— Э… А где Никифоровна?
— Она сейчас здесь не живет.
— А ты кто?
— А я у нее квартиру снимаю.
— Ну, и что — она тебе ничего не рассказала, что ли?
— Нет. А что она должна была рассказать?
— Это ж муж ее на дереве сидит! Сумасшедший. Его в богадельне держат. А он оттуда иногда сбегает и сюда залазит, смотрит на свою бывшую квартирку. Звонить надо, пускай за ним приедут! Никифоровна всегда звонила.
— А куда звонить?
— Обожди, сейчас номер найду, скажу.
— Простите, а вы кто?
— Кто-кто! Сосед твой из сто сорок четвертой квартиры.
— А… Так вы с дачи вернулись?
Но в трубке уже звучали короткие гудки. Видно, сосед пошел искать телефонный номер богадельни. Надеюсь, найдет, перезвонит мне.
Однако прошло минут десять, мне никто не звонил, а безумный старик на дереве продолжал заливаться истерическим хохотом. Я решил зайти к соседям. Выйдя в тамбур, я с удивлением обнаружил, что дверь их квартиры как была задвинута стиральной машиной, так и осталась. Я постучался. Безрезультатно. Тогда я вышел на лестничную площадку и нажал на кнопку звонка сто сорок четвертой квартиры. Послышалась звонкая трель. Но никто не открыл.
Вернувшись к себе, я с облегчением обнаружил, что хохота больше не слышно. Неужели старик слез с дерева? Нет, как оказалось, не слез. Но замолчал и смотрит куда-то вниз. Я вышел на балкон и тоже посмотрел вниз. Сквозь густую листву, да еще в темноте, разглядеть что-либо было трудно, но ясно было, что на земле под деревом суетятся несколько человек с фонарями. В какой-то момент вроде бы мелькнул оранжевый жилет — типа тех, что бывают у железнодорожных рабочих. И там, внизу, несколько мужских голосов пели какой-то странный полубессмысленный куплет:
— Рука пород древесных,
Река дорог железных
Течет к нам из Орла,
Ла-ла, ла-ла.
Куплет этот они повторяли снова, и снова, и снова, и это продолжалось до тех пор, пока сумасшедший старик не стал спускаться по дереву вниз. Когда голова безумца скрылась в листве, пение прекратилось. Фонари погасли, и больше я ничего не видел и не слышал.
Ближе к утру, сквозь тяжелый предрассветный сон, мне слышалось, что вроде бы опять кто-то стучится в створку шкафа, но сон оказался сильнее и не выпустил меня из своей пелены.
Проснувшись наутро, я почувствовал себя не очень хорошо. Меня слегка мутило. Завтракать не хотелось. Я заставил себя выпить чаю, после чего меня едва не стошнило. В голове крутился дурацкий напев: «Рука пород древесных, река дорог железных…»
Я вышел из квартиры. Вход к соседям всё так же был забаррикадирован стиральной машиной. Заперев все двери, я стал убирать ключи в портмоне, в тот кармашек, где обычно их ношу вместе с мелочью, и тут на глаза мне попалось несколько лежавших там рублевых монет. От их вида мне сделалось совсем дурно. Словно повинуясь какому-то инстинкту, я вытащил эти монеты и отбросил их подальше от себя, в сторону мусоропровода. И мне сразу стало гораздо легче! Только очень захотелось поскорее помыть руку, которой я дотрагивался до монет.
Прогулка по улице до метро окончательно привела меня в чувство. В вагоне мне посчастливилось занять сидячее место, я слегка прикорнул и прибыл в офис вполне в бодром здравии. А на работе меня снова ждал приятный сюрприз, на этот раз — на личном фронте.
Вику я обхаживал уже давно. И мне казалось, что я ей нравлюсь. Но при этом дело как-то не двигалось — в смысле какого-нибудь прогресса в отношениях. Даже на мои невинно-интеллигентные приглашения сходить, к примеру, в театр или в кино она отвечала вежливым отказом. Не всегда, но чаще всего. А сегодня в середине дня она позвонила мне сама.
— Не хочешь покурить?
— А… Сейчас, только мейл допишу. Давай минут через пять в курилке встретимся?
— О’кей.
В курилке мы с Викой оказались только вдвоем, что тоже было как нельзя кстати.
— Помнишь, я обещала тебя своим фирменным яблочным пирогом угостить?
— А как же! Еще полгода назад! Но ведь обещанного три года ждут. Так что я еще на два с половиной терпения набрался…
— Можно немного пораньше. Можно сегодня. Заедем после работы ко мне?
Вот оно — неожиданное счастье! Но не успел я что-либо ответить, как Вика, поправляя прическу, отвела рукой свои волосы назад, и я увидел у нее в ухе серьгу в виде серебряной монеты. В ту же секунду меня скрутило. Уронив сигарету на пол, я едва нашел в себе силы промямлить:
— Извини… Плохо себя чувствую… Сегодня не получится.
И побежал из курилки в туалет. До конца рабочего дня за своим столом я досидел более-менее нормально. О Вике старался не думать, потому что иначе тут же перед глазами вставала ее серьга-монета и…
По дороге домой, в метро, случился очередной рецидив. По вагону с протянутой рукой тащился нищий. Когда он поравнялся со мной, я увидел, что это не живая рука, а протез. Причем деревянный. Кисть, пальцы — всё было вырезано из дерева. «Рука пород древесных», — вспомнилось мне. Протез рассохся, потрескался, и самая глубокая трещина шла через всю ладонь, словно линия жизни. В эту деревянную ладонь нищий собирал мелочь. Я поспешил закрыть глаза, но сознание успело зафиксировать картину: несколько рублевых монет и одна двухрублевая, ребром застрявшая в «линии жизни».
Меня вырвало прямо на пол вагона.
Нищий посмотрел на меня с ненавистью и промычал:
— Мумь!
* * *
Добравшись до двери квартиры, я снова услышал человеческие голоса. Ну всё, эта радиоточка мне надоела! Пройдя на кухню, я что есть силы дернул за провода, уходящие в стену. Они оказались на удивление прочными, не порвались, а лишь выскочили наружу, при этом обрушив со стены на пол огромные куски штукатурки. Ну вот… А ведь я обещал хозяйке квартиру не разрушать! За слоем штукатурки на стене почему-то находились рельсы от игрушечной железной дороги. Часть рельс осыпалась на пол, часть осталась на месте. Ладно, завтра всё заделаем и восстановим, а сегодня надо хорошенько отдохнуть и прийти в себя. Кухонным ножом я перерезал провода и направился в спальню.
С наступлением темноты радио спело мне песню про Орёл и про реку дорог железных. Я понял, что резать провода было глупо. Это просто какое-то временное помутнение на меня нашло. Я же инженер! Радиоинженер, черт возьми! Я ж понимаю, что радио — оно потому и радио, что принимает сигналы из радиоэфира! Вот оно и играет. А провода нужны только для того, чтобы радио во время качки от стены не отрывалось. Качка началась позже, около полуночи. Стучали колеса, за окном мелькали огни семафоров, что-то кричали начальники станций… Бабушка через окно протянула ведро орловских яблок… И всё время качало.
Проснулся по звонку будильника. Самочувствие неплохое. Сейчас надо быстро умыться, побриться, позавтракать — и на работу! В закрытую створку платяного шкафа что-то настойчиво стучало. Ну, я-то инженер, я же понимаю, что если всю ночь качало, то, соответственно, в шкафу накопилась индукция качки, и теперь то, что там есть, будет еще долго качаться и биться в дверцу. Индукция качки, гортензия энергии. Школьный курс яблок… Я чуть не запнулся о ведро, которое ночью бабушка в окно сунула. Кстати, не помню, заплатил я ей? Наверняка заплатил. Возьму пару яблок, съем по пути к метро…
Закрытая створка шкафа с треском выламывается, и вместе с ней на пол падает тело. Подхожу, рассматриваю. Это не тело, а только фигура. Манекен. На него тут, очевидно, одежду вешали. Он и сейчас в одежде, поэтому я сначала и подумал, что это человек. А это манекен деревянный. «Рука пород древесных».
На работе, как обычно, всё замечательно. Вечером в буфете мой коллега и приятель Игорёк проставляется по случаю своего бракосочетания. Всех приглашает. Но я не пойду. Мне домой надо, в квартиру! А лучше я завтра Игорьку свадебный подарок принесу — отпилю руку у своего манекена, сделаю из фольги два колечка, как бы обручальных, и на пальцы этой руки надену. И подарю. Прикольно будет! И оригинально. Наверняка же Игорёк знает эту песню: «Рука пород древесных». А манекен этот деревянный мне не то чтобы не нужен — нужен еще как! Я его на стене у себя над кроватью закреплю. Уютно получится: снизу я, а сверху он — как крыша над головой. А то, что он без одной руки будет, — это как раз хорошо, художественно.
Выхожу из лифта на своем этаже и вижу, как от моей двери — детвора врассыпную! Все по лестнице вниз побежали, а одна девчонка — та, которую я в первое утро встретил, — за свою дверь спряталась, что на нашей лестничной площадке от меня напротив. А я гляжу… Батюшки, они на моей двери красной краской из баллончика написали: «Мумь»! Вот ведь поганцы малолетние! Что я теперь Валентине Никифоровне скажу? Подхожу к двери, за которую юркнула девчонка, нажимаю кнопку звонка. Сейчас я с ее родителями-то поговорю! Пусть они ей уши надерут!
Дверь распахивается. На пороге стоит молодой мужчина. Редкие волосы, водянистые глаза, козлиная бороденка. Острый кадык нервно ходит вверх-вниз. В вытянутой руке, словно пистолет перед лицом врага, словно православный крест перед чертом, мужчина держит белую пятирублевую монету. Он говорит мне:
— Уйди, мумь! Убирайся к себе! Здесь тебе нечего делать. Здесь нет Орла, ла-ла, ла-ла!
От вида монеты я падаю на пол и едва не теряю сознание. Ползком преодолеваю лестничную площадку, добираюсь до своей двери. Отдыхаю. Открываю дверь, вваливаюсь в тамбур. Мне всё еще плохо. Но чувствую: тут есть кое-что, от чего мне станет легче! Электрическая лампочка! Та, что питается энергией от общего электрощитка! Выкручивать ее сил нет, и я просто выламываю ее из патрона, разрезая в кровь руку. Сую лампочку в рот, жую, глотаю… И чувствую чудесное облегчение! Всё в порядке. Всё нормально. Всё хорошо.
Захожу в квартиру. Там дядя на паровозиках катается.
Наталья Болдырева
Семья
Ник не мог бы сказать, когда это все началось, но отчетливо помнил, как это все случилось. Уже в который раз он пришел домой за полночь. На пороге стояла сумка с его вещами, в дверном проеме, привалившись к косяку, с руками, скрещенными на груди, расположилась мать.
— Забирай и уходи. Ночуй где захочешь! Раз тебе больше не нужен дом…
Мать постепенно повышала голос, и это могло бы затянуться надолго, но по пятому каналу уже транслировали «Арт Хаус», и потому Ник просто поднял сумку и ушел.
Мать замолчала. И больше уже никогда не пыталась разговаривать с ним. Лишь сталкиваясь на общей кухне, у микроволновки, смотрела долго и пристально, чуть исподлобья, — думала, что он не замечает. Потом Ник долго размышлял, не искала ли она других слов: правильных, тихих? Эти размышления не приносили ничего, кроме раздражения и головной боли.
Тем вечером, как и несколько недель после, он ночевал этажом выше — у конопатого Тимки. Но и с Тимкиными предками не все было ладно. Каждый день, не в силах поделить восемнадцать квадратов, они приводили покупателей — и каждый день отказывали им, несмотря на предлагаемые суммы. Поток желающих приобрести комнату не иссякал — только за последний месяц цены на жилье выросли втрое, — но и взаимное недоверие супругов росло в геометрической прогрессии. Вот уже год страх неравного раздела имущества связывал их прочнее тринадцати лет брака. И каждый день бритые лбы в черных стеклах перешагивали туда-сюда через лежащих на полу мальчиков.
Уйти во второй раз было еще проще. Они сместились на пару комнат вдоль по коридору. Баба Клава не приветствовала непрошенное вторжение, но все же была ему сдержанно рада. Они переключали ее любимые сериалы, чтобы смотреть жестокие и не слишком понятные фильмы, но позволяли ей трындеть сколько влезет, а Ник иногда даже слушал. В такие минуты взгляд его терял фокусировку, а голова склонялась чуть набок. Монологи бабки всегда завершались глубоким вздохом. Ник поднимался с пола и, взгромоздившись на подоконник, подолгу смотрел на улицу — в узкий, вечно темный проем меж мертво притиснутых друг к другу домов. Увидеть, что там делается внизу, ему не удавалось никогда. Сорок второй этаж — слишком высоко.
Оставшись в одиночестве, Тим чувствовал себя неуютно, вырубал «матюгальник» и предлагал:
— Выйдем?
Бабка вскакивала на кровати, лезла под матрасы — за кредиткой и замусоленным списком. С появлением мальчишек отпала необходимость спускаться в супермаркет, и она практически перестала ходить. Вставала, придерживаясь за спинку кровати, делала два шага в коридор, шаг — в санузел. Это и были все ее прогулки. Кредитку брал Ник: Тим проявлял себя неразумным растратчиком. Они выходили в коридор и устраивали скоростной спуск по перилам давно сломавшегося эскалатора.
На уровне мультиплекса царил упорядоченный хаос. Там можно было увидеть зелень и прищуриться на лампы дневного света, посмотреть самую новую рекламу — ту, которая на социально-проплаченных экранах появлялась лишь через месяц после презентации продукта в национальной торговой сети. Тим норовил застрять у ярких голографических роликов, но Ник целеустремленно тянул его дальше: на этом уровне они могли находиться бесплатно не более часа в день, а потому первым делом совершали покупки. Толкали устаревшие тележки на механическом ходу, сметая с полок стандартный набор продуктов, рекомендованных Министерством здравоохранения. Когда появлялись «карманные деньги», выделяемые Отделом социального контроля на их детские кредитки с ограничением прав потребителя, они отрывались по полной. Королями шли по мультиплексу, позволяя себе и поиграть в многомерные игры, и окунуться в бассейн. Тим любил игровые автоматы, практичный Ник предпочитал купание. Ионный душ перед бассейном гарантировал дополнительный ресурс чистоты, а погружение в воду целиком дарило непередаваемую гамму ощущений. Как ни странно, каждый раз новую. И Ник доказывал Тимке, что ни один симулятор не сравнится с реальностью. Во всяком случае, ни один из тех, что стояли в мультиплексе.
— Удешевленная матрица, я тебе кричу, они ее облегчают до минимума! Физика мира и вполовину не просчитана!
Тим пожимал плечами: он любил яркие краски и на физику мира ему было начхать.
Иногда Тимка мечтал. Предлагал пойти в социальный отдел и заявить об отказе от родителей. Ник осаживал его:
— Карту потребителя с открытыми правами до четырнадцати лет тебе никто не даст. А вот отправить на верхние этажи — в зону социальной защиты — это запросто!
Наверху было плохо. На этажи выше шестидесятого вели только служебные лифты. И никаких лестниц.
Тим грустнел. Полтора года казались ему вечностью. Ник был почти на год старше. Но и взрослеть не торопился. Он подозревал, что, когда через семь месяцев получит карту, его мать переселят в другую, малогабаритную комнату. На какой этаж? В каком блоке? Сможет ли он так же изредка подходить к двери в общую кухню и смотреть, как она стоит, придавливая пальцем заклинившую кнопку на давно сломанной панели плиты?
Подниматься одиннадцать пролетов по застывшим ступеням эскалатора с покупками в руках было слишком тяжело и долго, и обратно они ехали в общественном лифте: тесно, душно и дорого, зато быстро и весело. Из прозрачной капсулы был виден весь мегаполис. Сияющий, устремленный к небу. Не верилось, что та стена, которая наблюдалась из любого окна их блока, — часть этого светлого, сверкающего гранями, мира. Небо казалось ирреально синим, чистым. Иногда можно было увидеть идущее на закат солнце. Большое и красное, подернутое едва различимой сероватой дымкой.
Дверь в комнату открывалась, как только они появлялись в конце коридора: баба Клава переключала экран на камеру слежения; и то, что она ни разу не заснула, ожидая их, непривычно радовало мальчишек. Они с гиканьем залетали в комнату, и старушка встречала их чахлым смехом. Покупки вываливались на пол, сортировались и долго обсуждались. Иногда баба Клава заказывала подарки: «Тима, ну что ты в обносках ходишь? Погляди, бахрома на брюках! А вот я по визору видела, сейчас мальчики носят…» — и по-детски радовалась, когда мальчишки угадывали ее желания.
А через месяц пришла Рита.
Когда днем, собравшись в супермаркет, Ник открыл дверь — она сидела привалившись к стене напротив. Спала. Ник замер в узком проеме. Тим боком прыгнул мимо. Подошел, раскачиваясь на ходу, слегка пнул перегородившие коридор ноги — длинные и худые, плотно обтянутые черными кожаными лосинами. Девушка проснулась, подняла руку к глазам — запястье было одето в серебристый пластик.
— Неформалка какая-то, — прокомментировал Тим.
— Ты чё тут делаешь? — Ник не любил сюрпризов. И неприятностей с мусорщиками — тоже. Бомж под их дверью мог привлечь ненужное внимание.
— Я к вам пришла, — девушка поднялась и оказалась почти на голову выше него.
— Пришла и пришла, — Ник вдруг почувствовал, что любые объяснения будут неуместны. По крайней мере, сейчас. — Почему не заходишь?
— Дверь закрыта, а зуммер сломан.
Тим заржал, схватился за стену.
— А постучать — руки отвалятся?
Она вспыхнула, нервным движением заправила за ухо темно-синюю прядь.
— Не догадалась.
— Жертва… технического… прогресса!.. — Тим уже лежал на полу, хохоча во всю глотку.
Ник ухмыльнулся.
— Ну, пойдем с нами! Мы на тридцатый, за жвачкой.
— А остаться можно? — она уже улыбалась приподнявшейся на кровати бабке.
Белозубо улыбалась, широко. Такую стоматологию делали только в VIP-блоках.
— Как хочешь.
— Тебя как звать, деточка? — баба Клава слабо махала рукой, приглашая ее подойти ближе, и девушка ловко просочилась мимо загораживающего дверной проем Ника.
Просочилась, не задев, но обдав странным, будоражащим нервы ароматом. Индивидуальный запах. Право на индивидуальный запах имели лишь высоко оплачиваемые специалисты, элита. Или их дети. Несмотря на свой рост, девица не казалась достаточно взрослой, чтоб зашибать такие деньги самостоятельно.
— Рита.
С этой прогулки по супермаркету они возвратились необыкновенно быстро. Дома все было уже иначе. Немногочисленные вещи лежали на тех же местах, но уже как-то по-другому. Если бы Ник не знал наверняка, что комплексная очистка помещений работает двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, поглощая пыль и уничтожая болезнетворные бактерии, он решил бы, что в комнате стало чище. И светлее.
Рита спала на полу. Бабка сидела на кровати молча и, глядя на девушку, улыбалась чему-то. Так они и просидели до самого вечера — глядя на спящую посреди комнаты Риту и улыбаясь. Потом пили ледяной чай из пакетов «тетрапак», ели соленые крекеры и спорили об игровом кино. Тим смеялся, заваливаясь на бок; Ритка хихикала, пряча кончик носа в кулак; Ник ухмылялся. Баба Клава отзывалась с кровати шелестящим покашливанием. Как ни выгадывал Ник, а подобрать удобного момента для объяснений так и не смог. Ни в этот день, ни в другие.
Ритка мало говорила, но часто спрашивала: не знала элементарных вещей. Ее приходилось всему учить — даже пользоваться дистанционным пультом визора. Забываясь, она пыталась переключать каналы в голосовом режиме. Сломанные вещи ставили ее в тупик. Она никак не могла усвоить: сломанная вещь не становится бесполезной. Просто меняет свои функции. А еще у нее не было персональной карточки потребителя.
Через месяц она отважилась выйти в супермаркет.
С диким визгом они катали ее на тележке, покупали ей новые шмотки, руководствуясь подробно составленными описаниями бабы Клавы; Тим демонстрировал свои любимые игры, а Ник затащил Ритку в бассейн.
Он подныривал и хватал ее за щиколотки, тянул вниз. Она хохотала и дрыгалась, вырываясь. Плавала она гораздо лучше Ника.
Позже, в солярии, глядя на ее худые голенастые ноги, Ник понял, что она еще очень маленькая. Может быть, даже младше Тимки. Хоть и вымахала такая дылда.
Только чип-контроллер электронной карты не позволил им просадить все деньги разом.
Домой они возвращались поздно. Когда, постепенно ускоряясь, тронулся с места лифт, прозрачную каплю насквозь пронзил алый свет заходящего солнца. Ник услышал сдавленный вздох Ритки и почувствовал ее пальцы, нырнувшие в его ладонь. Он слегка качнулся вперед, к упершемуся в стекло Тимке и, обхватив свободной рукой, вздохнул, прижал к себе, зарылся лицом в мягкую рыжую шевелюру.
Дома их ждали мусорщики. Ник еще никогда не видел столько мусорщиков разом.
Баба Клава сидела на своей кровати. Очень прямо. С ногами, опущенными на пол. Казалось, она сейчас встанет и пойдет. По любым инстанциям. Настолько далеко, насколько понадобится. Мусорщики толпой набились в комнату и с трудом разместились на двенадцати квадратах. Посреди, на раскладном стульчике, сидел человек.
Он был одет в серое, но по сравнению с униформой мусорщиков серый цвет его костюма казался праздничным.
Человек жевал никотиновую палочку. Тим вытаращил глаза. Ник постарался скрыть удивление. Еще никто из них не видел человека, чье благосостояние позволило бы ему приобрести лицензию на употребление наркотиков. Само существование такой лицензии казалось мифом.
Как только они вошли, закрылась дверь. В комнате стало совсем уж тесно. Сумрачно.
Человек в сером заговорил первым. Пошевелился на стуле, чуть склонился в сторону. Ближайший мусорщик поспешно подставил ладонь. Человек сплюнул никотиновый огрызок.
— Маргарита! Ты взрослая девочка. Прекращай играть в эти игры и возвращайся домой. Будем считать, что я тебя простил.
Ритка побледнела, откинула голову вызывающе. Человек продолжил как ни в чем не бывало:
— Мать в истерике. Доктор Зи не отходит от нее ни на минуту. Она губит свое здоровье валиумом… Я снова начал употреблять никотин!.. Тебе должно быть стыдно.
Астрид Хекне была первой, с кем прощались в новой церкви, а Йеганс Хекне стал первым, кого в ней крестили. Возница уехал накануне вечером, и той зимой больше никто не пересекал озеро Лёснес на санях. Кормилица осталась. Это была пышущая здоровьем особа из Халдена. Кай Швейгорд велел горничной Брессум давать ей есть, сколько та захочет, и разместил их с Йегансом в хорошей спальне. Сразу по приезде он сам сходил на хутор Хекне и сообщил родным Астрид, что им предстоит похоронить дочь и крестить внука. Через несколько часов оттуда прислали гонца с известием, что родители Астрид против того, чтобы ребенка нарекли Йегансом, но Кай Швейгорд сказал, что такова была воля Астрид и Герхарда Шёнауэра, а значит, спорить тут не о чем.
Ритка молчала. Опустив голову. Сжав кулаки. Ник протянул руку — спрятал маленький кулачок в свою ладонь.
Собственно говоря, Кай должен был только подтвердить крещение, но он разбудил кормилицу в пять утра; они пошли в церковь, где над мальчиком полностью совершили обряд крещения. Швейгорд также отслужил небольшую церемонию для невыжившего брата. За Эдгара он молился по-норвежски и по-немецки, доступными ему словами выразив печаль в связи с тем, что никто уже не узнает, как могла бы сложиться жизнь этого ребенка.
На следующий день Каю Швейгорду кусок в горло не лез.
Как будто только заметив, мужчина обернулся к нему.
Он похоронил Астрид на солнечном местечке возле новой церкви, прямо под скатом крыши, ронявшей капель, так что могилу питала вода, омывшая купол церкви, и согласно поверью, о котором она как-то рассказала ему, такая вода становилась святой. Произнося прощальное слово, Кай Швейгорд с трудом мог отделить себя как человека от себя как представителя церкви.
— Я говорил с Клавдией Петровной. Вы хорошо заботились о моей дочери. Я окажу вам ответную любезность и не стану официально заявлять о том, что здесь творится… Я бы посоветовал вам, молодые люди, вернуться к родителям. В семью… Маргарет, у тебя пять минут!
– Многим из нас будет недоставать Астрид Хекне, – начал он. – Бесконечно недоставать.
Он говорил о ней и о Герхарде Шёнауэре, о том, как прекрасно, когда двое любят друг друга, и ни единого раза не упомянул ни Бога, ни Христа, но повествовал о мужестве, выдержке и силе воли, а под конец собрался с силами и сказал:
Он поднялся и вышел. За ним потянулись мусорщики. Когда вышел последний, Тимка метнулся — захлопнул дверь.
– Астрид Хекне не первая и не последняя из умерших в родах. Она отправилась в Кристианию, веря, что врачи спасут ее и детей, которых она носила, но так далеко наш мир еще не продвинулся. За каждым крохотным шажком вперед, который делается человечеством, кто-то из людей не поспевает. Кому-то выпадает на долю разделить их участь; на этот раз это выпало на долю Астрид Хекне.
Его голос сорвался, и рыдание вернулось от стен эхом. Его взгляд упал на ее гроб, и он втянул в себя свежий лесной запах деревянной церкви, страшась того, что новые колокола не смогут звонить достаточно громко, чтобы заглушать скорбь.
Потом они сидели на полу. Втроем. Уткнувшись в колени бабы Клавы.
Восход солнца
Кай Швейгорд так и не попросил прощения за богохульство у тела Астрид Хекне. Он не стал ни главой епархии, ни епископом и отклонял все предложения о продвижении по службе. Зато он стал лучшим приходским священником из всех, что служили в Бутангене. Всю неделю напролет он трудился с восхода до заката, и редко случалось, чтобы сельчане, проходя поздно ночью мимо церковной усадьбы, не увидели света в кабинете пастора. Службы, подготовку к конфирмации, похороны и венчания он проводил в сдержанной и бесстрастной манере, скорее как управляющий, чем как проповедник. Все, что касалось жизни Бутангена, он отражал в церковных книгах строчку за строчкой. Из чернильницы он черпал и слова скорби, и слова радости; с его пера на бумагу переходили рождения, венчания и уход в мир иной. В Боге он все в большей степени видел ненавязчивого работодателя, с которым у него заключено двустороннее соглашение о том, чтобы он жил долго и продолжал служение без вмешательства со стороны. С Господом они сошлись в решении, что снова переговорят через сорок лет, и Швейгорд обещал испросить у Господа прощения, если окажется, что в смерти Астрид Хекне имелся смысл.
Следующим летом он заказал у двух плотников гребную лодку из крепкой еловой древесины, обшитую внакрой. Ее спустили в озеро Лёснес. Сельчане стали величать ее просто пасторской лодкой, и она стояла там с веслами наготове, причем Кай был уверен, что никто не воспользуется ею без спроса.
Эльвира Вашкевич
Он начал в одиночку ловить рыбу дорожкой, надолго выходя на своей лодке в озеро. Пребывая на природе, он находил в ней больше знаков единения с человеком, больший смысл, чем очерчено в Библии.
Деятельностью школьного учителя он остался недоволен, поэтому сам основал воскресную школу, в которой к Библии почти не обращались. Он учил детей правописанию, мировой истории, географии и иностранным языкам, а если его спрашивали, зачем он это делает, то отвечал, что, когда Бутанген станет частью большого мира, вполне возможно, что языком этого мира для него будет немецкий или английский.
Канал
Он тщательно отслеживал рождение мальчиков, чтобы узнать, не подрастают ли где-то сплошняки, но больше пяти подряд ни разу не родились, а после пятого на свет появилась девочка. Однажды летом он прослышал, что на другом берегу озера Лёснес поставили палатку шестеро молодых людей из инженерного училища в Германии; они на несколько дней одолжили лодку для рыбалки, но люди видели, что они ищут лотом что-то на глубине. Швейгорд переплыл озеро, собираясь побеседовать с ними, но палатки уже не обнаружил, а на следующее лето чужаки не появились.
* * *
Йеганс Хекне пошел шести месяцев отроду. И уже не останавливался. Шел и шел вперед, не разбирая дороги, словно искал кого-то, и было ему невдомек, что сам он таким образом отдалялся от других людей. Его часто находили в зарослях карликовых берез на склонах выше хутора Хекне. Иногда он взбирался на каменную изгородь, шедшую вдоль самого края обрыва, и, бывало, у Эморта уходило столько времени на поиски мальчугана, что он не успевал выполнить свою работу на хуторе.
Кормилицу через два дня отослали домой; Кай Швейгорд заплатил ей как за целый месяц и обещал помогать деньгами, сколько потребуется. Больше он ничего сделать не мог, ведь по закону опекать ребенка должна была семья Хекне. По большей части за Йегансом ходила приживалка, которую взяли на место Клары Миттинг. Вскармливали малыша парным козьим молоком. Поначалу женщина окунала тряпочку в молоко, а потом выжимала ее в рот младенцу; позже он научился сам сосать лоскут. Довольно скоро он стал сам, сидя на полу, обмакивать тряпочку в молоко. Эморт хотел брать молоко от одной и той же козы, пока ребенок не сможет есть прикорм, но, почему у него возникло такое желание, объяснить не мог; сам же он был так завален работой, что ему не удавалось проследить, молоко которой из коз давали мальчику.
Ястреб: — Что такое жестокость? Борьба за жизнь, господа, всегда законна.
Властитель: — Я вами управляю, чтобы вы мне платили, а вы мне платите, чтобы я вам приказывал.
Карел Чапек. «Побасенки» (1932 г.)
Когда Йеганс подрос, приживалка перестала с ним справляться; своей необузданностью он напоминал Астрид. Когда ему исполнилось два года, его отправили к Адольфу и Ингеборге в Халлфарелиа, за что им платили половиной туши свиньи два раза в год, давали шерсть на вязание одежды да еще деньги на одну пару обуви раз в два года.
В день, когда мальчугану исполнилось три, в Халлфарелиа постучался Кай Швейгорд. Открыв пастору, хозяева увидели, что он принес небольшой чемоданчик, продолговатый кожаный футляр и старую холстинную сумку. Кивнув Адольфу с Ингеборге, пастор попросил оставить его с ребенком наедине. Уходя, он забрал с собой и всю свою поклажу, но рассказал, что вещи, принадлежавшие отцу и матери малыша, будут храниться в пасторской усадьбе до тех пор, пока он не подрастет.
— Так есть ли желающие заработать себе право жительства в Верхнем Городе? — голос глашатая взлетал над толпой.
У Адольфа была старая лайка по кличке Пелька, и она повсюду следовала за Йегансом. Следующей зимой Адольф смастерил для мальчика пару лыж. Сделал он их по старинке: длинную лыжу, чтобы скользить, и короткую, чтобы отталкиваться. Эту вторую, которую он называл «друголыжа», он обернул в оленью шкуру ворсом наоборот.
Йеганс встал на лыжи. К середине зимы снегу намело столько, что Пелька могла передвигаться только скачками и так выматывалась, что в конце концов Ингеборга стала в тихую погоду лыжи припрятывать, а доставать только в снегопад. Тогда вечером они могли найти Йеганса по следам. Когда он научился говорить, то чуть ли не первыми его словами были огонь, деревья, снег, собаки и ножи. Так он и рос в Халлфарелиа, не задумываясь о том, где его мать или отец.
Он применял миниатюрный усилитель, чтобы перекричать рев Нижних. Нижние терпеть не могут всякую технику, поэтому приходится встраивать все приспособления в одежду, иначе могут просто порвать на куски. Толпа поднималась и опадала, напоминая морскую волну, накатывающую на берег с грозной неотвратимостью, но отступающую, не в силах преодолеть более нескольких метров песка, разрешенных ей сушей. По поверхности толпы плыли шляпы и шляпки, кепки и платки.
* * *
Летом того года, когда Йегансу исполнилось шесть, он заболел. Его обметало сыпью, поднялась температура, он слег и бормотал что-то неразборчивое. Ингеборга боялась, что он не выживет. С этим известием Адольф отправился в Хекне, а там услышал, что все тамошние ребятишки переболели этим или чем-то похожим и выздоровели. Тогда Адольф отвез Йеганса в пасторскую усадьбу, посоветоваться с Каем Швейгордом. Они знали, что если послать за доктором, то целый день уйдет у гонца на дорогу туда и еще один день, чтобы доктор добрался сюда, да и то если повезет и не окажется, что он уехал куда-нибудь к другому больному. Чтобы не мучить ребенка, Кай Швейгорд попросил управляющего с повозкой объехать озеро и ждать их на другой стороне, а сам перевез Йеганса в пасторской лодке на веслах.
«И почему Нижние никогда не появляются на людях с непокрытой головой? — подумал глашатай, с презрением глядя на волнующихся людей. — Может, у них что-то не в порядке с волосами? Конечно, в такой-то атмосфере…»
До Волебрюа они добрались поздно вечером, и доктор нашел, что у Йеганса болезнь, которую в деревне называют «обмет», но в его ученых книгах она упомянута как корь; однако, как ее ни называй, она опасна. Лекарства от нее нет, остается только ждать и надеяться, чтобы ребенок с сыпью выжил пять дней.
Дело было в пятницу, и воскресная служба не состоялась. Пастор и Йеганс остановились в пансионе; еду им оставляли под дверью, чтобы не разносить заразу. На седьмой день сыпь начала сходить. По прошествии недели они отправились домой, и Йеганс прожил несколько дней в пасторской усадьбе. Его устроили в той же комнатке, где в свое время поместили его родителей, и старшая горничная Брессум поила его теплым молоком и кормила мелкими кусочками жирной грудинки, а потом ставила сковородку на печку в этой же комнате, подбирала горбушкой хлеба жир и скармливала больному до последней капли.
Глашатай вырос в Верхнем Городе и к Нижнему относился с брезгливостью. Ему казалось, что чем дальше он себя ощущает от этих грязных и оборванных людей, тем меньше шансов у него стать когда-либо таким же, как они. Он был уверен, что нужно всего лишь хорошо выполнять работу, которую в своей милости поручает ему Лорд, для того, чтобы обеспечить себе и своим детям пожизненное место в кварталах Верхнего Города. Правда, сегодняшняя работа ему решительно не нравилась. Но Лорд приказал, а приказы выполняются неукоснительно. Глашатай тоскливо посмотрел поверх шевелящегося и вопящего моря голов, различая хижины Нижнего Города, лепившиеся одна к другой. Это зрелище прибавило ему решимости.
Через несколько дней Йеганс уже играл в яблоневом саду, но прежняя пружинистая выносливость, которой он отличался в Халлфарелиа, к нему пока не вернулась. Адольф и Ингеборга приехали его навестить; договорились, что он вернется к ним в ближайшее воскресенье после церковной службы. Потом Кай Швейгорд отвел Адольфа в сторону, чтобы поговорить о будущем мальчика.
Ближе к вечеру Кай предложил Йегансу выйти в озеро Лёснес в пасторской лодке половить форель на блесну. Удочка, которую он взял для этого, была изготовлена для лова дорожкой на озере Мьёса: полтора метра длиной, негнущаяся, словно дуло ружья. Кай предполагал, что мальчику с ней не справиться, но Йеганс сосредоточился и сообразил, что нужно делать. Он выпустил леску из огромной катушки, и они поплыли. Кай Швейгорд забеспокоился – уж слишком ребенок был молчалив.
— Так есть желающие? — его голос опять взмыл до самых арок Верхнего Города, с легкостью перекрывая шум толпы. — Лорд гарантирует, что тот, кто сможет переплыть Канал, получит не только право жительства в Верхнем Городе для себя и своей семьи, но и дом с усадьбой!
– Ты у меня не разболелся? Может, вернемся?
Йеганс покачал головой.
– Тут что-то есть, – сказал он, глядя в воду.
Глашатай скучающе окинул толпу взглядом. Главное — не показать своей личной заинтересованности в поисках добровольца. Если Нижние увидят, что в их отклике на предложение никто особо не нуждается, обязательно кто-нибудь клюнет на приманку. Да и приманка сладкая, почему бы и не клюнуть? Опасно, конечно, но всё равно так, как они живут, это не жизнь вовсе… Глашатай поежился, внезапно почувствовав порыв пронизывающего ветра от Канала. Темные воды жадно приникали к парапету, словно ожидая чего-то. Запах, доносимый ветром, наводил на мысли о плесени, разложившихся трупах и горах мусора.
Кай Швейгорд объяснил, что это, наверное, блесна задела дно; что таким способом они поймают либо большую рыбину, либо ничего, а теперь они поплывут на глубокое место, где водится самая крупная форель.
– А как узнать, что рыба клюнула? – спросил Йеганс.
Собственно говоря, это было не так далеко от истины. Канал был самым страшным местом Нижнего Города. Он служил развлечением, могилой, свалкой, канализацией — всем сразу. Он был сердцем Нижнего Города, и это сердце билось без перебоев, жадно заглатывая пищу, которую предлагали ему все. Глашатай глубоко вдохнул вонючий воздух и вздрогнул, вспоминая слова Лорда утром.
– Леску дернет.
– А сильно?
* * *
– Еще как. Если на крючок попадется форель, сразу заметишь. Я тебя уверяю. Невозможно не заметить.
Они снова замолчали. Кай Швейгорд сидел и смотрел на Йеганса Хекне. Тот делал все так, как ему говорили, но сам не стремился поделиться тем, о чем думает или чего хочет. Он походил на личинку бабочки, которая обретет яркие краски, когда наступит ее время.
— Сегодня мне нужны развлечения, — меланхолично сказал Лорд, оглядывая окружающих пристальным взглядом.
Кай Швейгорд нарушил тишину, кашлянув:
– А у тебя дома есть карандаши и бумага?
Лорду всегда нужны были развлечения, он мучительно скучал в чопорной тишине своего дворца. Иногда собирались гости, такие же скучающие, как и Лорд. Развлечения их были необузданны и дики, но домочадцы понимали, что иначе просто невозможно. Ведь на этих людях лежит ответственность за весь Город, это настолько тяжкий груз, что никакие их безумства не в состоянии его уравновесить. Однако, когда взгляд Лорда равнодушно бродил по лицам, все дрожали, стараясь скрыть свой ужас. Никто не знал, какое именно развлечение понадобится господину в этот раз.
– Есть один карандаш, – сказал Йеганс и показал мизинец: – Во какой.
– Я тебе привезу новый. И бумагу. Попробуй научиться рисовать.
– Зачем мне рисовать?
Лорд чутко реагировал на страх. Ему нравились дрожащие пальцы слуг, бледнеющие лица, наливающиеся слезами глаза женщин. Он получал удовольствие, видя, на что готовы эти люди, лишь бы только оставаться в Верхнем Городе. Он понимал их страх. Ведь одного его слова (да что слова — жеста, взгляда) было достаточно, чтобы любой из них оказался на причале Канала. А там судьба таких отбросов была решена. Нижний Город не терпел вторжения и не признавал неудачников.
– Дети должны пробовать себя в разных занятиях. Чтобы понять, к чему их тянет. Я уверен, у тебя обнаружится талант к рисованию. Если хочешь, можешь попробовать, когда мы вернемся в усадьбу, я тебя пущу в свой кабинет.
— Развлечения… — задумался Лорд. — Кто-нибудь может что-то предложить?
– Ладно.
– Я договорился с Адольфом. Когда тебе исполнится семь лет, можешь на выходные приезжать в усадьбу. Сначала научимся читать и красиво писать. Потом считать, а со временем попробуем разговаривать на языках людей из других стран.
Опущенные глаза и вздрагивающие руки были ему ответом. Лорд хмыкнул, радуясь произведенному эффекту. Он знал, что любой из слуг с радостью предложил бы какую-нибудь идею, но их фантазии не простирались дальше танцев и чревоугодия. А тот, чья идея не понравилась, должен был развлекать своего господина сам или предоставить для развлечения свою семью.
– Каких стран?
– Англии и Германии. Но не сразу обеих, а по отдельности. А в будние дни тебя будут учить работе на хуторе.
Мальчик переложил удочку в другую руку и облокотил ее о планширь.
— Кхм… Мой Лорд… — глашатай смущенно откашлялся.
– Ты не замерз? – спросил Кай Швейгорд.
– Я сейчас не хочу больше рыбачить, – сказал Йеганс.
— У тебя что-то с горлом? — обманчиво-заботливо поинтересовался Лорд.
Кай Швейгорд, выбрав весла, взял удочку и подмотал леску. Приняв удочку из рук Кая, мальчик положил ее на дно лодки, а сам подвинулся назад, приблизившись к Каю вплотную. Тот обхватил руки ребенка своими, чтобы согреть. Потянувшись за рюкзаком, он сказал, что пора подкрепиться шоколадом, купленным у лавочника в Волебрюа.
– Тебе нельзя простужаться, Йеганс. Ты только что переболел.
Глашатай быстро замотал головой, силясь выдавить из себя слова отрицания. Высшие не допустят, чтобы что-то случилось с его горлом! Они не позволят, чтобы пропал его уникальный голос, способный разноситься по площади, проникая во все ее уголки. Ведь только этим голосом он ценен для Лорда.
– Да. Укрой меня дорожным пледом, пожалуйста.
– Что ты сказал?
– Я сказал «да».
— Нет-нет! — в конце концов смог прохрипеть глашатай. — Просто я подумал о развлечении для моего Лорда…
– После этого. Что ты после сказал?
– Да ничего.
— И каком же? — Лорд наклонился вперед, тяжело опираясь о подлокотники Львиного кресла. — Какое развлечение ты хотел мне предложить?
Кай Швейгорд сидел, не шевелясь. Рюкзак всю дорогу оставался крепко затянутым шнуром. Прежде чем отправиться на рыбалку, Кай по какому-то наитию положил в рюкзак дорожный плед, пролежавший до этого несколько лет в шкафу. За эти годы Кай ни разу об этом пледе не упоминал. Расправив клетчатое покрывало, он закутал в него Йеганса, а потом сложил руки на его плечах, на манер перевязи. Достал бутыль с густым черничным соком и налил чашку. Мальчик выпил сок до дна, и они какое-то время сидели в лодке, глядя в одну сторону, а потом Йеганс откинулся назад и заснул, а Кай Швейгорд обхватил его руками и так и сидел, разглядывая отражавшиеся в воде озера картины.
Проснувшись, мальчик захотел продолжить рыбалку. Они развернули лодку, выбросили блесну и поплыли. Вскоре удилище задергалось, и Кай Швейгорд дал Йегансу выбрать леску, сам же стоял наготове, чтобы втянуть добычу через планширь. Размером рыбина оказалась как рука мальчика от кончиков пальцев до локтя. Она была темно-коричневой в красную крапинку и билась так сильно, что вся лодка ходила ходуном. Кай спросил Йеганса, не хочет ли он сам добить рыбу, но мальчик ответил, что пусть лучше Кай покажет ему, как это делается. Швейгорд взял в руки небольшой молоток с полированным закругленным бойком и пристукнул форель одним ударом между глаз. Когда Йеганс подрастет, Кай расскажет ему, что англичане называют этот инструмент priest, что означает «пастор», поскольку пастору часто приходится видеть умирающих. Сам же Кай не видит оснований называть этот инструмент иначе как просто молотком, но ему кажется, лишать прекрасную форель жизни лучше таким способом, чем ножом, – никакой крови.
— Гонки по Каналу, — прошептал глашатай, боясь возвысить свой чудесный голос, чтобы не допустить неверной ноты. — Я помню, что моему Лорду нравились эти гонки…
Они долго любовались рыбиной. Йеганс разглядел все красные пятнышки на ее боках. Кай Швейгорд сказал, что их можно будет сосчитать, если они вечером сядут поучиться числам. Мальчик сидел и поливал рыбу водой, зачерпывая ее со дна лодки, чтобы форель оставалась такой же блестящей, какой была живой. Потом они снова наживили блесну, и взгляд Йеганса заметался от снулой форели к наживке, которая поблескивала на кончике лески, мальчик явно ждал чего-то еще. Кай Швейгорд спросил, кем он мечтает стать, когда вырастет.
– Охотником, как Адольф.
— Хм… — задумался Лорд.
– А…
– И рыболовом, как ты.
Действительно, давненько не устраивались гонки по Каналу! Это неплохая забава, если под рукой не оказалось больше ничего достойного. И в любом случае веселее, чем танцовщицы, которые оскальзываются на гладком мраморном полу Зала. А уж если еще смазать плиты жиром… Лорд захихикал, вспоминая последние танцы в Зале. Глашатай приободрился, гордо поглядывая на остальных слуг. Он посчитал, что Лорд так радостно реагирует на его предложение.
– Понятно. А ты не хочешь выбраться в мир, посмотреть, что там есть?
– Нет, не хочу. Я буду сновать близе́нько.
— Замечательно! — строго сказал Лорд, цепляясь взглядом за посеревшее вмиг лицо глашатая. — Ты и объявишь в Нижнем Городе об этом. Награда — стандартная. Но учти, если доброволец не найдется в течение часа, то тебе самому придется продемонстрировать искусство плавания. Я не намерен дольше ждать свою забаву! Ты вызвался сам. Сможешь подтвердить свое право на жизнь в Верхнем Городе?
Кай Швейгорд поднял весла.
– Где ты такое слышал? «Сновать близе́нько».
Глашатай упал на колени, раздавленный неотвратимой тяжестью слов своего господина. Вот оно, самое страшное, ужас любого маленького человека, — ему нужно подтвердить свои права неукоснительным исполнением обязанностей!
– Мама так говорила, – сказал Йеганс, не отводя взгляда от поверхности воды.
– Твоя мама? Когда же?
— Мой Лорд… — глашатай уже не думал о своем голосе, охваченный животным страхом. — Хотя бы два часа!
– В комнате, где я спал.
Кай Швейгорд не двигался, пока с весел не перестала капать вода. Лодка потеряла скорость, и Йеганс обернулся посмотреть, в чем дело. Они взглянули друг на друга, а потом на леску, которая уходила в воду под все более крутым углом по мере того, как грузило все глубже погружалось в пучину озера Лёснес.
— Я хочу знать, так ли преданно ты мне служишь, как говоришь, — холодно сказал Лорд, доставая шар-часы. — Время пошло, глашатай! Поторопись. Чтобы ты знал, насколько я справедлив, я добавляю тебе пятнадцать минут.
* * *
В ту же ночь, когда Йеганс отправился домой, Кай Швейгорд проснулся с ощущением, что в спальне кто-то есть, но ему не было страшно, он знал: ему не нужно ни от чего защищаться. Ночь выдалась безлунная, и в комнате было темно. Он сел в постели и собирался чиркнуть спичкой, но вдруг понял, что не желает знать, что́ скрывает тьма. Жить, веря в то, что прячется в темноте, было и чище, и глубже; его восприятие обострилось. Он улавливал легчайшие колебания воздуха, едва заметные изменения температуры – все то, что сопровождает движения человека: родное дыхание, тихие шаги босых ног.
— Спасибо, мой Лорд! — глашатай благодарно целовал гладкий блестящий мрамор пола, быстро ползя задом к выходу.
Он позвал ее по имени.
Шаги затихли, но он услышал слабый шорох легких одежд. Осознавая сокровенность ожидания, он стащил с себя ночную сорочку и кожей ощутил тепло дыхания и прикосновение тела.
Времени оставалось всё меньше и меньше. Он чувствовал, как минуты его жизни просачиваются песчинками, сыплясь с кончиков пальцев.
Когда он проснулся, ее не было, но он испытывал удовлетворение и отвагу и уже с нетерпением ждал следующей ночи.
Он зажег парафиновую лампу, оделся и пошел к себе в кабинет. На протяжении недели он карандашом оставлял в журнале черновые заметки, чтобы затем перенести их в церковные книги как можно более красивым почерком. Теперь он подкрутил фитиль лампы и снял с крюка на стене, под распятием, ключ от письменного стола. Пошарил ладонью в верхнем правом ящике, где у него хранилась церковная книга. Но сверху на ней лежало что-то незнакомое; пальцы нащупали небольшую латунную шкатулку, обычно лежавшую в самом дальнем углу ящика. Там хранилось обручальное кольцо, купленное им в то исполненное надежд лето.
* * *
Он осторожно открыл шкатулку. Кольца в ней не было.
Оставив шкатулку открытой, Кай Швейгорд встал и наконец улыбнулся.
И вот теперь он стоял перед толпой, с деланным равнодушием глядя на них, этих безмозглых Нижних, дрожа в глубине души так, как не дрожат даже без одежды в сильную метель. А голос его тянул, зазывал, затягивал, обещая все блага мира.
* * *
Еще не рассвело, когда он спустился к озеру, сел в лодку и оттолкнулся от берега. Греб в темноте наугад, не сверяясь со створами, чувствуя лишь легкое покачивание лодки и слыша одни только всплески весел.
— Есть ли желающие заработать право жительства в Верхнем Городе? — он спрашивал снова и снова, удивляясь тому, что толпа добровольцев не бросилась к нему, сметая с помоста.
Втянув весла в лодку, он откинулся на спину. Тело продолжало ощущать это колеблющееся, эластичное ничто, каким представала вода в этой кромешной тьме. Черная вода под черным небом, заполненным черным воздухом. Хотелось дышать и дышать им. Никаких расстояний не существовало; Швейгорд соприкасался со всем сущим.
Он лежал так до восхода солнца, пока не увидел, где именно на озере Лёснес оказался. Ночь уступала место дню, над водой поднимался, окутывая его, серый туман. Вскоре солнце разогнало туман, и из него выступили расположившиеся на берегах озера Бутангенские хутора. По воде пробежала легкая рябь, Швейгорд почувствовал, как солнце согревает одежду, волосы, лицо и руки, согревая и всех тех людей, которые ему не были сейчас видны, и умерших тоже.
* * *
Глашатай не понимал, почему они смотрят на него холодно и враждебно, а некоторые из них нехорошо улыбаются, изображая известные всем со времен глубокой древности жесты. Внутренние часы отсчитывали время сухими щелчками спущенной тетивы. Оставалось пятнадцать минут. Те самые пятнадцать минут, которые в милости своей подарил глашатаю Лорд.
Читатели, знакомые с местностью, где расположены хутора Векком, Трумснес и Брекком, а может, и с плоскогорьем Довре, найдут в вводной части много известного им о сестрах и о церковных колоколах, поскольку в основу этой части положены местные предания, записанные Иваром Клейвеном и другими энтузиастами. Те же читатели обратят внимание на то, что многие из упомянутых в книге фамилий встречаются в Гудбрандсдале, особенно на старых хуторах в Фованге. Совпадения с действительностью случайны или безобидны. Описания на странице 9 вдохновлены статьей Ханса Онрюда 1900 г., а книги Гуннара Бугге, Петера Анкера и Хокона Кристи послужили важным источником для описания истории церкви. За помощь в работе над книгой я приношу искреннюю благодарность Ларсу Сместадмуэну, Перу Бёр-Далю, Эвену Ховдхаугену, Инге Аспхоуг, Уле Кристиану Бундену, работникам литейной мастерской «Ульсен Науэн», доктору Симоне Фуггер фон дер Фер, Уле Вестаду, Эве Авхьерн, Ансгару Сельстё, Ингебьёрг Эверосен, Асбьёрну Фретхейму, Леви Хенриксену, Гюри Русте, шиномонтажной мастерской Эльверума, Тиро, Карлосу Соэге и Арвиду Нордквисту, Гудрун Хебель, Оддвару Аурстаду и всем сотрудникам издательства «Гюльдендал», и, разумеется, Ранди Миттинг, и, как обычно, Туве, Хедвиг и Сельме. Кроме того, огромное спасибо многочисленным великодушным помощникам, имена которых не названы, но которые сами знают, кого я имею в виду.
— Говоришь, право жительства? — хриплый грубый голос вознесся над площадью, перекрывая призыв глашатая. — И для всей семьи?
— Лорд не лжет, а это его слово! — торжественно сообщил глашатай, вглядываясь в толпу, пытаясь определить, кто же из них крикнул.
А, вот, увидел — обычный мужчина, еще молодой. Хотя кто их знает, этих Нижних. Так трудно определять их возраст! Вот он сейчас — юноша, а через пару лет — глубокий старик. Это всё черные воды Канала, вытягивающие из них жизнь и силы.
— Слово Лорда — это слово Лорда, — рассудительно сказал человек, с легкостью заставляя утихнуть толпу. — Подтверждаешь ли ты слово Лорда своим словом? Отдашь ли ты свое право жительства в Верхнем Городе, свой дом, если я стану добровольцем, которого ты ищешь?
— Лорд обещал! — глашатай старался не показать своего недоумения.
Такое встречалось впервые. О Высшие, какой неудачный день! Еще понятно, почему он должен подтвердить Лорду свою пригодность в качестве слуги, но давать от своего имени слово этому отребью — просто унижение!
Двенадцать минут. Песок не остановить, он всё пересыпается из верхней колбы в нижнюю с равнодушием неодушевленной твари…
— А как быть с моей невестой? — крикнул Нижний, разворачивая широкие плечи, обтянутые кожаной курткой настолько плотно, что было удивительно, как кожа не лопалась.
— Невеста не является членом твоей семьи, человек, — вздохнул глашатай и с надеждой взглянул на остальных людей.