньше.

Я смотрю этой женщине прямо в глаза. Возможно, дело в моей впечатлительности, но я вдруг нахожу в ней поразительное сходство с ее сестрой.

— Ничего. Я просто рада, что с тобой все хорошо. Да я бы и сама позвонила, но… — Я напрягся, ожидая продолжения. «Ну вот, сейчас начнется». — Знаешь, я помню, что мы договорились пару дней… поодиночке, да… В общем, я бы очень хотела тебя увидеть. В смысле если ты не против.

— Моя мать уже почти неделю не говорит ни слова. Она сидит в тюрьме за покушение на убийство.

Я невольно улыбнулся:

* * *

— Конечно, не против.

По крайней мере, так я думаю, прощаясь с Элизабет Янсен, но не успеваю даже дойти до машины, как мне звонит Гез.

— Точно?

— У меня плохие новости, Тео. Одна новость — очень плохая — заключается в том, что Грегори Далленбах скончался от полученных ран два часа назад. Он мертв.

— Совершенно точно.

Мы рассмеялись.

Я останавливаюсь посреди улицы, Марианна продолжает идти вперед. Адвокату больше ничего не нужно говорить, чтобы я осознал ситуацию. Теперь, когда Далленбах мертв, моей матери будет предъявлено обвинение в убийстве, возможно, преднамеренном. Ей грозит пожизненное заключение.

— Господи, это так глупо! Я чувствую себя прямо как девчонка-тинейджер, — сказала она.

— Я тоже. — Я взглянул на часы. Десять минут второго. В Манхэм можно добраться к двум, а вечерний прием начинается только в четыре. — Могу прямо сейчас заехать, если хочешь.

6

— Хорошо.

Бар отеля практически опустел. Зрение у меня не в фокусе — в номере я снял линзы, а очки взять забыл. Это место, все в темных деревянных панелях и люстрах в стиле барокко, душит меня. Жаль, что мы не пошли в более современный паб или бар. Я незаметно делаю знак бармену, чтобы повторил заказ. Мы сидим далеко от стойки, я плохо его вижу и не уверен, что он меня заметил.

У нее это прозвучало застенчиво, но я почувствовал, что она улыбнулась. Из телефона донесся мелодичный звук, две стеклянные ноты.

— Погоди секунду, кто-то в дверь звонит.

Марианна, которая все еще допивает первый бокал, бросает на меня предостерегающий взгляд — вам следует остановиться, это уже третий, — но вслух ничего не говорит. Надеюсь, она не подозревает, что я начал еще до ее приезда.

Брякнула трубка, положенная на стол. Я присел на краешек лабораторного стола, все еще улыбаясь как идиот, и принялся ждать. К черту личную свободу! Все, чего мне хотелось, — это оказаться с ней рядом прямо сейчас. Уже давно я ничего не желал так страстно.

В телефоне слышались слабые звуки радио. Что-то долго она там ходит… Наконец трубку взяли.

— Будем объективны, Тео: мы продвинулись вперед. Наш визит к Элизабет Янсен не был бесполезным. Теперь у нас появилось более четкое представление о том, что могло произойти. И есть имя: Дениз.

— Это молочная лавка? — пошутил я.

Молчание, хотя слышно, как на том конце кто-то сопит. Чуть запыхавшись, будто человек только что с чем-то возился.

— Не могу представить, что маму так зовут.

— Дженни? — неуверенно спросил я.

В ответ — ничего. Звук дыхания слышался в течение еще пары ударов сердца, а потом раздался мягкий щелчок. Линия разъединилась.

— Тем не менее это она, сомнений почти не осталось. Я собираюсь просмотреть все архивы дома Святой Марии от «А» до «Я», чтобы попытаться найти ее досье. Не важно, сколько времени это займет.

Некоторое время я тупо смотрел на свой мобильник, затем стал перезванивать, путаясь в кнопках. «Ответь! Пожалуйста, ответь!» — молил я. Однако в трубке одни лишь длинные гудки…

Нажав отбой, я кинулся к машине, на ходу набирая номер Маккензи.

— Не нужно. Нет повода искупать вину.

Глава 20

— «Искупать вину»? Вы о моем отце? — спрашивает она, резко вскинувшись.

Нетрудно догадаться, что случилось. Дом рассказал всю историю. На том же расшатанном столике, за которым мы в свое время ели жареное мясо, лежал надкусанный сандвич, уже начавший коробиться на солнцепеке. Рядом — безразлично наигрывающий какую-то мелодию радиоприемник. Дверь, ведущая из кухни в садик, распахнута настежь, в проеме болтается стеклярусная занавеска, которую постоянно задевали снующие взад-вперед полицейские. Половик из кокосовой копры, ранее лежавший при входе, отброшен к холодильнику. А вот телефонная трубка на своем обычном месте. Там, куда ее положила чья-то рука.

Алкоголь ударил мне в голову; я боюсь, что все испортил этим глупым замечанием.

Сама же Дженни словно испарилась.

— Простите меня, Марианна, это было неуклюже и бестактно, я совсем не то имел в виду…

Когда я приехал, полиция не хотела меня впускать. Они уже отгородили место происшествия кордонами, и толпа соседей с детьми мрачно следила с улицы, как одетые в униформу сотрудники то исчезают внутри, то появляются вновь. Молодой констебль, нервно обшаривавший взглядом загон возле дома, преградил мне дорогу, едва я шагнул к калитке. Выслушивать объяснения он отказался, и его можно было понять: ведь я находился в таком взвинченном состоянии. Пройти разрешили только с появлением Маккензи, который, вскинув руки, все пытался меня успокоить.

Она быстро убирает прядь волос за ухо — жест, который, как я успел заметить, указывает на некоторую нервозность.

— Ничего не трогайте, — сказал он в дверях, будто я сам ничего не понимал.

— Я не новичок!

— Я не виню вас. Я предпочитаю честность. Стала бы я заниматься всем этим, если б мой отец не был директором дома Святой Марии? Может, и нет, понятия не имею… Что я знаю точно, так это то, что помощь, которую я пытаюсь вам оказать, выходит далеко за рамки моей работы. Меня тронула ваша история, Тео, история вашей семьи, и я не хочу останавливаться на достигнутом… То, что случилось с Ниной и Дениз, случалось с тысячами их ровесниц. Я должна проявлять к ним интерес не только ради реабилитации, но и для того, чтобы о них не забывали. Так что я вполне могу потратить несколько часов, чтобы снова погрузиться в чертовы досье, если это поможет нам продвинуться…

— Вот и прекратите себя так вести.

Я улыбаюсь. Ее реакция меня успокаивает. Подходит бармен и ставит передо мной новый бокал. В отличие от меня, видит он хорошо.

Я чуть было не огрызнулся, однако вовремя сообразил, что он прав. Сделал глубокий вдох, стараясь взять себя в руки. Маккензи задумчиво меня разглядывал.

— Марианна, я считаю, что Нина и моя мать были не просто подругами…

— Вы с ней хорошо знакомы?

— В каком смысле?

Захотелось сказать: «Не лезьте в чужие дела!» — но, естественно, такого я не мог себе позволить.

— Только-только начали встречаться, — ответил я и сжал кулаки, увидев, как двое полицейских обрабатывают телефон, снимая отпечатки пальцев.

— Дениз подарила Нине фотографию и прямо написала в посвящении: «Люблю тебя». А потом взяла имя Нина. Это нетривиально. Для нее это был не просто способ изменить свою личность. В конце концов, она могла взять любое имя из телефонного справочника. Я считаю, что это был акт любви. Последнее, что она могла сделать для подруги. Только не говорите, что эта идея не приходила вам в голову…

— Всерьез или просто так?

— Верно, но я не осмеливалась произнести это вслух.

Я молча взглянул ему в лицо. Секунду спустя он кивнул:

— Меня это нисколько не смущает; я даже думаю, что это многое объяснило бы в отношении моей матери. Вряд ли ее привлекали мужчины.

— Извините.

— Но у вас был отец, Тео. Вы говорили, что их любовь…

«Нечего извиняться! Делай хоть что-нибудь!» Впрочем, все, что можно, уже и так делалось. Над головой стрекотал полицейский вертолет, а в полях виднелись фигурки людей в униформе.

— Расскажите еще раз, как все было, — распорядился Маккензи.

— Да, это была особая, исключительная любовь, но, кроме моего отца, у нее не было никаких отношений, хотя она была очень молода, когда овдовела. Что, если в ее жизни было только две настоящие любви, которые стоили всех остальных, гипотетических?

Я повиновался, до сих пор не веря в случившееся.

— Звучит красиво.

— Вы точно запомнили время, когда она сказала, что в дверь звонят?

Я делаю глоток.

— Да, я как раз посмотрел на часы, чтобы рассчитать, когда вернуться.