Как много я метался и скитался!
Но отчего, и сам я не пойму.
Пусть гостем,
посторонним,
я остался
на даче Книппер-Чеховой в Крыму.
Я там бывал немного и недолго.
Всего, наверно, пару вечеров…
Но в сердце эта музыка осталась.
Со мной всю жизнь тот отдаленный зов.
…Я помню, как Нейгауз, сняв перчатки,
(он был в перчатках в эту-то жару!)
скользнул по клавишам, —
мол, все ли тут в порядке? —
чуть-чуть ссутулился
и начинал игру.
Я помню,
нет, не просто эти звуки.
а образ Музыки, возникшей предо мной.
Его сосредоточенные руки,
и взгляд его, суровый и простой.
Нам всем налили крымского муската…
Он помолчал немного и сказал:
«Вообще-то я люблю эту сонату,
но Слава Рихтер лучше бы сыграл.
Да он с утра ушел сегодня в горы…
Друзья!
О чем мы с вами спорили вчера?»
И снова начинались разговоры
о музыке, театре
до утра…
Олег Ефремов с Лилей Толмачевой…
Они здесь были больше, чем свои…
А их мечта,
их «Современник» новый
еще рождался в муках и любви…
Они по жизни поднимались в гору.
В ту пору всё, казалось, впереди…
Они и вправду были режиссеры
прекрасного и трудного пути.
Свое искусство празднично-печально
они несли в театре и кино.
Как это все промчалось моментально!
Как это было призрачно давно!
В эпоху всероссийского упадка
Ефремова никто не заменил.
Себя искусству отдал без остатка.
Прожить подольше не хватило сил.
…Со мной навечно то осталось время,
и все его герои наяву.
Раневской разоренное именье…
Я в той далекой ауре живу.
Должно быть в человеке все прекрасно,
я верю, верю в это до сих пор.
Хотя сейчас цинично и бесстрастно
Лопахин учинил такой разор,
что в пьесе и не снилось Ермолаю…
Я с новыми купцами не дружу.
Своей любви былой не изменяю
и к Прозоровым в гости захожу.
Пускай душа ко злу непримирима,
Серебрякова выходки терплю.
И женщину по имени Ирина,
как Тузенбах, без памяти люблю.
Но Чехов нынче так осовременен,
что чайка превратилась в воронье
и ключ от правды мхатовской потерян,
и в жизни нынче царствует ворье.
Теперь любовь и музыка другая.
Спектакль порою – не спектакль, а срам.
Всё в клочья растащили, разодрали.
Добро б еще, как МХАТ, напополам…
Тузенбах
Своих ролей – увы! – не получили…
Таких актеров в мире большинство.
Мы роли эти с юности учили…
Осуществить мечту не повезло.
Из театра я ушел не из-за страха
переходить на роли стариков.
Я понял:
не сыграть мне Тузенбаха
в мельканье пьес и смене худруков.
Уход со сцены был не без печали.
Но долго не преследовала боль.
Я начал дома репетировать ночами
ту близкую мне чеховскую роль.
Я репетировал, меняя мизансцены.
Я грим свой перед зеркалом искал.
Текст роли знал я назубок.
Военный
оркестр все реплики мои сопровождал.
Я сам себя на эту роль назначил.
Я знал: признанья только в ней добьюсь.
Пусть не на сцене
– так или иначе
я в Тузенбаха перевоплощусь.
Но не сбылось, что грезилось вначале.
Черствели наши хрупкие сердца.
И в жизни мы себя не доиграли…
Себя не воплотили до конца!
Ушло от нас, что дорого и свято.
Несыгранная роль – не самоцель.
Все жизнью проверяется.
Но я-то
Соленого не вызвал на дуэль…
Прогресс небытия
Что-то физики в почете, Что-то лирики в загоне. Б. Слуцкий
Компьютерный прогресс небытия.
Глухая виртуальная природа.
Наложена на нас епитимья
коммерческому роботу в угоду.
Уходит время самых нежных чувств.
Ушло и божество и вдохновенье.
Из всех веками созданных искусств
оставлено искусство потребленья.
Где были рощи – ныне пустыри.
Качаем нефть грядущему на горе.
Не физики, а просто технари
в эпоху потребления в фаворе.
Какой мерцал в России интеллект!
Теперь у нас безграмотность хозяйка…
А вместо интеллекта – Интернет,
циничный и воинственный всезнайка.
Сказал компьютер людям: «Все мое!
Живую жизнь я превращаю в небыль».
…В глухие дебри прячется зверье,
и даже птицы покидают небо.
«Я помню молодость твою…»
Я помню молодость твою,
где сразу ждал успех.
Ты был в родном кинораю
талантливее всех.
Тебя на классный вечер ждем…
Ты нас не подводил.
В общеньи был непринужден
и очень даже мил.
Расскажешь байку про Минкульт
и песенку споешь…
Но через двадцать пять минут
по-áнглицки уйдешь.
Свободен, холоден, умен
и в жизни ты – артист.
А тот, кто славой утомлен,
по сути – эгоист.
Тебя в карьере ожидал
невиданный подъем.
Какой магический кристалл
был в имени твоем!
Ко всем недобрая страна
к тебе была щедрей.
Все было: званья, ордена,
но не было друзей.
Вниманьем женским окружен
прелестный лицедей,
ты стольких знал подруг и жен,
лишь не было друзей.
Твои шедевры и труды
пора сдавать в музей.
Ты был с генсеками на «ты»,
но ты не знал друзей.
Тебя к себе министр зовет,
и вежливы враги.
Но дружба честная живет
искусству вопреки.
Ты дружбу трепетно играл
в театре и в кино.
Пусть кто-то рядом погибал, —
тебе-то все равно!
Не остановлен твой разбег.
И подозрений вне,
Ты въехал в рыночный наш век
на белом на коне.
Цени успех. Лови момент.
Будь славен и богат.
Карьера – лучший аргумент.
А дружба – не формат.
Мой зритель
Я в ТЮЗе играл характерные роли.
Порой и героев. Старался, как мог.
А рядом, в недавно отстроенной школе,
по вторникам вел театральный кружок.
В репертуаре был Гоголь. Конечно, Островский.
Мы в ТЮЗе играли Виктора Гюго.
Знал каждый, наверное, школьник московский
сонеты Шекспира. И пьесы его.
Считалось позорным быть пошлым невеждой.
Был в моде не Поттер, а Хемингуэй.
И первой влюбленности
спутником нежным
был русский крестьянин Есенин Сергей.
Ах, милый мой зритель – воспитанник ТЮЗа,
поклонник Натальи Ильиничны Сац…
Ты вырос и стал гражданином Союза,
построил КАМАЗ,
космодромы
и Братск.
Не всем вам живется легко и красиво.
Но кто-то, поставив успех на дыбы,
как Гарик Леонтьев из тюзоактива,
стал гением трудной актерской судьбы.
Мой зритель был автором дерзких проектов.
Учил и учился. И в Космос взлетал.
Всей силой взрывной
своего интеллекта
свободу в России построить мечтал.
Не вышло, друзья.
Не сбылось, к сожаленью.
В раздумиях тяжких я сам нахожусь.
Но даже в минуты твоих поражений
тобою, мой зритель, я нынче горжусь.
…Иные теперь у Москвы малолетки.
Растим их «без комплексов». И без затей.
По радио – визг «Музыкальной рулетки».
В киосках игра «Казино для детей».
«Сочиняется наша судьба…»
Сочиняется наша судьба
На собраньях, на телеканалах…
Но акустика правды слаба
В этих студиях новых и залах.
Произносят партийный доклад,
Принимают бюджет и законы…
И везде, как солдаты, стоят
Усилители лжи – микрофоны.
«В России вечно ссылки да аресты…»
В России вечно ссылки да аресты.
И пусть года ежовщины прошли,
под нашим небом и сейчас нет места
для бескорыстья, для святой любви.
Мне повезло. Я жив. Я не расстрелян,
как был расстрелян в Бутове мой дед.
Он отслужил последний свой молебен
и навсегда покинул белый свет.
Мы с юных лет к тюрьме «всегда готовы» —
в тридцать седьмой, в какой угодно год…
Сажали за возвышенное слово,
сажали за дурацкий анекдот.
Мне повезло. Я жив. Не арестован,
как мой отец, как дедушка, как брат.
Но климат нынче снова стал суровым
для всех, кто был и не был виноват.
Наш век идет вихляющей походкой.
Пока с тобою на свободе мы.
Пока…
Но наши песни за решеткой.
Они почти в эфире не слышны.
«Я работаю привидением…»
Я работаю привидением.
Не могу сказать, ребята,
что работа моя непыльная.
Я ведь прячусь в сырых чуланах,
на больших чердаках скрываюсь.
Я работаю привидением.
Шевелю портьеры в гостиных,
среди ночи стучу по крыше
суковатой моей клюкою.
Иногда хожу на ходулях
(их недавно нашел на свалке).
Я работаю привидением.
Так случилось, что мой приятель, —
тип вполне крутой и успешный,
приобрел среди прочего – зáмок.
(А вообще у него недвижимость
есть почти на всех континентах…)
Он, конечно, романов древних
никогда не читал (я знаю),
но откуда-то он услышал,
что в старинных зáмках повсюду
испокон веков проживают
допотопные привиденья.
Вот и нанял меня, кормилец…
Он мне платит большие деньги.
Никогда ни в кино, ни в театре
мне такой гонорар не снился…
Я работаю привидением.
Отвечаю за каждую странность,
что случается в этом зáмке.
Я пугаю гостей внезапных
и вполне нормальных соседей,
появляясь во тьме в прихожей…
Прячусь в грудах верхней одежды
и тихонько урчу под утро.
Я работаю привидением.
Открываю все краны в ванной,
открываю совсем немного,
и вода методично капает,
нудно капает на мозги…
Я умею мычать и лаять,
и мяукать, как злой котенок.
Я работаю привидением.
Обожаю гримироваться,
становлюсь сатаны страшнее.
(А гумоз, и грим, и белила
я с собой прихватил из театра.)
У меня невнятные жесты,
чем уродливее, тем лучше…
А еще – чудовищный голос,
хриплый, хлипкий, потусторонний.
(Вот когда пригодились занятия
в школе-студии по вокалу!)
Я работаю привидением.
Ах, как много творческих планов
у меня в голове роится!
Я хотел бы устроить пляску
домовых и ведьм-привидений…
Никогда ничего ужаснее
даже в страшном сне не приснится!
Надо только набрать массовку,
и все будет у нас – о’кей!
А впоследствии эта ересь
станет главным хитом ТВ.
Я работаю привидением.
Мне работать легко и весело…
А когда отправят на пенсию,
стану вновь сниматься в кино.
«Были детские шуры-муры…»
Были детские шуры-муры…
Разве это были грехи?
Были рядом —
коза и куры
и мальчишеские стихи.
Мчался вдаль паровоз коммуны.
Не догнал его красный конь.
Стать пришлось
городским и умным
и в печи потушить огонь.
Шуры-муры в муру превратились.
Той березки над речкой нет.
Сатане мы сдались на милость.
Бесы прыгают в Интернет.
Нынче стих ничего не значит.
Все родимое обесценено.
Отчего же я снова плачу
над стихами Сергея Есенина?
Эстрадный тост
Мир эстрады, как прежде, неистов.
Только есть измененье в судьбе:
выбегают на сцену «артисты» —
аплодируют… сами себе!
Сколько в аплодисментах старанья!
Сколько в них любованья собой!
То ли просят они подаянья,
то ли власти хотят над толпой…
И когда побеждает бравада
этих странных, нелепых хлопков,
вспоминается наша эстрада
не таких уж далеких годов,
где рождалось само вдохновенье
под российский щемящий напев…
Сколько гениев было на сцене,
сколько было на ней королев!
Были розы на сцене и слезы, —
но в тогдашней нелегкой судьбе
не просил подаянья Утесов
и Вертинский не хлопал себе!
Нынче творческий труд обесценен,
и сомнителен весь хит-парад.
Ах, как хлопают бодро на сцене!
Ах, как искренне в зале молчат…
Люди знают дурную манеру
этих так называемых «звезд»,
разевающих рот под «фанеру»,
лишь себе посвящающих тост.
…Так давайте поднимем бокалы
за талантливость жестов и слов,
за овации строгого зала,
за достоинство честных певцов!
«Какой прогресс! Какие бренды!..»
Какой прогресс! Какие бренды!
Уже освоен интернет.
Стрижем с разрухи дивиденды,
но нет финансовых побед.
И нет уже былых стремлений
всех перегнать. Построить в срок.
И даже в сельских поселеньях земля
уходит из-под ног…
Всё невысокого полета.
Все достоверней нищета.
Все криминальнее работа.
Все виртуальнее еда.
Уйдут добро и человечность,
а робот – он на все готов!
Страшит в искусстве бессердечность,