— Верно! — Мать схватила шаль. Иногда она бывала похожа на заводную куклу, которую приводило в действие одно слово.

Они не успели одеться, как на лестнице послышались шаги Веры. Легкие, не похожие на те, которые они слышали, когда она уходила. Наконец Вера показалась в дверях. Лицо ее пылало, блузка на груди была слегка помята. Губы напоминали розы в саду священника, такие красные и тяжелые, что им требовалась подпорка.

— Папа никогда не разрешил бы этого, — сказала мать.

— Откуда ты знаешь? Он уже два года как умер! Мне восемнадцать лет, и я могу делать все, что захочу!

ЛУСИЯ

Вместо того чтобы поставить Веру на место, мать замерла с шалью в руке, как птица, стоящая на одной ноге и подкарауливающая червяка.

— Уже так давно? — с удивлением спросила она и повесила шаль на вешалку. И тут же стала разбирать диван, не говоря больше ни слова.

Однажды, когда Дорте помогала матери делать уборку у священника, тот сказал, что по разговору матери сразу видно — она из приличной семьи. Тут он был искренен, хоть и не любил русских. От него пахло спиртным. И он был прав. Мать выросла в большом особняке с палисадником на окраине города, который тогда назывался Ленинградом. Но она почти никогда не говорила об этом.

Канада

Когда Дорте и Вера уже лежали в своей кровати за шкафом, раздался голос матери, тихий и нежный, он, однако, отчетливо слышался во всей комнате:

Лусии Марас исполнилось девятнадцать лет, и она поступила в университет на факультет журналистики, когда у нее началась жизнь беженки. О ее брате Энрике они по-прежнему ничего не знали; со временем, после долгих попыток его найти, он стал одним из тех, кто исчез без следа. Девушка провела два месяца в посольстве Венесуэлы в Сантьяго в ожидании разрешения покинуть страну. Сотни гостей, как упорно именовал их посол, пытаясь как-то сгладить их унизительный статус беженцев, спали там, где находили свободное место, а перед дверью в туалеты, которых в здании было не так много, вечно толпилась очередь. По нескольку раз в неделю другие преследуемые умудрялись перелезть через стену, несмотря на то что на улице дежурил вооруженный патруль. На руках у Лусии оказался новорожденный младенец, которого доставили в дипломатической машине, спрятав в корзину с зеленью, и поручили ей заботиться о нем до тех пор, пока его родители не получат политическое убежище.

— Пресвятая Богородица, Царица Небесная, ты знаешь, что, когда луна и звезды сверкают на небе, Вера ненавидит это место! А тут еще эта музыка и эти танцы! Мы вовсе не против, что у нее есть друзья, что она смеется и радуется жизни. Но она не понимает всех опасностей. Она невинна и не знает, что человеку иногда выпадают тяжелые испытания. Поэтому ей и не нравится, когда я говорю, что знаю больше нее, и хочу ее защитить. Господи, Боже мой, Ты все это знаешь лучше меня и помнишь, конечно, что и я в юности тоже бунтовала и считала, что мне море по колено. Однако я еще легко отделалась, потому что Ты в Своей неизъяснимой милости послал мне любовь. Ты забрал моего любимого к себе, но в то же время дал мне способность .понять, что зло ожесточает. Я просила самой малости, а на меня свалилась беда. Но горе закалило меня. А потому я благодарю Тебя и умоляю: не допусти, чтобы с Верой случилась беда. Облегчи ее месячные! Не причиняй печалей больше, чем она может вынести. Пошли ей любовь! И, если можешь, дай ей работу, которая так ей нужна! Аминь!



Теснота и общее состояние тревожного ожидания способствовали возникновению конфликтов, однако вновь прибывшие гости быстро усваивали правила совместного проживания и учились воспитывать в себе терпение. Лусия ждала пропуск дольше обычного, как это было с теми, за кем не числились ни политические выступления, ни стычки с полицией, и только когда этим занялся посол лично, она смогла уехать. Два дипломата, служившие в посольстве, сопровождали ее в аэропорт, до трапа самолета, и дальше в Каракас, а до этого она успела передать ребенка родителям, которые наконец получили статус беженцев. Ей также удалось попрощаться с матерью по телефону, и она пообещала скоро вернуться. «Не возвращайся, пока снова не наступит демократия», — с неколебимой твердостью отвечала Лена.

2



В Венесуэлу, богатую и гостеприимную, начали прибывать сотни чилийцев, а вскоре тысячи и тысячи, к ним прибавились люди, бежавшие от грязной войны в Аргентине и Уругвае. Растущая колония беженцев с южной части континента заполняла целые кварталы, где готовилась традиционная еда и звучал испанский язык с характерным акцентом. Комитет помощи беженцам нашел Лусии комнату, за которую можно было не платить полгода, и устроил на работу в регистратуру модной клиники пластической хирургии. Но только четыре месяца она жила в этой комнате и ходила на работу, потому что встретила молодого парня, тоже из высланных чилийцев; это был социолог с измученной душой, из левых радикалов, чьи разглагольствования вызывали у нее мучительные воспоминания о брате. Он был красивый и стройный, как тореро, у него были длинные, всегда немытые волосы, тонкие пальцы и чувственные, презрительно изогнутые губы. Он не скрывал ни своего скверного характера, ни своего высокомерия. Годы спустя Лусия вспоминала о нем с недоумением, она не могла понять, как можно было влюбиться в такого неприятного типа. Единственным объяснением было то, что она была очень молода и очень одинока. Его раздражала природная веселость венесуэльцев, она казалась ему явным признаком морального вырождения, и он убедил Лусию эмигрировать в Канаду, где никто не пьет шампанское за завтраком и не использует любой повод, чтобы потанцевать.

Голосом, полным откровенного презрения, Вера говорила о городке, в котором они жили, этой горстке домов при дороге. В центре городка стоял костел, который ничего не мог дать матери, принадлежавшей православной вере. Одна школа, два бара, парикмахерский салон. Похоронное бюро с решетками на всех окнах, как будто владелец боялся, что кто–нибудь покусится на его покойников. Пекарь, развозивший свой товар на старом автомобиле по магазинам в соседние городки. Бензоколонка с валяющимся вокруг железным хламом, киоск, торгующий в том числе и водкой, и так называемый супермаркет, где Вера время от времени получала работу. Они не знали здесь никого, когда приехали сюда на грузовике, в кузове которого перекатывались их жалкие пожитки: у них были только письма от старого дяди Иосифа.

В Монреале Лусия и ее неряшливый партизан-теоретик были приняты с распростертыми объятиями другим комитетом добрых людей, которые поселили их в квартире, где была мебель, кухонная утварь, а в платяном шкафу одежда их размера. Была середина января, и Лусии казалось, будто холод проникает до костей и остается там навсегда; она жила, сжавшись в комок, дрожа от холода, завернувшись в шерстяную накидку, подозревая, что ад — это не Дантов костер[20], а зима в Монреале. Первые месяцы она прожила, спасаясь в магазинах, в автобусах с отоплением, в подземных переходах, соединяющих здания, у себя на работе — словом, где угодно, лишь бы не в квартире, которую делила со своим спутником, где температура была, в общем-то, нормальная, зато атмосфера — до крайности напряженная.

Жена пекаря держала один из двух баров. Там можно было купить спиртное, и матери не нравилось, если девочки по вечерам наведывались в этот бар. Кроме того, жена пекаря торговала прохладительными напитками и кофе. Ну и, конечно, булочками, испеченными ее мужем. Хлеб был серого цвета и пах тмином и пивными дрожжами. Поскольку жена пекаря была русская, она продавала также золотистые ватрушки с начинкой из сладкой сырковой массы. Ватрушка со стаканом молока — господи, как это было вкусно! От жены пекаря исходил легкий аромат корицы.



Они подошли к нише, задняя стена которой представляла собой огромную стереофотографию освещенной ослепительными лучами Солнца лунной поверхности на фоне черного неба, усеянного звездами, и родной Земли среди них.

Май принес бурную весну, и к тому времени история мытарств партизана обросла невероятными приключениями. Оказывается, он не вылетел из страны, имея пропуск от посольства Гондураса, как полагала Лусия, а угодил на Виллу Гримальди[21], в печально известный центр пыток, откуда вышел истерзанный душой и телом; с юга Чили он опасными горными тропами бежал в Аргентину, где чудом избежал участи еще одной жертвы грязной войны в этой стране. Пройдя через такие мучительные испытания, бедный парень, понятное дело, был так травмирован, что работать был не способен. К счастью, в комитете помощи беженцам он встретил абсолютное понимание, и ему предоставили возможность проходить лечение в клинике, где говорили на его родном языке, а также снабдили некоторыми средствами, чтобы у него было время написать воспоминания о пережитых страданиях. В то же время Лусия сразу же устроилась на две работы: ей казалось, она не заслуживает заботы комитета — было много других беженцев в куда более трудной ситуации. Она работала по двенадцать часов в сутки, а дома готовила еду, убирала, стирала одежду и пыталась поднять моральный дух своего товарища.

Случалось, что по вечерам в баре собиралось много народу. И молодежь, и взрослые мужчины. Большинству молодых, окончивших школу, не удавалось найти себе хоть какую–то работу. Мало кто имел родственников в больших городах, у которых они могли бы жить, пока учатся в техникуме или институте. Вот и болтались дома, соглашаясь на любую подвернувшуюся работу.

На первом плане стоял молодой человек, одетый в старомодный космический скафандр. Через прозрачный пластик шлема были отчетливо видны черты его лица — улыбающийся рот, веселые глаза и густые русые волосы, коротко подстриженные в стиле конца прошлого века.

Под фотографией виднелась надпись: Лейтенант Эзра Далквист, один из тех, кто положил начало славным традициям Патрульной Службы. 1966 — 1996 гг.

Несколько месяцев Лусия стоически терпела подобное положение, до тех пор пока однажды ночью не вернулась домой едва живая от усталости и не обнаружила, что в затхлом сумраке квартиры воняет рвотой. Парень провел целый день в постели, пил можжевеловую водку и был в такой депрессии, что не мог пошевелиться, и все потому, что застрял на первой главе своих воспоминаний. «Ты принесла что-нибудь поесть? У нас ничего нет, я умираю от голода», — пробормотал начинающий писатель, когда она зажгла свет. В тот момент Лусия особенно ясно осознала всю нелепость их совместной жизни. Она заказала по телефону пиццу и принялась за свое ежедневное дело: убирать разгром, который учинил в доме томившийся от безделья партизан. В ту же ночь, пока он, пьяный, спал глубоким сном, она собрала вещи и тихо ушла. Ей удалось скопить немного денег. Она слышала, что в Ванкувере процветает колония чилийских беженцев. На следующий день она села на поезд, который повез ее через весь континент на западное побережье.

Бар занимал полуподвал в доме пекаря. Иногда из–за стены, из пекарни, которая тоже находилась в полуподвале, доносился шум месильной машины. В баре пахло подвалом и табаком, хотя дверь в пекарню часто бывала открыта, и жена пекаря исправно проветривала помещение, поддерживая в нем чистоту. Одна стена была обклеена коричневато–красными обоями, от которых рябило в глазах. Два окна пропускали в бар дневной свет, обычно занавески были раздвинуты и подвязаны каким–то старым пояском, не имевшим к ним никакого отношения.

— Где-нибудь рядом должно быть написано, почему этому лейтенанту оказала такая честь, — прошептал Мэтт.



Иногда в бар приходил Николай. Помогал матери. Как и у нее, его лицо, независимо от погоды, казалось, было залито солнечным светом. Он почти все время молчал, но его глаза скользили по Дорте с таким выражением, будто он говорил ей что–то очень ласковое. Из–за матери она ходила в бар только днем. Теперь же был вечер, но когда выяснилось, что Николай в баре один, ноги сами понесли ее туда. Она с порога кивнула ему и села на ближайший к стойке стул, спиной к двери. Не дожидаясь ее просьбы, Николай вышел в чулан, служивший кухней, и вернулся оттуда со стаканом молока. Лицо его было совершенно серьезно, но Дорте угадывала за этой серьезностью улыбку.

— Что-то не видно, — прошептал в ответ Текс. — А почему ты говоришь шепотом?

Лена Марас приезжала к Лусии в Канаду раз в году и оставалась у нее на три-четыре недели, не более, поскольку не переставала искать Энрике. С годами ее безрезультатное расследование стало образом жизни, превратилось в ежедневную рутину, в религиозный ритуал, придававший смысл ее существованию. Вскоре после военного переворота кардинал создал организацию под названием «Викариат солидарности[22]», с целью помочь тем, кого преследовали, и их семьям; Лена посещала ее каждую неделю, долгое время без толку. Там она познакомилась с другими людьми, в такой же ситуации, как она, подружилась с некоторыми служителями церкви и волонтерами и научилась продвигаться по инстанциям боли. Она поддерживала связь с кардиналом, насколько это было возможно, — прелат был одним из самых занятых людей в стране. Правительство с трудом терпело матерей, а со временем бабушек, которые ходили по улицам, прижав к груди портреты сыновей или внуков, или молча стояли у ворот казарм и центров задержания с плакатами, требуя справедливости. Эти упрямые старухи отказывались понимать, что те, за кого они просят, вовсе не были задержаны. Они отправились неизвестно куда или вообще никогда не существовали.

— Большое спасибо! — сказала она и быстро улыбнулась в ответ.

— Нет, я не говорю ше… Впрочем, действительно. В конце концов, он не может слышать нас, правда? А, смотри, вот фонограмма!

Однажды зимой, на рассвете, в дом Лены Марас явился патруль, чтобы сообщить: ее сын погиб в результате несчастного случая и завтра она сможет забрать его останки по указанному адресу; они предупредили, что необходимо явиться ровно в семь часов утра со специальным транспортом для перевозки гроба. У Лены подкосились ноги, и она упала на пол. Она столько лет ждала вестей от Энрике, а когда оказалась перед новостью о том, что он нашелся, хотя и мертвый, ей стало трудно дышать.

Возясь с чем–то за стойкой, Николай не спускал с нее глаз, так же как и она с него. Он передвигал с места на место какие–то ненужные вещи и без конца вытирал стойку тряпкой, с которой не расставался. Дорте никогда не видела, чтобы так держали тряпку. Николай целиком зажимал ее в кулаке, словно решил вытирать стойку не тряпкой, а просто рукой.

— Чего ты ждешь? Нажми на кнопку.

Чтобы не смущать его своим взглядом, она смотрела на него сквозь опущенные ресницы или когда он отворачивался в сторону. Она даже развернула лежавшую на столе газету, но не читала ее. В баре не было никого, кроме них, и все–таки они боялись заговорить друг с другом.

Она решила не ходить в викариат из опасений, что чье-нибудь вмешательство может разрушить единственную возможность вернуть ей сына, хотя и предполагала, что это чудо, возможно, сотворила церковь или кардинал лично. Она поговорила с сестрой, ей не хватало духу идти одной, и они пошли вместе, одетые в траур, по указанному адресу. В квадратном дворе, обнесенном стенами, покрытыми плесенью от влажности и от времени, какие-то люди показали им ящик из сосновых досок и уведомили, что похоронить покойника нужно до шести вечера. Ящик был опечатан. Мужчины сказали, что открывать его строго запрещено, отдали им свидетельство о смерти, которое нужно предъявить на кладбище, и сказали Лене, чтобы она расписалась в получении, подтверждая, что процедура была произведена в соответствии с законом. Ей вручили копию квитанции и помогли установить гроб на грузовик, который женщины взяли напрокат на рынке.

Мэтт нажал на кнопку, и ниша наполнилась звуками Пятой симфонии Бетховена. Музыка постепенно стихла, и раздался голос диктора: «Сначала Патрульная Служба была укомплектована офицерами, посланными всеми странами, которые составляли тогда Западную Федерацию. Некоторые офицеры были честными и преданными своему делу, тогда как другие — нет. В 1996 году был день, одновременно позорный и славный в истории Космической Патрульной Службы, когда была сделана попытка осуществить государственный переворот — так называемый Мятеж Полковников. Группа высокопоставленных офицеров, действуя с военной базы на Луне, попыталась захватить власть над всем миром. Заговор мог бы оказаться успешным, если бы не лейтенант Далквист. Он вывел из строя все атомные ракеты в арсенале базы, вывернув из них взрыватели и удалив заряды. Однако при этом он получил такую дозу радиации, что скончался от ожогов.» Диктор замолчал, и снова послышалась негромкая музыка — на этот раз отрывок «Валгалла» из «Гибели богов».

Когда Дорте наконец выпила молоко и вечер за окном раскинул свой синий плащ она встала. Вместо того чтобы просто кивнуть, она присела перед ним в реверансе. А потом покраснела от смущения. Он, как всегда, кивнул ей с сияющим серьезным лицом. Потом быстро отбросил тряпку, что–то крикнул в открытую дверь пекарни и схватил куртку, висевшую на стуле. Дорте не ожидала этого, но и не сочла странным. Ведь он не сделал ничего особенного, только распахнул перед нею дверь, как будто они обо всем договорились заранее. Темнота и тени деревьев скрыли их от посторонних глаз. Обычно в это время многие наблюдают за улицей из–за занавесок.

Текс глубоко вздохнул; Мэтт тоже заметил, что все время сдерживал дыхание. Он начал дышать, и боль в груди уменьшилась.

Лена, вопреки приказу, не поехала прямо на кладбище, она направилась к сестре, у которой был домик с маленьким участком в пригороде Сантьяго. С помощью водителя грузовика они сняли гроб, поставили его на стол в комнате и, как только остались одни, сорвали с него печать. Они не опознали тело, это был не Энрике, хотя на документе стояло его имя. Лена испытала ужас и облегчение одновременно: ужас оттого, в каком состоянии было тело этого юноши, и облегчение оттого, что это был не ее сын. Оставалась надежда на то, что он жив. По настоянию сестры Лена пошла на риск подвергнуться репрессиям и позвонила одному своему другу из викариата, бельгийскому священнику, который приехал на мотоцикле уже через час, взяв с собой фотоаппарат.

— Можно, я тебя провожу? — спросил он на ходу, немного запыхавшись.

За их спинами раздался смешок. Юноши обернулись. У входа в нишу стоял Жирар Берк, опершись плечом на притолоку.

— У тебя есть хоть какое-то представление, кем может быть этот бедный парень, Лена?

Дорте была не в силах ему ответить, она только согласно кивнула. И тут же испугалась, что на улице слишком темно и он этого не увидел. Вдруг он подумает, что она против. Поэтому она подняла глаза и торопливо ему улыбнулась. Мучное пятно на его щеке скрыла темнота. В помещении оно было хорошо видно. Но глаза светились даже в темноте. Это было невероятно, они напоминали лодочные огни поздним вечером.

— Это не мой сын — вот все, что я могу вам сказать, падре.

— Да, они не жалеют усилий, чтобы произвести впечатление, — заметил он. — Будьте настороже, ребята, а то и вправду поверите всему, что слышите здесь.

— Мы сравним его фото с теми, что есть в наших архивах, вдруг удастся его опознать, чтобы сообщить семье, — сказал священник.

Николай проводил Дорте до самого дома, они зашли на задний двор и остановились. Наверное, он подумал, что от него требуются какие–то действия. Поэтому он прижал ее к себе, и его руки заскользили по ее спине. Ниже, ниже. Дорте охватило чувство, похожее на то, которое охватывает человека, когда он погружается в нагретый солнцем омут. Ласковое, щекочущее чувство пробежало по бедрам и животу, хотя его руки были далеко. Такого она бы не допустила. Но грудь тоже охватило это странное наслаждение. Дорте почти перестала дышать. Как будто в ту минуту в этом не было необходимости. Его рука прикоснулась к блузке на груди. И все стало невыразимо прекрасно. Она замерла в темноте, окутанная ароматом свежего хлеба и булочек. Неожиданно в промежности у нее стало влажно. Ничего подобного с ней раньше, кажется, не случалось.

— Что ты хочешь этим сказать? Какое впечатление?

— Тем временем я похороню его, как полагается, как мне приказали, я не хочу, чтобы они пришли и отобрали тело, — решила Лена.

В эту минуту кто–то вышел на лестницу. К счастью, они услыхали шаги прежде, чем распахнулась дверь, и Николай исчез. Никто не успел заметить, что он был там. За исключением матери.

Берк показал рукой в сторону фотографии. — Да вот это. И объяснения, сопровождаемые музыкой. Если вам нравится такое, могу помочь, мне не жалко — в зале еще три таких же ниши, расположенных в направлении на юг, север, восток и запад.

— Могу я тебе помочь, Лена?

— Деточка, ты уже пришла? — спросила мать и прошла в уборную, не сказав, что она их видела.

Мэтт смотрел на него холодными глазами, не отрывая взгляда.

— Спасибо, я справлюсь сама. Пусть этот мальчик упокоится в склепе на Католическом кладбище рядом с моим мужем. Когда вы найдете его семью, они смогут перевезти его, куда пожелают.

Таким образом, у Дорте было время опомниться, подняться наверх и повесить одежду на вешалку.

— Что с тобой, Берк? Ты не хочешь стать офицером Патрульной Службы?

Фотографии, которые сделал священник, не совпали ни с одним из архивных снимков, хранившихся в викариате. Как объяснили Лене, возможно, этот парень не был чилийцем, он мог приехать из другой страны, например из Аргентины или Уругвая. За время операции «Кондор», которую совместно осуществляли разведслужбы и репрессивные органы диктатур в Чили, Аргентине, Уругвае, Парагвае, Боливии и Бразилии, погибло более шестидесяти тысяч человек, и порой происходили недоразумения по ходу перемещений арестованных, их тел или их документов. Фото неизвестного юноши повесили на стену в Викариате, на случай если кто-нибудь его узнает.

— Думаю, Вере не понравилось, что я говорила об этом с Богом в тот вечер, но ведь правда менструации у нее проходят слишком тяжело, — сказала мать, входя в комнату вслед за Дорте.

— Хочу, разумеется. Но я практичный человек; меня нельзя обмануть такой дешевой эмоциональной пропагандой. — Он сделал жест в сторону фотографии Эзры Далквиста. — Возьмите его, например. Ведь вы не услышали ни слова о том, что он отказался выполнить приказ вышестоящего офицера, своего прямого начальника. Если бы события обернулись по-другому, его судили бы как изменника. К тому же никто не говорит о том, что погиб Далквист из-за собственной неосторожности. И вы хотите, чтобы я считал его суперменом?

— Наверное, она считает, что это только ее дело.

Прошло несколько недель, прежде чем Лена осознала, что молодой человек, которого она похоронила, может оказаться сводным братом Энрике и Лусии, сыном ее мужа от другой жены. Эта мысль не отпускала ее и превратилась в пытку. Лена стала разыскивать женщину, с которой не пожелала знаться несколько лет назад, глубоко раскаиваясь в том, что обошлась с ней слишком грубо, ведь ни она, ни ее ребенок не были ни в чем виноваты; они стали жертвами того же обмана, что и она сама. Следуя логике отчаяния, она убедила себя, что где-то живет другая мать, которая когда-нибудь откроет опечатанный ящик с телом Энрике. Она верила, что, если найдет мать того мальчика, которого она похоронила, кто-то когда-то станет искать ее, чтобы вернуть ей сына. Поскольку ее усилия и поиски, предпринятые Викариатом, ни к чему не привели, она наняла частного детектива, который специализировался на «исчезновении людей», как было написано на его визитной карточке, но и ему не удалось обнаружить никаких следов ни этой женщины, ни ее сына. «Должно быть, они уехали из страны, сеньора. Как известно, сейчас многие отправляются в путешествие…» — сказал детектив.

— Нет, не хочу, — покраснел от ярости Мэтт и сделал шаг вперед. — Но поскольку ты такой практичный человек, тебе не хочется получить практичный удар в зубы?

В то утро Вера кричала, что мать с Богом оскорбили ее чувство стыдливости. Мать, как обычно, заметила, что даже птица не упадет на землю, не будь на то воли Божией. И Дорте поняла, что по сравнению со всем, большим и малым, что всегда падало и падает на землю, Верины месячные блекнут и теряют значение.

Берк был ниже Мэтта ростом и ничуть не шире в плечах, но он наклонился вперед, оперся на носки и тихо произнес: — Очень хочется. От тебя или от кого-нибудь еще?

После этого Лена вдруг как-то сразу постарела. Она вышла на пенсию, уйдя из банка, где проработала много лет, сидела дома одна и выходила на улицу, только чтобы продолжить поиски. Иногда ездила на кладбище и долго стояла перед нишей, где покоился прах неизвестного юноши, рассказывая ему о своих бедах, и просила его, если ее сын окажется где-то там, рядом с ним, то пусть юноша скажет ему: мать ждет от него весточки или какого-нибудь знака, чтобы перестать его искать. Со временем этот парень стал для нее членом семьи, неким тихим потаенным духом. На кладбище, где в сумраке и тишине аллей разгуливали безразличные ко всему голуби, она обретала утешение и покой. Там был погребен ее муж, однако за все эти годы она ни разу его не навестила. Теперь, молясь за незнакомого юношу, Лена молилась и за него тоже.

Отцу было легко напрямик говорить с людьми, не то что матери. Дорте казалось, что она хорошо знала отца. Даже теперь, когда его с ними уже не было. Лучше всего она помнила не его внешность или поступки, а то, как он сидел в своем потертом вольтеровском кресле с кистями на подлокотниках и беседовал с ними. Он никогда не сердился, даже если его не слушали, напротив, сидел и продолжал говорить. Его жесткие усы то поднимались вверх, то опускались, как будто протестовали против его слов. Но отец этого не замечал. Он был похож на неудержимо текущую спокойную реку — реку слов.

— И от меня, — шагнул вперед Текс.



После него наступила тишина. И даже воздух как будто замер. Была середина июля, стояла тридцатиградусная жара. Сады и поля напоминали пустыню. Словно природа знала заранее, что утром восемнадцатого июля они найдут отца мертвым в постели рядом с матерью. Неподвижного и уже не приветствующего их, по обыкновению, громким «С добрым утром!».

— Не встревай. Текс! — рявкнул Мэтт.

Крик матери ворвался в сон Дорте. Она шла по лугу и рвала ромашки, но так спешила, что срывала только головки без стеблей. Еще не проснувшись, Дорте почему–то поняла, что крик матери означает что–то очень страшное. Но при чем здесь смерть отца? Нет, только не это! Даже когда они с Верой стояли перед кроватью, они ничего не видели. Крик матери ударился в окна и погасил утренний свет.

— Даже не подумаю! Я считаю, что честно драться можно лишь с тем, кто является равным тебе!

Лусия Марас провела годы изгнания в Ванкувере, приятном городе, где климат был получше, чем в Монреале, и где нашли пристанище сотни беженцев с южной оконечности континента; их общины были настолько закрытые, что некоторые жили так, будто вовсе не уезжали из своей страны, и общались с канадцами только по необходимости. У Лусии было по-другому. С упорством, унаследованным от матери, она выучила английский, на котором говорила с чилийским акцентом, поднаторела в журналистике и делала репортажи на злободневные темы для политических изданий и для телевидения. Она освоилась в этой стране, обзавелась друзьями, взяла себе из приюта собаку по кличке Оливия, которая составляла ей компанию в течение четырнадцати лет, и купила крошечную квартирку, — это было гораздо выгоднее, чем снимать жилье. Стоило ей влюбиться, а это случалось довольно часто, как она тут же мечтала выйти замуж и пустить корни в Канаде, но как только страсти утихали, она снова начинала тосковать по Чили. Ее место было там, на самой оконечности юга, в стране, протянувшейся длинной узкой полосой, в стране, которая ее звала. Когда-нибудь она вернется, Лусия была в этом уверена. Некоторые чилийские беженцы возвращались, жили тихо, без шума, и никто их не трогал. Она знала, что даже ее первая любовь, партизан с немытыми волосами, склонный к мелодраме, и тот тайно вернулся в Чили, работал в страховой компании, и ему никто не напоминал о его прошлом, потому что никто ничего не знал. Но ей, наверное, не так повезет, ведь она без устали участвовала в международном движении против военного правительства. Она поклялась матери, что не будет пытаться вернуться, потому что для Лены Марас мысль о том, что ее дочь тоже станет жертвой репрессий, была невыносима.

Дорте не помнила, что делала она сама, а Вера, постояв минуту, бросилась к соседям за помощью. Отца это не оживило, но нужно было действовать.

— Отойди, Текс, я предупреждаю тебя!

Лена стала реже ездить в Канаду, зато переписка с дочерью стала более интенсивной: она писала дочери каждый день, а Лусия — несколько раз в неделю. Письма летали по воздуху, словно это был никому не слышный разговор, и ни та ни другая не ждали ответа, чтобы написать следующее письмо. Эта обильная переписка была похожа на двойной дневник, отражавший текущую жизнь. Со временем писать и получать эти письма стало для Лусии необходимостью; а того, о чем она не писала матери, словно никогда и не происходило, — это была забытая жизнь. В этом бесконечном эпистолярном диалоге между Ванкувером и Сантьяго между ними прорастала дружба, настолько глубокая, что, когда Лусия вернулась в Чили, они знали друг друга лучше, чем если бы всегда жили вместе.

— Ну уж нет, я тоже хочу получить удовольствие. Ты врежь ему в зубы, а когда он упадет, я пну его в живот.

Сперва мать отказалась говорить о смерти отца; но когда осознала случившееся, она утратила способность что–либо делать. Словно все мысли и движения покинули дом. Не будь у них добрых соседей, Дорте с Верой пришлось бы хоронить отца самостоятельно. Правда, в таких обстоятельствах жители небольших местечек всегда объединяются. Во всяком случае, пока им это ничего не стоит. После скромных похорон мать опять изменилась. Немая деловитость заполнила каждый уголок дома. Она легла на обои и занавески, на ящик для ножей и вилок и даже на постельное белье.

Однажды, будучи у дочери, Лена рассказала ей о юноше, которого ей отдали вместо Энрике, и тогда же решила рассказать Лусии всю правду об отце, которую так долго скрывала.

Берк посмотрел на Джермэна и улыбнулся, будто почувствовав, что время драки прошло. — Ну-ну, джентльмены! Не надо ссориться! — Он отвернулся и пошел к выходу из ниши. — Доброй ночи, Додсон. Постарайся не разбудить меня, когда вернешься.

В Дорте поселился страх трещины. Словно из рассказа отца о трещинах в ледниках, в которые иногда проваливаются люди и уже не могут оттуда выбраться. Она никогда не видела ледника. И тем не менее видела себя заледеневшей в этой трещине. Иногда ночью она просыпалась оттого, что трещина душила ее. И хотя вскоре дыхание снова возвращалось к ней, это ощущение не исчезало. Она поняла, что теперь так будет уже всю жизнь. Трещина была повсюду и во всем, что бы ни делала Дорте, хотя она о ней и не думала. Например, вставая ночью по малой нужде. Как бессмысленно и противно наполнять белый сосуд жидкостью из глубин тела, живой и теплой, тогда как отец лежит в земле? И гниет?

— Если тот мальчик, которого мне отдали в гробу, не твой сводный брат, все равно где-то живет мужчина приблизительно твоего возраста, у которого твоя фамилия и твоя кровь, — сказала она.

— Напрасно мы отпустили его, — ярость еще не оставила Текса. — Это человек, которого нужно ставить на место. Мой дядя Боди всегда говорил, что такого прыща нужно лупить до тех пор, пока он не извинится.

Такие мысли она не могла бы открыть никому. Разве что со временем — Николаю.

— Как его зовут? — спросила Лусия; новость о том, что отец был двоеженцем, потрясла ее настолько, что слова дались ей с трудом.

— Чтобы нас выгнали из Патрульной Службы еще до того, как мы поступили в Академию? Он разозлил меня, так что пока выигрыш на его стороне. Пошли, наверное, здесь еще немало интересного.



— Энрике Марас, как твоего отца и твоего брата. Я пыталась его найти, Лусия, но и он, и его мать словно испарились. Надо выяснить: мальчик, который лежит на кладбище, не сын ли твоего отца от другой женщины.

Однако сигнал отбоя прозвучал раньше, чем они успели подойти к следующей нише. Юноши направились к своему коридору, и Мэтт попрощался с Тексом у дверей его комнаты, потом вошел в свою. Берк спал — или притворялся, что спал. Мэтт быстро разделся, ловко забрался на верхнюю койку, нашел выключатель и погасил лампочку.

— Вере не так легко, — сказала мать, ставя утюг на подставку.

— Это не важно, мама. Вероятность того, что это мой сводный брат, равна нулю, такое бывает только в сериалах. Более вероятно то, что тебе сказали в Викариате, — про путаницу, которая порой происходит с документами жертв. Прекрати поиски этого парня. Сколько лет ты живешь, одержимая судьбой Энрике, смирись с правдой, какой бы страшной она ни была, пока ты не сошла с ума.

— Почему?

Присутствие неприятного для него человека беспокоило Мэтта, но он уже почти засыпал, как вдруг вспомнил, что забыл позвонить отцу. От этой мысли он сразу проснулся.. И тут же почувствовал, как где-то внутри ожила тупая боль. Может быть, он заболел? Или это тоска по дому? В его-то возрасте? Чем дольше Мэтт думал об этом, тем более вероятным казалась причина боли — как бы он ни сопротивлялся. Он все еще размышлял об этом, когда погрузился в глубокий сон.

— Лусия, я в трезвом уме и твердой памяти. И я приму смерть твоего брата, но только когда получу о нем точные сведения, не раньше.

— Она, конечно, думает о папе. И теперь, когда у нее месячные, ей бывает еще хуже.

Лусия призналась матери, что в детстве они с Энрике совершенно не верили в несчастный случай с отцом, эта версия была настолько окружена тайной, что казалась выдумкой. И как можно было в нее поверить, если они ни разу не видели на лице матери выражения скорби и никогда не посещали могилу; им пришлось довольствоваться объяснением в общих чертах и упорным молчанием. Они сами придумывали альтернативные варианты: отец живет в другом месте, он совершил преступление и теперь в бегах или охотится на крокодилов в Австралии. Любая версия выглядела разумнее официальной: он умер, и все тут, никаких вопросов.

Руки у матери были красные и распухшие. Это бывало всегда, если она и стирала и гладила в один день. Случалось, что белье высыхало слишком быстро. Сырое белье легче гладилось, и его не надо было спрыскивать. Мать, глубоко задумавшись, склонилась над гладильной доской, она не делилась с Дорте своими мыслями. Так могло пройти несколько минут. Потом она как будто приходила в себя и возвращалась к тому, на чем остановилась.

— Вы были слишком маленькие, Лусия, и не могли понять, что смерть — это нечто окончательное, моей обязанностью было уберечь вас от этой боли. Мне казалось, будет более правильным, если вы забудете отца. Знаю, это мой грех гордыни. Я хотела заменить его, быть для моих детей и отцом и матерью.

— Тебе нужна подруга, Дорте, — сказала она, не объясняя почему. Теперь надо ждать, когда мать объяснит это в своей молитве. У Веры были друзья, но никто из них матери не нравился. Поэтому Дорте удивили слова матери о подруге.

— И ты прекрасно с этим справилась, мама, но я спрашиваю себя, поступила бы ты так, если бы он не был двоеженцем.

III. ПО УХАБАМ

— Тебе надо ходить туда, где собирается молодежь. Ты знаешь, где это? — спросила мать и сложила гладильную доску.

— Конечно нет, Лусия. В этом случае я бы его идеализировала. А меня вела прежде всего злость и еще стыд. Я не хотела, чтобы вас коснулась вся эта грязь. Поэтому я так долго ничего вам не говорила, пока вы не подросли настолько, чтобы во всем разобраться. Знаю, вам не хватало отца.

— Нет.

На следующее утро Берк сделал вид, что забыл о вчерашней ссоре. Он был даже приветлив и позволил Мэтту первым войти в освежитель. Тем не менее, Мэтт с радостью услышал сигнал на завтрак.

— Меньше, чем тебе кажется, мама. Конечно, лучше, когда папа есть, но ты прекрасно справилась с ситуацией, воспитывая нас.

— Вера встречается с молодежью в баре пекаря?

На привычном месте стола 147 не оказалось. Озадаченный, Мэтт пошел вперед и наткнулся на стол с табличкой 147-149, во главе которого сидел курсант Саббателло. Мэтт сел на свободный стул и увидел рядом Пьера Арманда.

— Отсутствие отца создает пустоту в сердце любой женщины, Лусия. Девочка должна чувствовать себя защищенной, ей нужна энергетика мужчины, чтобы в ней развивалось доверие к мужчинам, которое позднее перерастет в любовь. Какова женская версия эдипова комплекса?[23] Электра?[24] У тебя этого комплекса не было. Я думаю, и не без оснований, что ты так независима и переходишь от одной любви к другой, потому что все время ищешь в каждом мужчине надежность отца.

— Нет, в другом.

— Привет, Пит! — воскликнул он. — Как дела?

— Тогда, я думаю, тебе лучше ходить в бар пекаря, — твердо сказала мать. — Я дам тебе денег, чтобы ты могла иногда ходить туда днем. Только не вечером.

— Да ладно, мать! Чистейшей воды чушь по Фрейду! Я не ищу в своих любовниках отца. И я не прыгаю из постели в постель. Я — серийный однолюб, мои любовные истории длятся долго, даже если попадается безнадежно неисправимый тип с длинными немытыми волосами, — сказала Лусия, и обе засмеялись, вспомнив партизана, которого она бросила в Монреале.

— Рад нашей встрече, Мэтт. Думаю, пока неплохо, — в голосе Пьера звучало сомнение.

Дорте покраснела и отвернулась.

Мэтт пристально посмотрел на него. Пьер выглядел неважно, казалось, будто кошка протащила его через дырку в полу — эта фраза больше всего понравилась Мэтту. Он собрался было спросить, что с ним случилось, как курсант Саббателло резко постучал по столу.

— Как его зовут? Этого сына пекаря? — спросила мать словно невзначай.

— По-видимому, джентльмены, — произнес курсант, — кое-кто из вас забыл мой вчерашний совет — не увлекаться едой. Сегодня вас протащат по ухабам. У меня немалый опыт, который говорит, что при этом многие сухопутные космонавты теряют как завтрак, так и остатки собственного достоинства.

ЛУСИЯ И РИЧАРД

— Николай, — прошептала Дорте, не зная куда себя деть. Но мать не сказала, что видела их на заднем дворе. Дорте так обрадовалась, что пообещала себе чаще молиться, чтобы доставить матери радость.

Мэтта поразили слова Саббателло. Он только собрался заказать свой обычный обильный завтрак; вместо этого ему пришлось ограничиться стаканом чая и жареными тостами. Взглянув на соседа, он заметил, что Пит не обратил внимания на совет курсанта: он поставил перед собой тарелку с бифштексом, картошкой и яичницей и принялся есть. Если Пит и чувствовал себя неважно, подумал Мэтт, это никак не отразилось на его аппетите.



Бруклин

Курсант Саббателло тоже увидел это. Он наклонился вперед и обратился к Питу.

3

— Мистер, разве вы не…



После того как Эвелин Ортега опознала Кэтрин Браун, они снова привязали крышку багажника и гуськом направились к дому. Поскольку они все равно уже были снаружи, Ричард взял лопату и расчистил от снега вход в подвал, чтобы Лусия могла забрать кастрюлю с остатками супа, еду для Марсело и необходимые мелочи для себя. В кухне Ричарда они втроем доели вкусный суп и приготовили еще кофе — целый кофейник. Ричард, впавший в рассеянность от всех этих событий, попросил добавки, хотя в супе, среди картофеля, тыквы и зеленой фасоли, плавали кусочки говядины. Он научился контролировать выверты своего пищеварения благодаря жесткой дисциплине в быту. Он не употреблял глютен, страдал аллергией на лактозу и начисто отказался от алкоголя по причине более серьезной, чем язва. Его идеалом питания была растительная пища, однако ему требовались протеины, так что он включал в свой недельный рацион морепродукты, не содержащие ртуть, шесть яиц, по одному в день, и сто граммов сыра. Он составлял себе план приема пищи на две недели вперед, два неизменных меню в месяц, покупал только то, что было необходимо, и готовил согласно установленному порядку, чтобы ничего не пришлось выбрасывать. По воскресеньям он импровизировал, выбирая на рынке свежие продукты, — скромный полет фантазии, который он себе позволял. Он не покупал мясо млекопитающих по моральным соображениям: нельзя употреблять в пищу животных и птиц, ведь для этого их приходится убивать, а скотобойни вызывали у него ужас, поскольку сам он был не способен свернуть шею цыпленку. Ему нравилось готовить, и, если какое-то блюдо ему особенно удавалось, ему хотелось разделить его с кем-нибудь, например с Лусией Марас, которая казалась ему гораздо интересней, чем предыдущие жильцы подвала. Он думал о ней все чаще, и ему было приятно видеть ее в своем доме, пусть даже по такому невероятному поводу, который предоставила им Эвелин Ортега. Как ни странно, он чувствовал себя куда более довольным, чем можно было предполагать в сложившихся обстоятельствах: с ним творилось что-то странное, надо быть осторожным.

— Меня зовут Арманд, сэр, — вежливо ответил Пит, проглотив огромный кусок.

Лето кипело в собственной горячей пыли. Дымка над рекой сделалась тяжелее и явственнее. С деревьев осыпались листья, и огород зачах. Вокруг желтого солнечного диска разливался по небу красный огонь. Словно солнце уже не могло удержать его в себе. То же творилось и с матерью. Вскоре она почти перестала разговаривать, но молилась по–прежнему. У Веры не было работы уже два месяца. Иногда она заменяла кассиршу в супермаркете. Но теперь и это осталось в прошлом.

— Мистер Арманд, разве вы не слышали моего предупреждения? Может быть, у вас пищеварение марсианина? Или вы считаете, что я пошутил? Думаете, вас не будет тошнить в невесомости?

— Кто такая Кэтрин? — обратился он к Эвелин.

— У тебя только один выход: выйти за меня замуж, чтобы я тебя содержал, — с улыбкой сказал ей хозяин супермаркета, сообщив, что у него больше нет для нее работы.

— Нет, не будет, сэр.

— Кинезиолог[25] Фрэнки. Она приходила по понедельникам и четвергам. Показала мне некоторые упражнения для ребенка.

— Неужели?

— То есть она была вхожа в дом. Как ты говоришь, зовут твоих хозяев?

Конечно, он говорил не всерьез, ведь ему было уже за сорок и к тому же он был женат. Но Вера кипела от ярости, рассказывая об этом дома. Стоя у треснувшей раковины спиной к зеркалу, она с таким остервенением драла свои длинные волосы, как будто это ее злейший враг. Часть волос при этом приподнималась и переливалась в свете лампы, словно радуга. В конце концов вокруг Вериной головы образовался нимб. Дорте засмотрелась на сестру.

— Видите ли, сэр, я с Ганимеда.

— Шерил и Фрэнк Лерой.

— На что ты уставилась? — воскликнула Вера.

— А-а! Прошу извинить меня. Закажите себе еще бифштекс. Как ваши дела?

— И похоже, этот Фрэнк Лерой несет ответственность за…

— У тебя такие красивые волосы, — смущенно пробормотала Дорте и начала убирать со стола.

— В общем-то совсем неплохо, сэр.

— Зачем такое предполагать, Ричард? Ничего нельзя считать решенным, не имея доказательств, — вмешалась Лусия.

С тех пор прошло уже много времени. Вера регулярно после закрытия супермаркета заходила в контору, чтобы узнать, не нужно ли кого–нибудь подменить. Но потом перестала. Дорте повезло, и она получила работу на поле у фермера, который забирал у них пищевые отходы. Однако вскоре из соседнего городка приехал его родственник и сказал, что будет работать у него весь сезон. Мать чинила одежду и стирала для людей. Но платили ей мало. Некоторые так тянули с оплатой, что стирка обходилась им бесплатно.

— Не стесняйтесь просить о некоторых послаблениях. Уверен, что все поймут положение, в котором вы оказались.

— Если бы эта женщина умерла естественной смертью, она бы не лежала в багажнике машины Фрэнка Лероя.

— Спасибо, сэр.

— Они просто забыли, — сказала мать, когда Вера поинтересовалась, кто из заказчиков так с ней и не расплатился.

— Мог произойти несчастный случай.

— Мистер Арманд, я говорю совершенно серьезно. Не пытайтесь изображать «железного человека». Это бессмысленно.

— Неужели ты не можешь послать им счет, как это делает хозяин супермаркета? — сердито спросила Вера.

— Например, она с головой залезла в багажник, завернулась в ковер, закрыла багажник и умерла от истощения, и никто ничего не заметил. Маловероятно. Ее кто-то убил, никаких сомнений, Лусия, и рассчитывал избавиться от тела, когда уберут снег. А сейчас спрашивает себя, куда, ко всем чертям, могла подеваться машина с трупом.

Мэтт и Пьер встали из-за стола одновременно.

На такие предложения мать даже не отвечала, потому что ни к чему хорошему это не приводило. Когда Вера бывала не в духе, Дорте делала вид, будто не видит и не слышит того, что происходит в комнате. К тому же у нее было о чем думать. Николай собирался уехать в Каунас — учиться на кондитера. Обучение стоило дорого, но жить он должен был у своего дяди–вдовца. А его взбалмошная, капризная дочь в это время будет помогать матери Николая в баре и учиться вежливому обхождению. Как говорил Николай, им с двоюродной сестрой предстоит поменяться домами.

— Ну-ка, Эвелин, подумай, как могла эта девушка попасть в багажник? — спросила Лусия.

— Послушай, Пит, теперь я понимаю, почему Оскар нес вчера твой рюкзак. Извини мою глупость.

— Я не знаю, не знаю…

Дорте не знала, как она проживет без Николая, без его рук. Без доброго запаха свежего хлеба. В Николае было что–то такое, что ее успокаивало, правда, он был взрослый мужчина, и это таило определенные опасности. Но он никогда не сердился, если Дорте не разрешала ему прикасаться к ней так, как ему хотелось, не в пример парням, о которых рассказывала Вера. Стоило Дорте строго посмотреть на него, и он убирал руки. Это случалось главным образом в темноте. Дорте верила: Николай понимает, что дело не в ней, будь на то ее воля, они бы уже давно принадлежали друг другу. Но ведь нужно соблюдать приличия. Все–таки они уважаемые люди. А еще молитвы матери.

— Не надо извиняться, — смущенно посмотрел на него Пит. — Оскар присматривал за мной — я встретил его, когда мы летели со станции Терры.

— Когда ты видела ее последний раз?

Вместо слов Дорте касалась кончиками пальцев его лица. Его дыхание всегда говорило ей, когда приближалась опасность. Тогда она проводила кончиком указательного пальца по его губам и по векам. Случалось, он вздыхал, как обиженная собака, но уступал ей. И никогда ни к чему ее не принуждал. Постепенно его дыхание выравнивалось.

— Понятно, — кивнул Мэтт. У него было самое смутное представление о маршрутах пассажирских лайнеров, но он знал, что Оскар, прилетевший с Венеры, и Пит, направлявшийся с одной из лун Юпитера, должны были оказаться на искусственном спутнике Земли-станции Терра, — прежде чем прибыть шаттлом на Земную поверхность. Этим и объяснялась дружба двух юношей, родом из самых разных уголков вселенной.

— Она приходила по понедельникам и четвергам, — повторила девушка.

Часто он приносил на свидание пакет с пирожными или печеньем.

— И как ты себя чувствуешь на Земле? — спросил Мэтт.

— В прошлый четверг?

— О, господи! — восклицала она и с благодарностью пожимала ему руку.

Пит заколебался: «По правде говоря, мне кажется, что я пытаюсь идти вперед, погрузившись в песок-плывун до самой шеи. Каждое движение требует неимоверных усилий».

— Да, она пришла в восемь часов утра, но почти сразу же ушла, потому что у Фрэнки сильно подскочил сахар. Сеньора очень рассердилась. Она сказала Кэтрин, чтобы та ушла и больше не возвращалась.

— Это твоей маме! — говорил он небрежно, словно о каком–нибудь пустяке. Дорте ценила, что ему нет дела до того, что она не считается, как говорят, «выгодной партией».

— Господи, неужели тебе так трудно? Какова сила тяготения на поверхности Ганимеда? Треть земной?

— Они ругались?

— Если быть точным, тридцать два процента земного тяготения, или, по тому как я ощущаю его, здесь все весит в три раза больше, чем дома. Включая меня самого.

— Да.

Постепенно они привыкли разговаривать друг с другом.

— Будто у тебя на плечах сидят еще двое, — кивнул Мэтт.

— Что сеньора имела против этой женщины?

— Она считала ее дерзкой и вульгарной.

— Да, похоже. Но хуже всего то, что у меня все время болят ноги. Но это пройдет…

Однажды он спросил, откуда у нее такое красивое, но редкое имя.

— Она говорила ей это в лицо?

— Конечно!

— Так захотел папа. У него была подруга, которая умерла. Ее звали Дорте.

— Она говорила это мне. И своему мужу.

— … потому что я родился на Земле и потенциально ничуть не слабее отца. У себя на Ганимеде в течение двух последних лет — земных лет — я тренировался на центрифуге. Сейчас я куда сильнее, чем раньше. А вот и Оскар.



— Он был влюблен в нее?

Мэтт поздоровался с ним и тут же поспешил к себе в комнату, чтобы позвонить отцу.

— Нет! — испуганно прошептала Дорте. И тут же поняла, что так вполне могло быть.

Эвелин рассказала им, что Кэтрин Браун целый год приходила лечить Фрэнки. С самого начала у нее установились плохие отношения с Шерил Лерой, которая считала, что неприлично ходить на работу с таким вырезом, из которого вываливается грудь, хозяйка говорила, что Кэтрин сущая нахалка с казарменными манерами; к тому же у Фрэнки не намечалось никакого прогресса. Хозяйка велела Эвелин присутствовать во время сеансов, когда Браун работала с ребенком, и тут же докладывать ей, если обнаружит какое-нибудь злоупотребление. Она не доверяла Кэтрин, считала, что та слишком нагружает ребенка упражнениями. Пару раз она хотела ее уволить, но муж возражал, — он всегда возражал, что бы она ни предлагала. Он считал, что Фрэнки — избалованный сопляк, а Шерил просто ревнует к терапевту, потому что та молодая и красивая, только и всего. В свою очередь, Кэтрин Браун тоже плохо отзывалась о хозяйке за ее спиной; она считала, что та обращается с сыном как с грудным младенцем, а мальчикам нужна твердая рука, Фрэнки должен самостоятельно принимать пищу; раз он умеет обращаться с компьютером, значит и ложку удержит и зубную щетку, но как он мог всему этому научиться с такой матерью, алкоголичкой и наркоманкой, которая целыми днями торчит в спортивном зале, как будто это позволит ей избежать старости. Муж ее бросит. Это наверняка.

Транспортный вертолет доставил Мэтта и еще пятьдесят кандидатов к тому месту, где будут проводиться испытания на способность организма переносить переменное ускорение — на слэнге курсантов это называлось «тащить по ухабам». Испытательная станция была расположена к западу от базы, в горах: для продолжительного свободного падения требовался высокий отвесный обрыв. Вертолет опустился на посадочной площадке, пассажиры вышли и присоединились к толпе остальных кандидатов, прилетевших сюда раньше. Было ясное холодное утро. Воздух на вершине одного из пиков Колорадо казался прозрачным и удивительно свежим. Площадка находилась на уровне, где уже не растут деревья — юношей окружали искривленные ели, упорно борющиеся с ветрами и морозами.

Дорте догадывалась, что мать не против того, что они с Николаем ходят на берег реки. Однако матери незачем было знать, как хорошо они изучили кожу и дыхание друг друга. Вначале Дорте никогда не отсутствовала больше часа. Она должна была возвращаться домой, как только начинало темнеть. Иногда они с матерью спорили о том, когда, собственно, начинаются сумерки. Потому что сумерки у реки отличались от темноты в городке. Постепенно мать это поняла. Может быть, после того, как Николай рассказал, что его отец, пекарь, учился с отцом Дорте в одной школе.

Эвелин выслушивала откровения обеих без всякой задней мысли и никому этого не повторяла. В детстве бабушка намыливала ее братьям рот жавелевым мылом, чтобы они не говорили бранные слова, и ей — чтобы не сплетничала. Она знала про ссоры хозяев, потому что стены дома не хранили секреты. Фрэнк Лерой, такой холодный с прислугой и сыном, такой сдержанный, даже когда у мальчика случался приступ или начиналась паническая атака, общаясь с женой, выходил из себя по малейшему поводу. В тот четверг Шерил, обеспокоенная повышенным сахаром у Фрэнки, решила, что виновата в этом физиотерапевт, и ослушалась приказа мужа.

Из строения, расположенного на самом краю отвесного утеса, уходили прямо вниз две стальные фермы. Они походили на фермы открытых лифтов — и одна из них такой и оказалась. Вторая ферма была направляющей для испытательной кабины во время падения с высоты.

— Бывает, что сеньор Лерой угрожает сеньоре, — сказала им Эвелин, — однажды он сунул ей в рот пистолет. Я не подсматривала, честное слово. Просто дверь была приоткрыта. Он сказал, что убьет ее, ее и Фрэнки.

Когда Дорте сообщила об этом за ужином, мать покраснела и начала рассказывать о своей семье, чего раньше никогда не делала. Она говорила «Ленинград», и Вера несколько раз поправила ее — «Санкт–Петербург», но мать велела не перебивать ее. Она рассказала, что, когда ее отец занял высокое положение в системе, жизнь семьи изменилась за одну ночь. Из скромной квартирки семья переехала в большой особняк с множеством комнат и красивых вещей. Дорте никогда не понимала, что такое эта «система». Но поскольку отец матери был адвокат, это наверняка было связано с русскими законами, которые никому не нравились, но никто не говорил об этом вслух. Мать как будто получила пощечину от прошлого только потому, что ее муж и пекарь учились в одной школе.

— Он бьет жену? И Фрэнки? — переспросила Лусия.



Мэтт наклонился через поручни, ограждающие обрыв, и посмотрел вниз. Нижняя часть стальных ферм исчезала в головокружительной глубине, проходя сквозь крышу строения на дне каньона, в двух тысячах футах от вершины утеса. Мэтт пытался убедить себя, что инженер, построивший все это, разбирался в своем деле. В этот момент кто-то толкнул его локтем в бок. Он обернулся. Рядом стоял Текс.

— Ребенка он не трогает, но Фрэнки знает, что папа его не любит.

Было тепло, и Дорте не носила еще колготок. Она пошла в бар, хотя у нее не было денег, чтобы что–нибудь заказать. Теперь, после того как мать сама предложила ей это, посещать бар стало легче. Однажды там появилась Надя. Девушка из соседнего городка, немного старше Дорте, она заходила в бар, потому что была влюблена в Николая. По этой причине она не могла нравиться Дорте. Надя носила модные джинсы, блузку с большим вырезом и кружевами на груди. Из золотых босоножек виднелись ярко–красные ногти. Не спрашивая разрешения, она уселась за столик, где сидела Дорте. Дорте охватило беспокойство. А что, если Николаю понравится, как одета Надя, и он пойдет провожать ее? Но за стойкой в тот день стояла жена пекаря. Каштановые, вьющиеся, как у Николая, волосы, похожее лицо. Серьезное, как восход солнца.

— Ты мне не ответила, бьет ли он жену.

— Вот это горка, правда, Мэтт?

— Николай уже уехал в Каунас? — крикнула Надя хозяйке бара.

— Иногда у сеньоры бывают синяки на теле, на лице — никогда. Она всегда говорит, что упала.

— Это самое невероятное преуменьшение, которое мне приходилось слышать, Текс.

— Еще нет, — спокойно ответила та.

— И ты ей веришь?

Стоящий рядом кандидат обернулся к ним.

— Я тоже уезжаю, за границу!

— Она вполне может упасть, она столько таблеток принимает и столько пьет виски, я много раз ее с пола поднимала и укладывала в постель. Но синяки и порезы у нее остаются после стычек с сеньором Лероем. Мне жалко сеньору, она такая несчастная.

— Вы считаете, ребята, что мы будем спускаться по этой штуке? — спросил он.

— Правда?

— И как только она живет с таким мужем и с таким сыном…

— Обязательно, — кивнул Текс. — Потом внизу собирают останки, складывают в большую корзинку и поднимают на втором лифте. — А спускается она быстро?

— Да. Надо посмотреть мир, пока не поздно, — объявила Надя и, прикуривая сигарету, вытянула губы трубочкой. Словно пыталась втянуть Николая в зал.

— Фрэнки она обожает. Она говорит, любовь и лечение помогут ему выздороветь.

— Ты сам сможешь убедиться через несколько… Эй, смотрите! Вон она!

Пока Надя болтала, Дорте думала о том, что ей самой мать никогда не разрешила бы так одеться. Но, конечно, она завидовала Надиным джинсам. Надя могла сколько угодно сидеть тут и затягиваться. Николай повез пирожные и булочки в соседние городки и не увидит ее. Однако Дорте призналась себе, что с Надей ей легко, потому что она говорила по–русски.

— А это невозможно, — тихо пробормотал Ричард.

Серебристая кабина без окон выскользнула внутри одной фермы из верхнего здания и на мгновенье словно замерла. Затем ринулась вниз, стремительно набирая скорость, все быстрее и быстрее, пока не исчезла с кажущейся невероятной быстротой — на самом деле, скорость была двести пятьдесят миль в час, чуть больше ста метров в секунду — в крыше нижнего строения. Мэтт замер, ожидая, что снизу донесется грохот разбившейся кабины. Но вокруг царила полная тишина, и он успокоился.

— Мой дедушка был русский. Его выслали из России за то, что он был героем! — сказала она, когда Дорте спросила, откуда она так хорошо знает русский. Но почему героя выслали из страны, она спрашивать не стала.

— Фрэнки — единственная радость сеньоры, насколько я знаю. Они так любят друг друга! Видели бы вы, как счастлив Фрэнки, когда его мама с ним! Они играют часами. Сеньора часто спит вместе с ним.

Через несколько секунд серебристая кабина появилась в нижней части второй фермы. Казалось, она медленно ползет вверх; на самом деле она двигалась все быстрее и в верхней части фермы неслась с поразительной скоростью — и исчезла в верхнем строение рядом с ними.

— У тебя красивая блузка, — вежливо заметила Дорте.

— Очевидно, она тревожится за состояние здоровья своего сына, — заметила Лусия.

— Девятая группа! — загремел громкоговоритель позади.

— Да, правда? Это из Швеции.

— Да, Фрэнки очень слаб здоровьем. А мы не могли бы еще раз позвонить домой? — спросила Эвелин.

— Это меня вызывают, Мэтт, — вздохнул Текс. — Передай маме, что мои последние слова были о ней. А себе возьми мою коллекцию почтовых марок. — Он пожал руку Мэтту и пошел вместе с группой к кабине.

— Из Швеции? — удивленно воскликнула Дорте.

— Нет, Эвелин. Слишком рискованно. Мы знаем, что накануне вечером мама была с ним. Логично предположить, что, поскольку тебя нет, о Фрэнки заботится его мать. Давайте вернемся к более неотложной проблеме, как нам избавиться от улики, — напомнила Лусия.

— Да, это аванс. Я получила работу в одном кафе в Стокгольме. Но мне не хочется ехать одной… Все–таки это совсем чужая страна. Правда, со мной поедет Людвикас, но тем не менее.

Кандидат, который говорил с ними, с трудом проглотил слюну; Мэтт увидел, как он побледнел. Внезапно он пошел в направлении девятой группы, но не присоединился к ней, а подошел к курсанту, выстраивавшему группу, и что-то сказал ему. Курсант пожал плечами и знаком разрешил отойти в сторону.

— А кто такой Людвикас?

Ричард согласился с такой готовностью, что потом сам удивлялся своей уступчивости. Если хорошо подумать, он годами жил в страхе перед любыми переменами, которые могли поколебать стабильность его бытия. Хотя, возможно, то был не страх, а скорее предвкушение; и, возможно, в глубине его души поселилось желание, чтобы однажды некое Божественное вмешательство разрушило бы его безупречное и монотонное существование. Эвелин Ортега с трупом в багажнике явилась радикальным ответом на это скрытое желание. Надо было позвонить отцу, сказать, что этим утром они не смогут вместе позавтракать, как это всегда происходило по воскресеньям. На мгновение Ричард подумал, не рассказать ли отцу, что они собираются делать; старый Джозеф наверняка будет хлопать в ладоши, сидя в своем кресле на колесиках. Нет, лучше рассказать потом, при встрече, чтобы увидеть восторг на его лице. Так или иначе, Ричард, не сопротивляясь, принял аргументы Лусии и пошел искать карту и лупу. Намерение избавиться от тела, еще недавно казавшееся ему неприемлемым, теперь представлялось неизбежным выходом, единственным логичным решением проблемы, которая внезапно коснулась его лично.

Мэтт почувствовал, что не презирает несчастного кандидата, а скорее жалеет его.

— Мой знакомый. У его двоюродного брата бизнес в Стокгольме. Он может достать мне работу. Кажется, ты уже закончила школу и теперь безработная?



Его испытательная группа выстроилась вслед за девятой. Их провели в верхнее здание, и курсант, руководивший группой, объяснил суть теста:

— Да.

— Ну так поехали со мной!

— С его помощью будет подвергнута испытанию способность вашего организма переносить переменное ускорение, свободное падение или невесомость, а также резкие изменения в силе тяжести. Вы начнете с ускорения, создающего силу тяжести, втрое превышающую земную, затем, когда кабина начнет опускаться, тяготение полностью исчезнет кабина будет падать с вершины утеса. В нижней части фермы она скользит вдоль спирали, и ее скорость замедляется, создавая тройную силу тяжести. После остановки кабина перемещается в ту ферму, вдоль которой она будет подниматься. Подъем начнется при ускорении, создающем двойную силу тяжести, после чего подъем замедляется, и кабина останавливается наверху при нормальной силе земного притяжения. На следующем этапе весь цикл повторяется снова, но уже при более высоких величинах ускорения, и так до тех пор, пока не будет выявлена реакция вашего организма. Вопросы?

— Мама ни за что меня не отпустит.

— Насколько продолжительно будет свободное падение, сэр? — спросил Мэтт.

Изучая карту, Ричард вспомнил про озеро, куда ездил с Орасио Амадо-Кастро; он не был там уже два года. У его друга там был деревенский домик, и, пока не уехал в Аргентину, он проводил там лето с семьей, а зимой они с Ричардом ездили туда вдвоем, поскольку оба страшно любили подледную рыбалку. Они избегали людных мест, куда съезжались сотни автомобилей с прицепами, словно на шумное народное гулянье, ведь для двоих друзей рыбалка была спортом, так сказать, созерцательным, они ценили эту особенную тишину и уединение, укреплявшие их дружбу на протяжении почти сорока лет. Та часть озера была труднодоступна и не привлекала орды зимних туристов. На вездеходе они отъезжали подальше по замерзшему озеру, взяв с собой все необходимое, чтобы провести там целый день: пилу и другие инструменты, чтобы проделать прорубь, пешню[26], удочки и крючки, батарейки, фонарь, керосинку, топливо и провизию. Они делали лунки и, проявив завидное терпение, вылавливали несколько форелей, таких маленьких, что после жарки от них оставались только чешуя да острые плавники.

— Одиннадцать секунд. Мы могли бы увеличить его продолжительность, но для того, чтобы удвоить время свободного падения, требуется высота, превышающая ту, что имеется в нашем распоряжении, в четыре раза. Думаю, и эта высота покажется вам достаточной, — заключил он с мрачной улыбкой.

— Почему?

— Извините, сэр, но что имеется в виду под «выявлением реакции организма»? — послышался чей-то робкий голос.

Орасио уехал в Аргентину, когда умер его отец, и собирался вернуться через несколько недель, но прошло много времени, а он все продолжал заниматься семейными делами и приезжал в Соединенные Штаты пару раз в год.

— Реакция организма может оказаться любой — кровотечение, потеря сознания и тому подобное.

— Она считает меня еще ребенком, — сказала Дорте, не говоря о том, что и сама никогда бы не попросила мать отпустить ее в такую поездку.

— А это опасно?

— Но ведь тебе нужна работа! Здесь нет выбора и платят гроши. В Швеции человек зарабатывает за один месяц столько, сколько здесь за два–три года.

— Как вам сказать… Что вообще можно назвать безопасным? — пожал плечами курсант. — Частота вашего пульса, давление крови и другие данные будут передаваться посредством телеметрии на пульт управления. Мы сделаем все, чтобы никто из вас не погиб во время испытаний.

Ричарду не хватало его, и пока Орасио не было, он смотрел за его недвижимостью и вещами: у него были ключи от домика на озере, который продолжал пустовать, и он ездил на его машине, которую Орасио не стал продавать, — «субару-легаси» с креплением на крыше для лыж и велосипеда. Ричард стал преподавателем Нью-Йоркского университета по настоянию Орасио: три года он проработал ассистентом, а еще три года внештатным профессором. Он принял должность заведующего кафедрой, что прибавляло уверенности, а когда Орасио оставил должность декана, заменил его. Также купил его дом в Бруклине по бросовой цене. Как он говорил, единственное, чем он может отплатить другу как подобает, — это при жизни отдать ему свое легкое для трансплантации. Орасио курил сигары, как его отец и братья, и не переставая кашлял.

— Не может быть! — воскликнула Дорте.

После этого группа последовала вслед за курсантом по коридору, через дверь и внутрь кабины, В ней находились маятниковые сиденья — как и в других машинах, двигающихся с высокой скоростью, — но здесь сиденья отклонялись назад и соответствовали контурам человеческого тела. Кроме того, они были покрыты мягкой обивкой. Кандидаты разместились в сиденьях, пристегнули ремни, и медик закрепил на теле каждого из них датчики, позволяющие передавать на пульт управления телеметрические данные о реакции их организма. Курсант внимательно проверил надежность крепления ремней, затем вышел и вернулся с офицером, который проверил все еще раз. После этого курсант раздал пакеты, прикрепляющиеся ко рту каждого кандидата — чтобы в случае приступа рвоты не обрызгать соседей. Закончив, он спросил:

— Конечно, может! Это такая богатая и красивая страна! Все шведы вежливые и добродушные, ведь У них там полно работы! Даже полицейские на улицах и те вежливые!

— Там вокруг непроходимые леса, никто не сунется туда зимой, да и летом, я думаю, тоже, — сказал Ричард Лусии.

— Все готовы?