В этот момент она окончательно решает, что больше не будет ничего ему спускать. Страх должен переметнуться в другой лагерь. Это дело решенное. Процесс пошел, и она доведет его до логического конца!
Дав отпор варвару, она поворачивается к комку ран, унижений и слез. Потом помогает Соланж встать, обнимает за талию и уводит подальше от угрожающей ей опасности.
– Пойдем, моя дорогая…
Вдохновленные столь необходимой им женской солидарностью, дамы идут по гостиной, прижимаясь друг к дружке, и скрываются в ванной.
Жан-Пьер с Полем теперь остаются одни – в окружении гробового молчания. И хотя сидят лицом к лицу, один на диване, другой в кресле, не осмеливаются даже поднять глаза и обменяться взглядами. На журнальном столике между ними все так же стоит нераскупоренная бутылка «Кондриё».
Молчание надо прекратить.
А бутылку открыть.
21 час 09 минут
Мужчины совершенно не умеют друг с другом говорить. А когда все же говорят, ровным счетом ничего не сообщают. С их губ слетают одни лишь банальности. В лучшем случае за их пустопорожними фразами скрываются напыщенные речи мелких, ничтожных хвастунов. Словесный понос бедолаг, изо всех сил убеждающих себя в своем явном превосходстве. В их беседах никогда нет солидарности и соучастия, лишь видимость оных. Мужчины друг другу не помогают. Некоторые из них выдвигают в свою защиту скрытую чувственность, другие стыдливость. Вздор! Покончить со своим бедственным положением, приложив для этого титанические усилия, могут только те, кто не стыдится и не скрывает свою подлинную натуру.
Выбраться из этой крысиной норы один из двоих самцов может только благодаря вызванной молчанием неловкости. Нет, он не смелее другого, просто не так труслив и упорно отказывается подыхать. Потому что все еще претендует на жизнь. Хотя бы самую малость. И ради этого готов на любые компромиссы. Вот она, дилемма современных мужчин – умереть или жить, идя на компромиссы.
– Что на тебя нашло, ЖеПе? Спятил, что ли?
– Видимо, да…
– Ты сам-то видел, как говорил с Соланж? Не с кем-то, а с моей Соланж!
– С «твоей Соланж»… Десять минут назад эта твоя Соланж орала дурниной песню Джинн Мас, как настоящая истеричка.
– Ну и что? Это дает тебе право обзывать ее всякими обидными словами? Да и потом, ты что же, имеешь что-то против Джинн Мас?
– Ничего я против нее не имею, чихать я хотел на Джинн Мас.
– Значит, ты имеешь что-то против Соланж?
– Ничуть.
– Тогда в чем дело?
На адреналине гнева Жан-Пьер почти забыл об усталости. Но секунду назад она напомнила о себе, с силой саданув по затылку, и стала расползаться по телу, сковывая все члены.
– Да ни в чем… Что ты от меня хочешь, Поль? Чтобы я перед тобой извинился? Ладно, прости. Теперь доволен?
– Прощения тебе надо просить не у меня, а у нее.
– Прости! – кричит Жан-Пьер в сторону ванной, впрочем, без особой убежденности и не зная, услышат ли его посыл.
Агент фиска выпячивает грудь и краснеет от удовольствия. Вокруг его черепушки тут же вырастает готовый лавровый венок. У его ног только что сложил оружие Верцингеториг. Поль видится себе Цезарем. Что делать с большим пальцем руки – поднять вверх или опустить вниз? Им завладело ощущение власти, наделяющей правом казнить и миловать того, кто считал себя самым сильным. Видя, что самец-конкурент повержен, он тихо смеется. Зверь повалился на бок. Жан-Пьер поиграл мускулами, выпустил когти, но в конечном итоге съежился в комок в кресле. И если бы не был таким мерзавцем, Поль бы над ним сжалился. Но он мерзавец. Теперь это ему доподлинно известно, хотя до этого его долго терзали сомнения.
Как-то раз, повесив после разговора с Изабель трубку, Соланж повернулась к мужу и сказала: «Бедная Иза, ЖеПе относится к ней все ужаснее и ужаснее… Да, не везет ей. Он стар как телом, так и душой». На что Поль с выражением отвращения на лице ответил: «Стар, говоришь… Козел он. Старый козел. Старый козел, да к тому же еще и домостроевский мракобес».
Его не отпускают подозрения, что человек, выдающий себя за друга, на деле всегда его презирал. Превосходство Жан-Пьера сквозило во всех их разговорах, хотя напрямую об этом никто не говорил. Ему ничего не стоило отпускать за его спиной злые шуточки. А эта манера поднимать на смех интенсивные занятия Поля сквошем… «Ты что же, правда занимаешься им три раза в неделю?» Читай между строк: «Ты уделяешь спорту столько времени, но по тебе это совсем не видно…» Скотина… Скотина! Жан-Пьер – настоящая скотина…
Поль на седьмом небе от счастья.
Альфа-самец оказался не так уж хитер?
– Знаешь, Жан-Пьер, тебе повезло, что я парень цивилизованный, иначе…
– Иначе что?
– Иначе заехал бы я тебе кулаком прямо в рожу. Но на твое счастье, я не пещерный человек.
Глядя на агента фиска, в этом бабском платье похожего на сутенера, Жан-Пьер грустно улыбается:
– Это точно, в таком виде тебя точно не принять за пещерного человека.
– Что ты хочешь этим сказать?
– А то, что охотиться на мамонтов в таком прикиде было бы трудновато.
«Он и сам не ведает, что говорит», – думает Поль. Очень может быть, что без психиатра здесь уже не обойтись. По сути, этот выживший из ума бедолага внушает ему жалость.
Из сострадания Поль встает и садится рядом с больным. Еще чуть-чуть, и возьмет его за руку, чтобы помассировать.
– И что же конкретно тебя так печалит в моем наряде? – медоточивым голосом спрашивает он.
– Ты в платье, Поль.
– Да, в платье. Ну и что?
– Ты можешь сказать мне, как давно стал в них ходить?
– Я всегда в них ходил.
– Ложь.
– Во всяком случае, с тех пор, как их вообще стали носить мужчины.
– Что ты несешь? Это же бред!
– Нет, уж можешь мне поверить.
– И ты в самом деле хочешь сказать, что каждый день носишь платья?
От необходимости объяснять этому кретину самые очевидные вещи в душе Поля шевелится печаль… Бедная Изабель… Такой вот убогий калека может превратить жизнь в настоящий ад.
– Нет, не каждый. Иногда, в зависимости от конкретного случая, надеваю и брюки. В общем, как все – ношу то платья, то штаны.
– Нет, не как все.
– Да-да, как все, не спорь. Изабель, Соланж, ты, я, мы все одинаковые. И носим когда брюки, когда платья.
– Но только не я! Разве на мне сейчас платье?
Поль отрицательно качает головой…
– Вот видишь! Платья на мне нет, я никогда не надевал их и никогда не буду!
– Проблема лишь в том, что я уже видел тебя в платье…
– Нет! Ты не мог меня в нем видеть, потому что я в жизни их не носил. Знаешь, я ведь пока еще соображаю, что делаю, черт бы вас всех побрал! Соображаю, понял?
Жан-Пьеру тут же приходит в голову мысль лечь в постель. Другие, чтобы забыться, топят свои проблемы в алкоголе, а ему хочется провалиться в сон. Как знать, может, по пробуждении окажется, что всего этого никогда не было? Вполне возможно, в эту самую минуту он как раз засыпает и грезит. Может, это сон? Нет. Тогда, может, кошмар? Вполне возможно.
Поль должен ему все рассказать…
21 час 12 минут
Он бросается в атаку:
– Слушай, Жан-Пьер, мне очень жаль, но я должен выложить тебе все, как есть… Я видел тебя в платье, и не раз. И сразу скажу, что в этом нет ничего необычного. Здесь ты точно можешь расслабиться. Да, у тебя сейчас не самый простой период. На тебя насела налоговая, пусть так. В отношениях с Изой наступили трудные времена, этого тоже не отнимешь. Но не надо зацикливаться на том, что я в платье, а ты нет. Я не осуждаю тебя, Жан-Пьер. Слышишь? Не осуждаю… Да, приглашая гостей, хозяева чаще всего принаряжаются и прихорашиваются, но ты, по-видимому, решил поступить иначе, ну и что? Тебя смущает мое платье? Служит напоминанием, что ты не стал тратить силы, дабы лучше выглядеть? Тебе от этого нехорошо? Но в этом, Жан-Пьер, нет ничего страшного, отнюдь… Или, может, ты меня ревнуешь? Завидуешь, да? У тебя развивается комплекс неполноценности? Не надо… Не скрытничай, не стоит… Такое бывает… Да, с тобой, вероятно, чаще чем в среднем, но не надо делать из этого трагедию. Пойми, я работаю в налоговых органах и не понаслышке знаю, что такое терпимость. И хочу сказать тебе, Жан-Пьер, что хотя сегодня надел платье, а ты нет, в моей душе нет на тебя обиды.
Жан-Пьер терпеливо выслушал монолог Поля. Не перебивая, не выдавая своих мыслей, с неумолимым выражением на лице. Потом еще несколько секунд молчит, продлевая тревожное ожидание, дабы усилить его эффект, и бросается в атаку:
– Это какое-то четвертое измерение! Хотите, чтобы я сбрендил, да? Устроили против меня заговор! Объединились против и теперь хотите внушить мне мысль, что я тронулся умом? Что у меня поехала крыша, так? Да признайся же, скотина, что все так и есть!
– Надеюсь, это шутка?
– Э нет, мне не до шуток!
– Ну конечно, кто бы сомневался. Это ведь не в твоем духе.
– Не в моем духе? Но почему?
– А у тебя никогда не было чувства юмора.
– И это мне говорит налоговик? Вот уж поистине, чем дальше в лес, тем больше дров!
Жан-Пьер встает, подходит к окну – ни дать ни взять надутый ребенок. Потом различает на шестом этаже дома напротив человеческий силуэт, погруженный в полумрак.
– Ты что же, имеешь что-то против налоговиков?
– Налоговиков? Да они мне по барабану!
Силуэт, судя по всему, сидит без движения то ли в кресле, то ли на диване.
– Но ты все же рад, что нашел парочку таких, чтобы решить свои маленькие проблемы с фискальной службой.
– Так оно и есть…
– И поскольку секретов между друзьями нет, я воспользуюсь случаем и задам тебе вопрос… Почему тебя так волнует, что я играю в сквош?
– Плевать я хотел на твой сквош! Можешь играть в него, в рами, даже в баскскую пелоту, мне до этого нет никакого дела!
– Я бы этого не сказал.
Жан-Пьер отводит взгляд от силуэта в доме напротив (практически уверенный, что это человек) и вновь поворачивается к противнику:
– Знаешь что, Поль? А пошел-ка ты на хер! Я не собираюсь пререкаться с…
– С кем? Ну что же ты, давай, договаривай!
– С травести! Да-да, ты травести, да еще и жирный! Потому что парень в платье травести и есть!
Поль широко распахивает глаза. Заговори Жан-Пьер с ним по-китайски, было бы точно то же самое.
– Кто-кто?
– Травести, вот кто! Да и потом, у меня нет желания вдалбливать что-то человеку, который ни хрена не понимает, тем более что эту песню я уже пел Изабель. Теперь моя очередь задать тебе вопрос. Ответь мне, только честно, клянусь, что не буду тебя осуждать… ты педик? Любитель поиграть на кожаной трубе?
Ответить Поль не успевает, в этот момент в гостиную возвращаются дамы. Судя по виду, Соланж полегчало.
21 час 18 минут
Изабель и Соланж, все так же не отлипая одна от другой, семенят к дивану.
«Когда они состарятся, – думает Жан-Пьер, – а их лица превратятся в сморщенные яблоки, они так же будут семенить на дрожащих ногах, взявшись под ручку, все так же будут вышагивать по дорогам и тропинкам, поддерживая друг друга. Поскольку мужчины умирают раньше, женщинам лишь остается компания подруг. Причем они знают об этом еще до того, как все произойдет. Знают и заранее практикуются, кучкуясь вместе.
Мужчины же плотно смыкают строй только на поле боя. Объединить их может единственно война. Опять же, чтобы поколотить других бедолаг. Если женщины не воюют, то мужчины проводят за этим занятием всю свою жизнь.
Жан-Пьер перехватывает нежный взгляд Поля на женскую спайку. Ну что за маскарад! Сколько раз Изабель отпускала при нем как минимум нелицеприятные замечания в адрес той, кого сейчас обнимает за талию… То же самое можно сказать и о другой – Поль тоже наверняка слышал, как Соланж критиковала подругу, которая ее только что утешала. И не может не знать, до какой степени этот альянс комичен. Но все равно им подыгрывает. Своими влажными от умиления глазами поддерживает этих лицемерок на каблуках. Прямо коллаборационист какой-то.
– Ну как, солнышко, тебе лучше? – взволнованно спрашивает он Соланж.
– Да-да… Я слышала слово «труба»… это вы о музыке говорили?
– Тем лучше! – вклинивается в разговор Изабель. – Музыка смягчает нравы, а моему мужу это сейчас ой как требуется.
– И ты мне еще говоришь о нравах? – ворчит Жан-Пьер. – Какая ирония… Талдычить о нравах в присутствии…
– Ну что же ты умолк, давай, договаривай…
– В присутствии этой вот тетки! – выкрикивает наконец он, тыча пальцем в коллаборациониста в красном платье, все так же находясь на грани обморока перед лицом агрессора.
– Почему он называет Поля «теткой»? В этом же нет смысла.
– Знаешь, Соланж, – удрученно добавляет Изабель, – искать в словах и поступках несчастного Жан-Пьера какой-то смысл теперь самое последнее дело.
– Если в действительности что-то и лишено смысла, так это платье на Поле.
– Ты предпочитаешь, чтобы я ходил голый?
– Слушай, давай без церемоний.
– Если это поможет тебе успокоиться, я могу раздеться.
Вот козлина, а ведь с него станет! Вот он уже поднялся на ноги и стал осторожно стаскивать платье. Дамы, глядя на него, засмеялись. С агента фиска вот-вот посыплются лепестки. Лучше бы Жан-Пьер в этот самый момент ослеп.
– Прекрати! – вопит он.
– Не искушай его, Поль… – вставляет слово Изабель. – Представляете, незадолго до вашего прихода мой благородный муженек подкинул мне мысль устроить с вами оргию.
По спрятанной в уголках ее губ улыбке Жан-Пьер понимает, что она не только выказывает ему презрение, но хочет опозорить его, очернить и распять на кресте.
– Оргию? – писклявым голосом спрашивает Соланж. – Как это?
– В действительности, – поучает ее Поль, – Иза говорит, что Жан-Пьеру хочется заняться с нами любовью.
Это заговор, приправленный фарсом, раньше, пожалуй, Жан-Пьера бы повеселил. Они, может даже, посмеялись бы все вместе. Но теперь, когда он видит, как на него все набросились, ему точно не до смеха. Он обхватывает руками голову. «Это кошмар, я вот-вот проснусь…» Да еще эта «прелестница» Соланж без царя в голове, надо же быть такой дурой!
– Это он намекает на групповой секс, да?
– Да, – информирует ее сообщница, – словом «оргия» пользовались раньше. Сегодня так больше не говорят, однако Жан-Пьер, видно, не в курсе…
– Я, конечно, не против устроить групповушку, но нельзя ли сначала чего-нибудь поесть? Я проголодался.
Но от гнусного простодушия Поля Жан-Пьера только тошнит.
– Мне от тебя блевать хочется… Перспектива заняться любовью… с…
– С налоговиками, да?
– Поль, прошу тебя, отвяжись от меня со своими налоговиками! Так или иначе, вы выиграли, я сдаюсь… Агенты фиска – самые замечательные на свете люди, искрящиеся юмором, а я олух из прошлого века, напрочь отставший от жизни. Мужчины все до единого носят платья, а мы скоро поедем медитировать в Ла Бурбуль… Вот так.
Они хотят свести его с ума. На сей раз у него в этом нет ни малейших сомнений. Лучшая тактика борьбы сводится к тому, чтобы вообще не отвечать на их провокации. Жан-Пьер говорит себе, что их удары должны по нему лишь скользить, уходя в сторону мимо цели и не причиняя никакого вреда. Это единственный способ не стать их добычей. Заставить себя ровным счетом ничего не чувствовать. Спастись в состоянии наркоза, как спасаются в религии. И подождать, пока все не пройдет. Ведь рано или поздно пройдет обязательно…
21 час 21 минута
Жан-Пьер вновь подошел к окну. Пока остальные, улавливая слухом единственно сплетни, судачат о том о сем, он смотрит на улицу, в действительности ничего перед собой не видя. Вспоминает былой мир.
Дым отцовской сигареты в «Пежо 504». Потом такая же сигарета, выкуриваемая в перерыве между двумя блюдами в пивных, официанты которых все как один напоминали Ива Монтана и Жака Вильре в одноименной картине Клода Соте. Порой не успевали ее еще докурить, как один из них уже ставил на покрытый белой скатертью стол тарелку с чем-то горячим. Тогда ее тушили в пепельнице, не видя в этом ничего страшного, потому как в карманах про запас лежало несколько пачек, по тем временам стоивших каких-то пять франков. Курить Жан-Пьер бросил, когда их цена перевалила за десять евро.
Аксьон Жо и Биг Джим. Фигурки, по сути, куклы для мальчишек, в одних только трусах, которых наряжали то охотниками на тигров, то тайными агентами, то мотоциклистами Национальной жандармерии. Пластмассовые солдатики, которых раскрашивали вручную такими тонкими кисточками, что они держались совсем недолго, в два счета теряя из щетины волоски. Затем они с приятелем брали шарик и играли в бой между солдатами Великобритании и Ваффен СС… Да-да, нацистские солдаты в магазинах игрушек тогда продавались совершенно свободно – историю полагалось изучать, тем более что немцы в конечном итоге все равно всегда были злобные и обязательно проигрывали. Еще у них были игрушечные наборы «Плеймобиль», в том числе ковбои и индейцы. Янки в этих играх побеждали не так часто. Плюс пираты, без конца набивавшие собственные карманы.
Тонкие нейлоновые, безжалостно натиравшие свитера, от которых, когда их снимали, на голове вставали дыбом волосы. Настоящее царство полиамида. Благородство жизни, сплошь состоявшей из пластика.
Первый раз, когда отец показал Жан-Пьеру Центр Жоржа Помпиду. Тогда Людовика обуяла такая гордость, будто он сам задумал и построил этот гигантский «Лего», торчавший в разные стороны разноцветными трубами, так заинтриговавшими малыша. И хотя отец к проекту отношения не имел, это все же было творение «его» эпохи.
Сирена каждую первую среду месяца. «Не переживай, Жан-Пьер, нас никто не бомбит, это на стройке». То были отголоски Второй мировой войны, когда родителям было по десять лет. Ее сокращенно называли «Второй», будто желая убедиться, что третьей уже никогда не будет. Повсюду что-то строили, торговые центры росли как грибы после дождя. Рабочие на лесах свистели проходящим мимо женщинам, а бригадир говорил: «Простите их, мадам!»
Неизменная бутылка вина на столе в обед и вечером. Почти всегда бордо. «Ты получишь право пить, когда на бороде вырастет хотя бы три волоска». Отцы пили вино, как воду. И именно поэтому, надо полагать, их никто и никогда не видел пьяными. Неужели оно и в самом деле было для них как вода?
Колокол в четыре часа дня, когда матери отправлялись забрать из школы своих чад. А еще конфетки, которые они украдкой таскали у бакалейщика, пока тот пичкал воспоминаниями о Константине очередную клиентку, жаждавшую маргарина. Тогда они считали Константину женщиной и лишь долгие годы спустя с удивлением узнали, что речь шла об алжирском городе – до них только после этого дошло, почему достопамятные исповеди месье Амируша источали аромат тайны и ментола.
Оттопыренные уши соседского малыша Антуана и его кривые зубы. Его собственные баночки с клеем «Клеопатра» и оранжевые лопаточки в ранце «Танн’з». Уши, за которые его то и дело таскал месье Мишель, учитель в классе CM2, который отец по привычке называл «седьмым».
Ну и, конечно же, лицей… Все красивые девушки напоминали Софи Марсо в фильме «Бум», но те, с кем целовались, походили на Сандрину Киберлен в жизни… Веснушки… Почему у девушек больше нет веснушек? Они что, больше не бывают на солнце? Боятся меланом? Или все поголовно стали дерматологами, как Изабель?
Обнаженные груди на пляжах Лазурного Берега. Медузы под ногами. «Медузные» годы. Потрясающие годы. «Год медуз»
[17]. Прыщавые подростки мечтали в один прекрасный день заиметь Каролин Селье в роли тещи, проявляющей такую же склонность к инцесту. И удивлялись, как женщина, годящаяся им в матери, может быть такой сексуальной и носить то же имя, что и их школьные подружки. Удивлялись, надо заметить, не зря, потому как впоследствии узнали, что Каролин лишь псевдоним. В действительности ее звали Моник. Моник Селье (1945–2020).
Ах, Каролин… Ах, Моник… Жан-Пьер до сих пор помнит, как отец Антуана хлопал себя по бедрам, слушая на виниловой пластинке скетч Колюша «Изнасилование Моник». И мать Антуана, оравшую на мужа: «Какого черта ты слушаешь эту дрянь при мальцах! Это же пошлятина!» Но они все равно слушали…
– Ну что, садимся за стол?
Голос Поля прерывает путешествие Жан-Пьера в ностальгию. Жаль, там ему было совсем неплохо. А прислонившись лбом к оконному стеклу, даже ничего.
Человеческого силуэта в доме напротив больше нет. Заблудившись в прошлом, он даже не видел, как тот исчез…
А вот что касается Изабель, Соланж и ее мужа, то они никуда не делись, все так же плетут против него втроем заговор. Причем последний в платье. Жан-Пьер никак не может с этим смириться. Это же чирей на лике логики. Боже праведный, какого же хера он так вырядился? Да к тому же расхаживает взад-вперед с таким важным видом.
– Я есть хочу! От всего этого волнения могу даже слона сожрать.
– А совместная половая жизнь что, уже отменяется? – спрашивает Соланж с видом, который другим может показаться наивным, но Жан-Пьеру просто идиотским.
– Верно, Соланж, – смеется Изабель, – заниматься любовью мы не будем, лучше давайте поужинаем.
– И что же у нас в меню?
– Мой дорогой Поль, поскольку жаркое стараниями моего муженька пригорело, у нас будут суши. Вы не против?
– Ну что, Соссо, видишь? Я ведь тебе говорил! И даже не сомневался! – орет слизняк в платье.
Жан-Пьер наблюдает за происходящим будто извне. И настоящее кажется ему гораздо дальше прошлого, на которое он взирал всего несколько секунд назад.
– Вы не любите суши?
– Да любим, моя дорогая, любим! – успокаивает ее Соланж. – Ты же знаешь, как любит подтрунивать Поль.
Тот хватает со стола бутылку «Кондриё» и спрашивает Жан-Пьера, нет ли у них в доме штопора – по чистой случайности. Надо же! Они ни с того ни с сего вспомнили о нем…
– В ящике комода, – ворчит он.
Отправляясь на поиски подарка Элоди, их знаменитого постмодернистского штопора, Поль говорит себе, что хозяин дома хоть и немного успокоился, но все так же недружелюбен.
Жан-Пьер лелеет в душе надежду, что этот козел помучается с этим писком моды в виде высокотехнологичного штопора… Но нет. Демонстрируя мастерство, не требующее почти никаких усилий, болван вмиг вытаскивает пробку и адресует ностальгирующему по временам де Голля другу лукавую улыбку, будто заподозрив его в нехороших мыслях.
21 час 39 минут
При виде налоговика, все больше чувствующего себя как дома в его квартире, Жан-Пьеру становится дурно. Тот в аккурат из тех, кто ложился под немцев и прислуживал им в гостиной еврея, когда того отправляли в Бухенвальд. Жан-Пьера не отпускает чувство, что в этот самый момент его грабят и раздевают. Как Изабель вообще может такое допускать? Жена, оказывается, питает к нему не просто презрение, но кое-что похуже – ненависть, упрямое желание досадить и буквально его уничтожить, ведь по зрелом размышлении нетрудно прийти к выводу, что инициатором всего этого заговора могла быть только она. Именно она три часа назад встала на этот путь, желая напялить на него платье. Жан-Пьер не сводит с нее глаз: она явно веселится, держа в одной руке телефон, в другой меню японского ресторана. Его от этого тошнит. Изабель его вот-вот прикончит, но это совершенно не мешает ей радостно заказывать жратву.
– Что будете? – спрашивает она. – Якитори, маки, суши, сашими или шираши?
– Шираши… В соусе! – добавляет Поль, чрезвычайно гордый своей репликой, сопровождая ее сальной ухмылкой, которая явно не вяжется с его нарядом.
– Смех да и только!.. – тихо бурчит Жан-Пьер, хотя другие его не слышат.
Или просто предпочитают игнорировать. Поэтому, пока Изабель договаривается о времени доставки с ресторанным курьером, он возвращается на свой наблюдательный пост у окна.
В квартире напротив наблюдается какое-то движение. Человеческий силуэт вновь вернулся в комнату, по-прежнему утопающую в полумраке. Благодаря ее жестам Жан-Пьер отчетливо видит, что это женщина. И даже в полутьме различает длинные волосы. Когда фигурка подходит к окну, свет снизу освещает нижнюю часть ее тела, выхватывая из темноты обнаженные изящные лодыжки и легкую, воздушную одежку – что-то вроде гипюровой юбки. Потом она открывает окно, щелкает вроде как зажигалкой и подносит к лицу, наверняка, дабы закурить. В свете пламени вырисовывается великолепная рыжая борода и чисто мужские черты лица…
Женщина в гипюровой юбке – не кто иной, как мужчина.
У Жан-Пьера перехватывает дух и сбивается дыхание. Ему жарко. По лбу катятся бисеринки пота…
Сосед напротив в юбке!
От охватившей его легкой дурноты ему, чтобы не упасть, приходится ухватиться за оконную раму… «Он тоже участвует в заговоре… Они подключили и его… А в придачу и весь квартал…» Жан-Пьер все больше задыхается. Вот бородач высовывает в окно голову, выдохнуть клуб сигаретного дыма, замечает за оконным стеклом Жан-Пьера и улыбается ему дежурной улыбкой, на которую тот никак не отвечает, в принципе на это не способный. «Нет, он точно в этом участвует… Иначе и быть не может…» В его воспаленном мозгу всплывают то платье в цветочек, подарок Изабель, то красное, в которое вырядился Жан-Поль, то гипюровая юбка соседа напротив. Дьявольские тряпки! «Он точно в этом участвует… Потому что если нет, это означает…» Не желая двигаться вперед дальше этой мысли, Жан-Пьер поворачивается и прислоняется спиной к оконному стеклу, дабы не соскользнуть вниз. По его лицу разливается мертвенная бледность.
– Ты в порядке, ЖеПе? – спрашивает Поль.
Но в этот момент раздается телефонный звонок, давая ему возможность ответить чуть позже. Изабель снимает трубку.
– Алло? Да, это я… Да, у нас небольшая проблема с ванной… У вас капает? Вот черт! Вы даже не представляете, как я сожалею… Да, разумеется, поднимайтесь… А если вы к тому же обладаете в этом деле навыками, мы будем вам несказанно рады! Да, до скорого.
Положив трубку, она окидывает мужа мрачным взглядом, даже не подозревая, в сколь плачевном состоянии тот находится.
– Молодец! Из-за твоих выходок мы залили соседа.
– А я-то здесь при чем? – едва может выдавить из себя Жан-Пьер.
– Если бы ты согласился надеть это платье, ничего такого сейчас бы не было!
22 часа 00 минут
Курьер, доставивший суши, управился раньше соседа. Изабель, Поль и Соланж сидят вокруг журнального столика и орудуют палочками, судача о дожде и хорошей погоде. Время от времени кто-то из них бросает обеспокоенный взгляд на Жан-Пьера, который сидит от них в стороне. По какой именно причине, сказать сложно – то ли успокоиться, что в плане здоровья он ничего, то ли, наоборот, опасаясь, что ему полегчает и он тоже к ним присоединится. В дверь звонят.
– Это, должно быть, сосед, – говорит Изабель.
Жан-Пьер прекрасно улавливает посыл – встать и открыть предстоит ему, ведь японская трапеза, в которой он не принимает никакого участия, никоим образом не должна прерываться.
На пороге стоит высокий, больше метра девяносто, чернокожий парень атлетического телосложения с бугристыми мускулами, в элегантном кремовом свитере с воротником под горло. Но самое главное, главнее не бывает, – на нем штаны!
Да-да, именно штаны!
– Здравствуйте, я…
– Да-да, я уже понял, вы наш сосед, – не дает ему договорить Жан-Пьер, ободрившись видом этого человека и в первую очередь его брюк.
– Вы не могли бы проводить меня в вашу ванную?
Жан-Пьер согласно кивает, но, к величайшему изумлению гостя, после этого больше ничего не происходит. Они замирают на месте – один без остатка погрузился в созерцание штанов другого, который не может переступить через него, дабы добраться до причины протечки. Оба улыбаются, хотя и по разным причинам.
– Я в восторге от ваших брюк.
– Огромное вам спасибо. Так вы покажете мне, где у вас протечка?
– Они такие красивые…
– Очень мило с вашей стороны. Я так думаю, в ванной, да?
– А вы часто их надеваете?
– Что?
– Штаны, вы часто в них ходите?
– Э-э-э… Да… Довольно часто…
– Понимаю… Когда у тебя есть такие красивые брюки, их хочется надевать при первой же возможности. А еще у вас есть?
– Что?
– Штаны.
– Ну да, есть несколько пар…
Жан-Пьер оживает на глазах. До такой степени, что не замечает ни полного непонимания, ни даже замешательства на лице соседа. Для него это самое настоящее воскрешение. Сей человек – настоящее чудо, знак свыше, доказательство того, что он не сошел с ума.
– И часто вы носите ваши брюки?
– Ну да… Скажем, регулярно.
– Вот именно, я так полагаю, весьма и весьма регулярно. Такие красивые брюки надевают при всяком удобном случае. Встреча с коллегами по работе, ужин с дамой, семейный обед, поход в магазин, ремонт… Хоп! И вот штаны уже на тебе!
– Если уж мы заговорили о ремонте, может, вас не затруднит показать мне вашу ванную, а? У меня с потолка течет вода, этому надо положить конец, и как можно быстрее.
– Да-да, конечно… – отвечает Жан-Пьер, наконец впуская гостя в квартиру. – Но сначала вам надо обязательно с нами выпить, а то у нас в гостях друзья…
– Дело в том, что протечка у вас самая что ни на есть серьезная…
Жан-Пьер похлопывает его по плечу.
– Да перестаньте! К чему эти споры… Идемте! Моя жена и наши друзья должны обязательно вас увидеть.
С этими словами он ведет его в гостиную, где доедают японское блюдо Изабель, Поль и Соланж, заранее предвкушая реакцию этого месье на присутствие в их доме травести… Но нет. Жан-Пьер внимательно следил за чертами его лица, но тот при виде Поля не выказал ни малейшего удивления. Тем хуже, придется сосредоточиться на штанах.
– Изабель, позволь представить тебе месье… Месье… Как вас зовут?
– Борг, – доводит до конца его мысль сосед, – Бьорн Борг.
Троица слегка кланяется и одаривает его наиширочайшей, радушной улыбкой.
– Как-как? – переспрашивает Жан-Пьер, к которому тотчас возвращается вся его бдительность.
– Бьорн Борг.
– Вас и правда зовут Бьорн Борг?
– Да, – смеется сосед, – Бьорн – это имя, а Борг фамилия.
– Бьорн Борг, мне это что-то напоминает… – реагирует на его слова Поль, почесывая макушку. – Что-то я такое уже где-то слышал… Вы случайно не сотрудник налоговой службы?
– Кто бы сомневался, что ты где-то слышал это имя! – восклицает Жан-Пьер, стараясь держать в узде нервы. – Бьорн Борг – это теннисист!
– Вы действительно теннисист? – с невинным видом спрашивает Соланж.
– Да нет, – улыбается сосед.
– Соланж, да включи ты хоть на пару секунд мозги! – выходит из себя Жан-Пьер, в глубине души думая, что глубины глупости этой женщины поистине неизмеримы. – Месье, конечно же, никакой не теннисист! Он пошутил… Это была шутка! Он назвался Бьорном Боргом, но с тем же успехом мог взять себе имя Рафаэля Надаля и Роджера Федерера!
– С какой это стати? – спрашивает Поль. – Они что, тоже налоговики?
– Нет, просто вы с Соланж конченые придурки! – вопит Жан-Пьер, от чего сосед тут же хмурит брови.
– Боже, я тебя прошу, не начинай! – перебивает его Изабель.
– Ничего страшного… – вносит нотку успокоения сосед. – Но должен сказать, месье, что я и не собирался шутить, меня действительно зовут Бьорн Борг.
Жан-Пьер вновь чувствует, как из-под ног уходит земля. Он будто умирает в пустыне от жажды, видит впереди оазис, но вдруг понимает, что это всего лишь мираж.
– Но позвольте… Это не… Этого не может быть… Вы не можете быть Бьорном Боргом…
– Ну все, Жан-Пьер, хватит! – ругает его Изабель. – Так или иначе, а месье лучше знает, как его зовут!
– Но ведь такие имя и фамилию, как Бьорн Борг, встретишь нечасто, – защищается тот.
– Знаете, – пускается в объяснения сосед, – фамилия Борг в Швеции распространена довольно широко. Не говоря уже об имени Бьорн.
– В Швеции это еще можно допустить, но здесь…
– Я швед.
Жан-Пьер, явно растеряв все ориентиры, широко распахивает глаза.
– Вы швед?
– Да, я родился в небольшом городке Вастервик на юге страны, в той же коммуне, что и Стефан Эдберг.
Поль подпрыгивает на месте.
– Ага! Теперь я уверен – этот точно налоговик!
– Да нет же, – убито качает головой Жан-Пьер, – Эдберг тоже победитель многих теннисных турниров.
– Они в этой своей Швеции все играют в теннис? – с полуслова шутит Соланж.
– Ну естественно! – отказывается от дальнейшей борьбы Жан-Пьер, вновь сваливаясь в адскую спираль. – А чем еще заниматься в Швеции, как не теннисом? Там все в него играют. Эта публика даже рождается с ракеткой в руках. В Швеции только то и можно, что играть в теннис… и ловить в море селедку. Вопрос лишь в том, что Эдберг выиграл не чемпионат мира по ловле селедки, а Ролан-Гаррос.
– Уимблдон, – поправляет его Изабель.
– Что?
– Эдберг вышел победителем на кортах Уимблдона, а не Ролан-Гарроса.
Жан-Пьер в упор не помнит, чтобы его жена интересовалась спортом. С другой стороны, когда он дремал перед экраном во время игр Открытого чемпионата Франции или Австралии по теннису на канале «Евроспорт», она то и дело донимала его вопросами о том, как вообще можно смотреть эту «хрень». И не раз изумлялась, в чем же, собственно, заключается радость пялиться на то, как эти типы часами бьют ракеткой по мячу.
– И давно ты стала проявлять интерес к теннису?
– А мне всегда нравилось любоваться этими высокими парнями в шортах, – отвечает она, всем своим видом выражая восторг.
«Она опять подталкивает меня в нужном ей направлении, – думает Жан-Пьер, пребывая уже не в том положении, чтобы переживать по пустякам. – А этот сосед? Он случайно надо мной не издевается?»
– Вы и правда швед?
– Да, а что?
– Да нет, ничего… Просто… Скажем, там таких, как вы, не так уж много…
Изабель, Поль и Соланж в ужасе опускают глаза и усиленно изучают носки своей обуви. Каждый из них прекрасно понял, какая именно мысль родилась в больном мозгу Жан-Пьера. А его жена молит бога, чтобы с его губ не сорвалось слово «негр».
– Таких, как я? Что вы имеете в виду?
– Ну… Таких… Смуглых! Вот каких!
– Знаете, что бы там ни говорили легенды, шведы далеко не все блондины, – улыбается сосед.
Изабель ему чрезвычайно признательна, этому месье Боргу. Он мог бы воспринять все хуже некуда. Но ему хватило элегантности сделать вид, что ничего не произошло. Судя по всему, внутри этот человек так же прекрасен, как и снаружи.
– Вы совершенно правы, – поспешно говорит она, будто его благодаря, – Микаель Пернфорс, к примеру, был не блондин, а брюнет.
Жан-Пьер на миг немеет от изумления, а потом говорит:
– Так ты и Пернфорса знаешь? Охренеть! Я только сейчас узнал, что двадцать лет женат на Лионеле Шамуло!
[18]
– Этим вечером, Жан-Пьер, тебе предстоит сделать еще много открытий… – говорит ему Изабель, ничуть не думая шутить. – Не обращайте внимания, месье Борг…
– Зовите меня Бьорн.
– Хорошо, Бьорн, не обращайте на моего мужа внимания. Лучше присядьте, – говорит она, похлопывая рядом с собой диван.
– Но мне надо посмотреть вашу ванную… Я должен оценить масштаб ущерба…
Жан-Пьер, вдруг вспомнив, что позвал шведа в гостиную только потому, что на том были брюки, решил тут же воспользоваться случаем:
– Но мы ведь еще не закончили! Если по правде, соседи зачастую друг друга даже не знают и годами не перекинутся и парой фраз. Какая жалость. Представляете, я и понятия не имел, что подо мной живет Бьорн Борг. Выпьете с нами по бокальчику?
Бьорн оглядывает их всех четверых, будто оценивая ситуацию, и наконец соглашается. Потом устраивается рядом с Изабель, как ей и хотелось. Поль протягивает ему бокал и наливает вина.
– Это натуральное «Кондриё»… Пьется, как нектар, впрочем, сейчас сами увидите.
Сосед благодарит его, останавливая, когда бокал наполовину полон. «Какие красивые у этого парня руки», – думает Изабель. Большие, насколько могучие, настолько и нежные. А из-под бархатной кожи выступают жилы. Суставы хоть и изящные, но силы им явно не занимать. А на кончиках тонких пальцев идеально наманикюренные ногти.