Сделав несколько глубоких вдохов, Саймон устремился вперед, он наполовину бежал, наполовину полз. От движения голова у него заболела сильнее, и, когда он добрался до массивного кирпичного строения, ему пришлось опустить лицо между коленями и дождаться, когда исчезнут черные пятна перед глазами. Оглушительный рев пламени громом отдавался у него в ушах, и он больше не слышал шепчущих голосов.

Саймон перебирался от одного окутанного тенями участка к другому, маленькие островки темноты обещали безопасность в океане дыма и алого шума. Литейщики не поднимали голов и не видели Саймона, они практически не разговаривали между собой, ограничиваясь в чудовищном шуме лишь широкими жестами, точно воины в доспехах в хаосе сражения. Их глаза, точки отраженного света над защищавшей лица тканью, казалось, смотрели только в одну сторону: на яркое завораживающее сияние горячего железа.

Подобно красной линии на карте, все еще мелькавшей в тоскующей памяти Саймона, одинаковый сияющий металл был повсюду, словно магическая кровь дракона. Он переливался через край бака, разбрасывая капли, подобные самоцветам, и, как змея, с шипением полз по камню, погружаясь в бассейн с соленой водой. Могучие языки блистающего белого пламени струились из ведер, окрашивая закутанных литейщиков демоническими сполохами.

Саймон то полз, то бежал, пробираясь вдоль края пещеры, пока не оказался у ближайшего выхода. Жестокое дыхание жара и его собственная душа, наполненная отчаянием, толкали его к нему, но он видел на утрамбованной земле глубокие пересекавшиеся следы проехавших здесь телег и понял, что этой дорогой пользовались многие, и, хотя мысли у него в голове стали медленными и смутными, он знал, что туда ему нельзя.

Наконец он добрался до выхода из пещеры, где заканчивался наклонный скат. Было совсем непросто подниматься по гладкой – расплавленной огнем? Расплавленной драконом? – скале, но слабеющие силы позволили Саймону незаметно проникнуть внутрь, и он во весь рост повалился на землю, а сфера слабо, точно пойманный светлячок, пульсировала у него в руке.



Когда Саймон пришел в себя, он понял, что ползет.

Снова на коленях, Олух?

Мрак вокруг стал полным, и он вслепую двигался вперед. Пол туннеля был сухим, засыпанным песком.

Саймон полз очень, очень долго; даже голоса в голове теперь звучали так, будто его жалели.

Саймонзаблудился… Саймон заблудился…

Только постепенно слабевший жар за спиной убеждал его, что он продолжает двигаться – но куда? Где он сейчас? Он полз, как раненое животное, сквозь плотный мрак, все время вниз, вниз. Быть может, в конце концов он окажется в центре мира?

Разбегавшиеся под его пальцами в разные стороны существа с множеством ног уже не имели значения. Темнота оставалась полной, как внутри, так и снаружи. Саймон чувствовал себя почти лишенным тела, грудой напуганных мыслей, ударявшихся о загадочную землю.



А потом, после того как прошло какое-то время, Саймон не знал сколько, потемневшая сфера, которую он прижимал к себе так долго, что она стала его частью, снова ожила, но теперь ее сияние было лазурным. Синий свет начал пульсировать в центре, и Саймону пришлось отодвинуть от себя шар и прищуриться. Он с трудом поднялся на ноги и остался стоять, тяжело дыша, а его руки и колени в тех местах, где они больше не касались земли, покалывало.

Стены туннеля все еще покрывала волокнистая черная поросль, спутанная, как нерасчесанная шерсть, но сквозь ее пряди блестели яркие лоскуты, отражавшие вновь расцветший свет. Саймон, прихрамывая, подошел ближе, чтобы их рассмотреть, и даже провел по ним рукой, коснулся жирного черного мха и почувствовал легкое отвращение. К нему вернулась часть сознания после появления света, он стоял, покачиваясь, думая о том, мимо чего уже прополз, и его начала бить дрожь.

Стена под покровом мха была выложена плитами, выщербленными и во многих местах покрытыми трещинами, некоторые и вовсе отвалились, открыв тусклую землю. За спиной Саймона туннель уходил вверх, начинаясь от того места, где он сейчас стоял. А впереди царила темнота. Теперь он попытается идти, а не ползти.

Вскоре туннель стал расширяться, появилось множество сводчатых входов в другие туннели, большая часть которых была засыпана землей и камнями. Через какое-то время под его спотыкавшимися ногами появились каменные плиты, неровные и выщербленные – в лучах его сферы они испускали собственный необычный свет. Потолок постепенно начал уходить вверх, и синее сияние хрустальной сферы уже до него не доставало; Саймон услышал странный звук, возможно, над ним пролетело какое-то существо.

«Где я? Неужели пещеры под Хейхолтом настолько глубокие? Доктор говорил, что замки находятся под замками, и дальше вниз, до самых костей мира. Замки под замками… под замками…»

Саймон остановился, сам того не заметив, повернулся к одному из перекрестков и вдруг увидел себя со стороны – оборванный, измазанный в грязи, голова раскачивается из стороны в сторону, как у слабоумного. С нижней губы свисает струйка слюны.

Вход в туннель не был заблокирован, а из черной арки плыл диковинный аромат высушенных цветов. Саймон шагнул вперед, провел рукой, теперь похожей на кусок бесполезного мяса, по губам, держа другой на весу хрустальную сферу…

Красиво! Красивое место!..

Он увидел помещение, идеальное в голубом свете, идеальное настолько, словно его покинули совсем недавно. Высокий сводчатый потолок с изысканным переплетением линий, узор, изображавший куст терновника или цветущую виноградную лозу, извилины тысяч текущих по лугу ручьев. Круглые окна были забиты мусором, из них внутрь сыпалась грязь, и на выложенном плиткой полу лежали кучи ила, но все остальное осталось нетронутым. Саймон заметил кровать – настоящее чудо из тонкого резного дерева – и стул, изящный, точно кости птиц. В центре комнаты находился фонтан из полированного камня, и казалось, что в любой момент из него забьет вода.

«Дом для меня. Дом под землей. На этой кровати можно спать, спать и спать, пока Прайрат, король и солдаты не перестанут меня искать и не уйдут…»

Саймон сделал несколько неуверенных шагов и остановился возле кровати, обнаружив на ней чистый и незапятнанный, как паруса благословенных, соломенный тюфяк. Из ниши за ней на Саймона смотрело лицо прекрасной женщины – статуя. Однако что-то в ней было не так: слишком резкие черты, слишком глубоко и широко посаженные глаза, скулы чересчур высокие и острые. И все же лицо невероятной красавицы, запечатленное в прозрачном камне, навеки застывшее с печальной и мудрой улыбкой на губах.

Саймон протянул руку, чтобы осторожно прикоснуться к высеченной в камне щеке, задел ногой раму кровати, мягко, как шаг паука, но она рассыпалась в прах. А еще через мгновение, когда он с ужасом смотрел на статую в нише, она превратилась в пепел под кончиками его пальцев, и женские черты в одну секунду исчезли. Саймон отшатнулся, свет его сферы вспыхнул и сразу потускнел. Следом в пыль обратился стул, словно его никогда и не было, за ним изящный фонтан, и тут начал сползать вниз потолок, и Саймон больше не видел переплетения ветвей. Сфера моргнула, когда он метнулся к двери, и, как только Саймон снова оказался в коридоре, голубой свет окончательно погас.

Саймон снова оказался в темноте и услышал плач. Прошла долгая минута, и он, пошатываясь, двинулся вперед, в бесконечные тени, размышляя о том, у кого еще могли остаться слезы.



Теперь течение времени он определял лишь урывками. Где-то уже далеко он бросил использованную хрустальную сферу, и она навсегда осталась лежать в темноте, жемчужина на черном дне тайного моря. В конце разумная часть его метавшихся мыслей, уже не ограниченных границами света и тени, сообщила ему, что он все еще спускается вниз.

Спускаюсьвниз, вяму. Спускаюсь вниз.

Куда я иду? К чему?

От тени к тени, так всегда путешествует поваренок.

Мертвый Олух. Призрачный Олух.

Он будто плыл по течению, дрейфовал… Саймон думал о Моргенесе с его редкой бородкой, которую поглощало пламя, думал о сияющей комете, что горела над Хейхолтом… думал о себе, спускавшемся – или поднимавшемся? – сквозь черное пространство пустоты, точно маленькая холодная звезда. Течение.

Пустота была абсолютной. Мрак сначала казался лишь отсутствием света и жизни, но потом начал обретать собственные качества, становился узким и удушающим, когда туннели сужались. Саймон перебирался через россыпи мусора и переплетенные корни или проходил через высокие, темные тайные помещения, наполненные воздухом и пергаментным шелестом крыльев летучих мышей. Нащупывая путь в огромных подземных галереях, слушая приглушенный шорох собственных шагов и шипение осыпавшейся со стен земли, Саймон полностью лишился чувства направления. Он вполне мог идти вверх по стене или блуждать по потолку, точно обезумевшая муха. Исчезло право и лево, когда его пальцы находили массивные стены и двери, что вели в другие туннели, он бездумно двигался дальше ощупью, попадая то в узкие коридоры, то в большие пещеры, где летали невидимые летучие мыши.

Призрак Олуха?

Саймона со всех сторон окутывал запах воды и камня. Его обоняние и слух, казалось, обострились в этой слепой, черной ночи, и, когда он ощупью пробирался вперед, неизменно вниз, его омывали ароматы полуночного мира – влажная суглинистая земля, почти такая же богатая, как хлебное тесто, безликий, но резкий дух камней, трепещущие запахи мха и корней и навязчивая сладковатая вонь маленьких гниющих существ, живых и умиравших. И надо всем висел проникавший всюду кисловатый минеральный привкус морской воды.

Морская вода? Лишенный зрения, он слушал, стараясь уловить гулкий шум океана. Как глубоко он оказался под Хейхолтом? До него доносились лишь слабые шорохи копавших землю существ и собственное хриплое дыхание. Неужели он умудрился пройти под неизмеримым Кинслагом?

Там! Слабые музыкальные тона, звон в дальних глубинах. Капающая вода.

Он спускался вниз. Стены были мокрыми.



«Ты мертв, Саймон Олух. Призрак, обреченный на скитания в пустоте.

Света нет. Его никогда и не было. Запах и тьма? Слышишь громкую пустоту? Так было всегда».

У него остался лишь страх, но и этого было достаточно – он боялся, значит, он жив! Да, его окутывала темнота, но еще был Саймон! И они не являлись единым целым. Пока нет…

А потом, так медленно, что он довольно долго не замечал разницы, свет вернулся, слабый и тусклый, и сначала перед бесполезными глазами Саймона висели лишь цветные точки. Затем – странное дело – он заметил перед собой что-то темное, более глубокую тень. Сгусток извивавшихся червей? Нет. Пальцы… рука… его рука! Он видел ее очертания, омытые слабым сиянием, а на смыкавшихся стенах туннеля разглядел толстый слой переплетенного мха, испускавшего собственный свет – бледное, бело-зеленое мерцание, которого хватало лишь на то, чтобы показать ему еще более непроглядный мрак туннеля и тень его собственных рук.

Но это был свет! Свет! Саймон бесшумно рассмеялся, и его смутные тени пересеклись на полу перед ним.

Туннель вывел его в очередную открытую галерею. Когда Саймон поднял глаза, его поразили созвездия сияющего мха, выросшего на далеком потолке, вдруг он почувствовал, как ледяная капля покатилась ему за шиворот, и увидел, что сверху медленно стекает вода, которая падает на камень у него под ногами со звуком, подобным удару крошечного молотка по стеклу. В сводчатой пещере было множество колонн, толстых по краям и узких в середине, какие-то толщиной с волос или струйку меда. Когда Саймон прошел вперед, он понял отдаленной частью своего затуманенного сознания, что это результат совместной деятельности воды и камня, а не человеческих рук.

Однако в тусклом свете он видел линии, происхождение которых не показалось ему естественным: складки мха под прямыми углами на стенах, разрушенные колонны среди сталагмитов, расставленные в определенном порядке, не похожем на случайный. Он понял, что оказался в помещении, где прежде звучал не только бесконечный стук падавших в каменные бассейны капель. Когда-то здесь гуляло эхо шагов. Но «когда-то» имело смысл лишь в том случае, если Время все еще оставалось реальностью. Он так долго блуждал в темных тоннелях и пещерах, что мог попасть в туманное будущее, или скрытое тенями прошлое, или в не помеченные на картах царства безумия – откуда ему знать?…

Опустив ногу после очередного шага, Саймон внезапно ощутил под ней ошеломляющую пустоту. Она упал в нечто холодное, черное и мокрое. Свет пролился на его руки у дальнего края ямы, но вода доходила ему лишь до колен. Ему показалось, что какое-то существо с когтями вцепилось ему в ногу, когда он выбрался из воды, дрожа в большей степени от испуга, чем от холода.

«Я не хочу умирать. Я хочу снова увидеть солнце».

Бедный Саймон, ответили его голоса. Безумец в темноте.

Дрожащий и мокрый, он, прихрамывая, преодолел зеленую мерцавшую пещеру, внимательно всматриваясь в черные пустоты – ведь в следующий раз они могли оказаться не такими мелкими. Слабые вспышки, розовые и белые, метались взад и вперед в ямах, через которые он перешагивал или обходил. Рыба? Блестящая рыба в глубинах земли?

Теперь, когда перед ним открывались одна большая пещера за другой, под слоем мха и сталактитов он стал замечать следы деятельности людей. В тусклом свете видел диковинные силуэты, рассыпавшиеся на части пролеты, когда-то бывшие балконами, сводчатые углубления в стенах, заросшие бледным мхом, быть может, прежде там находились окна или ворота. Когда Саймон, прищурившись, разглядывал в почти полной темноте детали, он почувствовал, как его взгляд каким-то непостижимым образом соскальзывает в сторону – предметы, скрытые тенями, казалось, хихикали одновременно со своими соседями.

Краем глаза он увидел, что одна из разбитых колонн, стоявших вдоль галереи, внезапно выпрямилась, превратившись в сияющий белый столб, украшенный гирляндами цветов. Но когда он повернулся, чтобы посмотреть, он обнаружил лишь груду битого камня, наполовину заросшего мхом и засыпанного землей. Глубокий сумрак пещер безумно искажался в его боковом зрении, в голове снова начала пульсировать боль. Непрекращавшийся шум воды он теперь воспринимал как удары молота по своему спутанному сознанию. Вновь вернулись голоса, наслаждавшиеся дикой музыкой.

Безумен! Мальчик безумен!

Пожалейте его, он потерялся, потерялся, потерялся!..

Мы все вернем, мальчик-мужчина! Мы все вернем!

Безумный Олух!

Когда Саймон проходил мимо еще одного туннеля, уходившего вниз, он начал слышать у себя в голове другие голоса, новые – более реальные и одновременно невероятные, отличавшиеся от тех, что так долго были его нежеланными спутниками. Некоторые из них кричали на языках, которых он не знал, если только не видел в древних книгах доктора.

Руакха, руакха Асу’а!

Т’си э-иси’ха ас’иригу!

Горят деревья! Где принц? Ведьмино дерево в огне, сады горят!

Полутьма вокруг него искажалась, изгибалась, словно он стоял в центре вращавшегося колеса. Саймон повернулся, слепо побрел вниз по туннелю и вскоре, сжимая руками мучительно болевшую голову, вошел в еще более просторный зал с совсем другим светом: из щелей в невидимом потолке у него над головой под разными углами падали тонкие голубые лучи, пронзая темноту, но не освещая тех мест, куда они попадали. Саймон снова уловил запах воды и незнакомых растений; слышал, как кричат и бегут куда-то мужчины, плачут женщины и звенит металл о металл. В странном, почти непроглядном мраке гремели звуки отчаянного сражения, но оно его не касалось. Он закричал – или только думал, что закричал, – но не услышал собственного голоса, лишь в голове у него не стихал оглушительный звон.

А потом, словно для подтверждения его уже очевидного безумия – мимо, в пронзенной голубыми лучами тьме – стали пробегать смутные фигуры, бородатые мужчины с факелами и топорами преследовали других, более стройных, с мечами и луками. И все они, преследователи и преследуемые, были прозрачными и смутными, как туман. Никто из них не касался и не видел Саймона, хотя он находился в самой гуще погони.

Jinguzu! Aya’ai! O Jingizu! – услышал он пронзительный скорбный крик.

Убивайте демонов ситхи, – кричали другие, хриплые голоса. – Сожжемихгнездо!

Плотно прижатые к ушам руки не могли заставить смолкнуть громкие голоса. Саймон брел вперед, пытаясь уйти от водоворота диковинных теней, потом упал в дверной проем и остался лежать на плоской площадке из белого камня. Он ощущал мягкий мох под ладонями, но глаза ничего не видели – его окружал сплошной мрак. Он пополз на животе вперед, пытаясь ускользнуть от ужасных голосов, кричавших от боли и гнева. Его пальцы касались трещин и впадин, но камень выглядел идеально гладким, точно стекло.

Саймон потянулся вверх и стал смотреть вперед, через огромное плоское море черной пустоты, пахнувшей временем, смертью и терпеливым океаном. Невидимый камешек выкатился из-под его ладони и долго, беззвучно падал, пока не послышался всплеск где-то далеко внизу.

Что-то большое и белое сияло рядом с ним. Он поднял тяжелую, продолжавшую болеть голову над краем подземного озера, посмотрел вверх и увидел всего в нескольких дюймах от того места, где лежал, нижние ступени огромной каменной лестницы, которая по спирали уходила вверх, поднималась вдоль стены пещеры, огибала подземное озеро и исчезала где-то далеко в темноте. Он не мог оторвать от нее взгляда, а в его фрагментарных воспоминаниях, пробиваясь сквозь непрекращавшийся шум, возникли слова:

Лестница. ЛестницаТань’я. Доктор сказал, что я должен найти лестницу…

Саймон пополз вперед по прохладному гладкому камню, уже не сомневаясь в том, что он безвозвратно безумен или умер и оказался в ловушке в ужасном потустороннем мире. Он находился под землей в непроглядном мраке, здесь не могло быть голосов или призрачных воинов. И света, от которого лестница сияла, словно залитый лунным светом алебастр.

Он начал подниматься вверх, подтягиваясь к следующей высокой ступеньке дрожавшими, скользкими от пота пальцами. По мере того как он забирался все выше, иногда выпрямившись во весь рост, порой цепляясь руками, он периодически останавливался и бросал взгляды вниз. Безмолвное озеро, огромная чаша теней, осталось под ним, на дне громадного круглого зала, размером намного превышавшего Литейную. Потолок бесконечно уходил вверх и терялся в темноте вместе со стройными белыми колоннами, окружавшими зал. Туманный, не имевший направления свет озарял стены цвета морской волны и нефрита, касался высоких сводчатых окон, мерцавших зловещим малиновым сиянием.

Посреди жемчужного тумана, парившего над безмолвным озером, вдруг возникла темная колеблющаяся фигура, которая отбрасывала удивительную и жуткую тень, наполнив Саймона невыразимым страданием и ужасом.

Принц Инелуки! Они пришли! Северяне уже здесь!

Когда последний холодный крик эхом отразился от темных стен черепа Саймона, существо в центре зала подняло голову, у него на лице загорелись красные глаза и, словно факелы, разогнали туман.

Jingizu, – выдохнул голос. Jingizu. – Сколько скорби.

Вспыхнул алый свет, и пронзительный вопль смерти и страха стал подниматься снизу, точно огромная волна. А темная фигура в самом центре вскинула вверх длинный изящный предмет, красивый зал содрогнулся, замерцал, будто отражение в разбитом зеркале, и рухнул в пустоту. Саймон с ужасом повернулся, охваченный удушающим чувством потери и отчаяния.

Что-то исчезло. Что-то прекрасное безвозвратно уничтожено. Здесь умер мир, и Саймон почувствовал, как затухающий крик боли вошел в его сердце, словно серый клинок. Всепоглощающий страх вытеснила невероятная печаль, пронзившая его и вызвавшая болезненные, судорожные слезы из источников, которые, казалось, давно иссякли. Приняв мрак, он продолжал бесконечный отчаянный подъем, обходя по кругу огромный зал. Тени и тишина накрыли туманное сражение и огромное помещение внизу, и черный саван опустился на лихорадочный разум Саймона.



Миллион ступенек прошло под его слепыми прикосновениями. Миллион лет, погруженных в скорбь, унеслись в пустоту.

Мрак снаружи и мрак внутри. Последнее, что он почувствовал, был металл под его пальцами и прикосновение свежего воздуха к лицу.

Глава 14

Огонь в холмах

♕

Саймон проснулся в длинной темной комнате, в окружении неподвижных, спавших людей. Конечно же, ему приснился сон. Он лежит в собственной постели, рядом с другими поварятами, и единственным источником света является слабое лунное сияние, проникающее в комнату сквозь щель в дверях. Он потряс продолжавшей болеть головой.

«Почему я сплю на полу? Камни такие холодные…»

И почему остальные совсем не шевелятся, на окутанных тенями головах шлемы, придающие им какой-то нереальный вид, рядом странные щиты, все лежат в своих постелях ровными рядами, точно… точно мертвецы, ждущие суда?… Все это сон… ведь так?…

Со стоном ужаса Саймон отполз от черного входа в туннель в сторону бело-голубой щели в дверном проеме. Образы мертвых, застывших на неподвижном камне над древними могилами, не помешали его движению. Он плечом открыл тяжелую дверь склепа и вывалился на длинную мокрую траву кладбища.

После, как ему казалось, бесконечных лет, проведенных в черных глубинах под землей, круглая луна цвета слоновой кости, висевшая высоко в небе над темной землей, казалась еще одной дырой, ведущей в прохладное, залитое светом лампы место за небом, в страну сияющих рек и забвения. Саймон прижался щекой к земле и почувствовал, как мокрая трава склоняется под его лицом. Пальцы сточенного временем камня торчали вверх сквозь ее оковы или тянулись вперед разбитыми кусками, гравированными луной в белом костяном свете, безымянные и равнодушные, точно древние мертвецы, чьи могилы они отмечали.

В сознании Саймона темные часы, прошедшие от огненного урагана в покоях доктора до влажной ночной травы в настоящем, были столь же недостижимы, как и почти невидимые облака, бегущие по небу. Крики и жестокое пламя, охваченное огнем лицо Моргенеса, глаза Прайрата, подобные дырам, пробитым в запредельный мрак, – все это казалось настолько же реальным, как только что сделанный им вдох. Туннель превратился в отступавшую, наполовину забытую боль, туман голосов и пустого безумия. Он знал, что там были шершавые стены, паутина и бесконечно разветвлявшиеся туннели.

И еще наполненные печалью яркие сны о гибели прекрасных вещей. Саймон чувствовал себя высохшим, точно осенний лист, хрупким и лишившимся сил. Он решил, что в конце ему пришлось ползти – колени и руки у него были сильно ободраны, а одежда порвалась, – но память окутывал мрак. Все, что с ним происходило, не могло быть реальным. Совсем не как покрытая мхом земля, на которой он сейчас лежал, в тишине залитого лунным светом кладбища. Сон толкал его в шею мягкими тяжелыми лапами, и Саймон начал с ним сражаться, поднялся на колени и медленно тряхнул головой. Он знал, что засыпать здесь не следует: насколько он помнил, никто не пытался его преследовать через заблокированную дверь в туннель из покоев доктора, но это не имело особого значения. У его врагов имелись солдаты, лошади, за ними стояла королевская власть.

Страх вместе с гневом прогнали сон. Они украли у него друзей и дом, но он не позволит им отнять свободу и жизнь. Саймон с трудом поднялся на ноги и огляделся по сторонам, опираясь на каменное надгробие и вытирая слезы усталости и страха.

Городская стена Эрчестера находилась в полулиге от кладбища, освещенный лунным светом каменный пояс, который отделял спавших горожан от кладбища и мира за стеной. За внешними воротами виднелась бледная лента Дороги Вилдхельм; справа от Саймона она уходила на север, в горы; слева шла вдоль реки Имстрекки через пахотные земли под Свертклифом, мимо Фальшира на дальнем берегу, к лугам на востоке.

Саймон понимал, что города вдоль большой дороги станут главными местами, где эркингарды станут искать беглеца. Кроме того, существенная ее часть петляла вокруг ферм долины Асу, где ему будет сложно найти убежище, если придется уйти с дороги.

Повернувшись спиной к Эрчестеру, единственному дому, который знал, Саймон, хромая, пересек кладбище и направился к далеким холмам. Первые шаги вызвали вспышку боли у основания черепа, но он понимал, что ему еще некоторое время придется мириться с болью тела и слабостью духа, он должен, пока еще темно, уйти как можно дальше от замка; о будущем он станет беспокоиться, когда найдет безопасное место для отдыха.



По мере того как луна скользила по теплому небу, направляясь к полуночи, шаги Саймона становились все более тяжелыми. Казалось, кладбище не имеет конца – ему приходилось преодолевать невысокие холмы, когда он проходил мимо старых каменных зубов, одиноких и стоявших вертикально или клонившихся друг к другу, точно дряхлые старики во время беседы. На пути у него то и дело возникали полузасыпанные колонны, он постоянно спотыкался на неровной земле с множеством кочек и ямок, и каждый шаг давался ему с трудом, словно он шел по глубокой воде.

Шатаясь от усталости, Саймон споткнулся об очередной невидимый камень и тяжело повалился на землю. Он попытался подняться, но его ноги стали подобны мешкам с мокрым песком. Саймон прополз короткое расстояние и остался лежать на склоне заросшего травой небольшого холма. Что-то давило ему на спину, и он неловко повернулся на бок, но и эта поза оказалась неудобной, он лежал на сложенном манускрипте Моргенеса, засунутом под ремень.

От усталости у него сами собой закрывались глаза, но он протянул руку и попытался понять, что воткнулось ему в бок. Оказалось, что это кусок проржавевшего металла со множеством дыр, точно проеденное червями дерево. Саймон попробовал его вытащить, но он не поддавался. Возможно, остальная часть уходила глубоко внутрь холма, и его держала земля, – наконечник копья? Пряжка ремня или наголенник, чей владелец уже давно стал пищей для травы, на которой лежал Саймон? В голове у него бродили смутные мысли о телах в глубоких могилах и о плоти, когда-то полной жизни, а теперь истлевшей в темноте и тишине.

Когда сон наконец его пленил, Саймону показалось, будто он вновь попал на крышу часовни. Внизу распростерся замок, только он был из сырой, рассыпавшейся земли и слепых белых корней. Люди в замке спали уже очень давно, беспокойно метались на своих кроватях, им снились тревожные сны, и они слышали, как Саймон расхаживает по крыше у них над головами.



Теперь он шел – или ему это снилось – вдоль черной реки, которая с шумом набегала на берег, но совсем не отражала света, точно текучая тень. Его окружал туман, и он ничего, кроме темной дымки, не различал на земле, у себя под ногами. Из темноты у него за спиной доносилось множество голосов, их бормотание мешалось с невнятным журчанием черной воды, они приближались, шуршали, точно ветер в листве.

Однако ни дымка, ни туман не скрывали дальнего, более низкого берега реки. Трава там уходила далеко вперед, за темную ольховую рощу, до самого подножия гор. Все, что находилось за рекой, было темным и сырым, словно наступил рассвет или спустились сумерки; но затем среди холмов промчалось эхо трелей соловья, и он понял, что сейчас вечер. Все вокруг казалось ему замершим и неизменным.

Саймон вглядывался в дальний берег через журчавшую реку, и ему удалось увидеть стоявшую у кромки воды женщину, одетую во все серое, с длинными прямыми волосами, обрамлявшими лицо, в руках она что-то держала, крепко прижимая к груди. Когда она посмотрела на Саймона, он понял, что она плачет. И ему вдруг показалось, что он ее знает.

– Кто вы? – крикнул он.

Его слова умерли, как только слетели с губ, их поглотило влажное шипение реки. Женщина, широко раскрыв черные глаза, смотрела на него так, словно хотела запомнить каждую черту.

– Сеоман, – наконец заговорила она. Ее голос долетал до него, словно по длинному пустому коридору, тихий и пустой. – Почему ты не идешь ко мне, сын мой? Здесь ужасно печальный и холодный ветер, а я так долго тебя жду.

– Мама? – Саймон ощутил нестерпимый холод.

Казалось, тихое журчание воды окружило его со всех сторон.

– Мы так давно не встречались, мой красивый малыш, – снова заговорила женщина. – Почему ты не идешь ко мне? Почему не идешь, чтобы осушить материнские слезы? Ветер холоден, но река теплая и нежная. Иди сюда… разве ты не перейдешь реку ради меня? – Она протянула к нему руки, и на ее губах появилась улыбка.

Саймон двинулся к звавшей его потерянной матери по мягкому речному берегу в сторону смеявшейся черной реки. Женщина протянула к нему, своему сыну, руки.

И тут Саймон увидел, что она прижимала к груди, а теперь держала в одной из вытянутых рук. Кукла… сплетенная из камыша, листьев и стеблей травы. Но она почернела, сморщенные листья оторвались от стеблей, и Саймон вдруг понял, что ничто живое не способно пересечь реку и оказаться в сумрачной стране. Он остановился у кромки воды и посмотрел вниз.

В чернильной воде он увидел слабое сияние, и у него на глазах три изящных блестящих предмета стали приближаться к поверхности. Шум реки изменился, превратился в покалывавшую кожу неземную музыку. Вода бурлила и кипела, скрывала истинную форму предметов, но у Саймона возникло ощущение, что при желании он может протянуть руку и к ним прикоснуться.

– Сеоман!.. – снова позвала его мать.

Он поднял глаза и увидел, что она значительно дальше, чем прежде, и продолжает удаляться, словно серая земля стала течением, уносившим ее от него.

Она широко расставила руки в стороны, и ее голос стал символом одиночества, холодного желания обрести тепло, безнадежная мечта мрака отыскать свет.

– Саймон… Саймон!.. – это был крик отчаяния.

Он неподвижно сидел на траве у подножия древней пирамиды из камней. Луна все еще висела высоко в небе, но ночь стала холодной. Завитки тумана ласкали разбитые камни вокруг, и сердце отчаянно колотилось в груди Саймона.

– …Саймон… – прилетел к нему из темноты далекий крик.

Да, конечно, его звала женщина в сером, ее едва слышный голос доносился со стороны окутанного туманом кладбища, по которому он прошел, – но он видел лишь крошечную раскачивавшуюся фигуру, далекое мерцание в прильнувшем к земле тумане, что крался по холмам, но Саймон не мог отвести от него глаз, и сердце рвалось у него из груди. Он побежал, побежал так, словно сам дьявол преследовал его с протянутыми к нему руками. Темная громада Систерборга вставала над укрытым пеленой горизонтом, его со всех сторон окружали холмы, а Саймон бежал, и бежал, и бежал…



Через тысячу быстрых ударов сердца Саймон наконец перешел с бега на неровный шаг. Он не мог бы бежать дальше, даже если бы за ним гнался архидемон: он был измучен, хромал, ему ужасно хотелось есть. Страх и смятение висели на нем, точно мантия из цепей; сон напугал его так сильно, что он чувствовал себя еще более слабым, чем до того, как заснул.

Он брел вперед, стараясь, чтобы замок неизменно оставался за спиной, и чувствовал, как воспоминания о лучших временах уходят все дальше, оставляя ему лишь тончайшие нити, все еще связывавшие его с миром солнечного света, порядка и безопасности.

«Какие чувства я испытывал, когда тихо лежал на сеновале? Теперь у меня в голове ничего не осталось, только слова. Нравилось ли мне находиться в замке? Спал ли я там, может быть, бегал, ел и разговаривал?…»

Я так не думаю. Мне кажется, я всю жизнь брожу по этим холмам под луной – под ее белым лицом, – бесконечно иду куда-то, точно одинокий призрак Олуха, куда-то иду…

Внезапно мерцание на холме прервало его мрачные грезы. Некоторое время он поднимался вверх по склону и уже добрался до подножия лежавшего в тени Систерборга, и его одеяние из высоких деревьев вставало массивной непроницаемой стеной, скрывавшей саму гору. Огонь уже расцвел на вершине горы, символ жизни среди холмов, сырости и столетий смерти. Саймон перешел на рысцу, на большее он сейчас просто не был способен. Может быть, это костер пастуха, веселое пламя, помогающее прогнать ночь?

«Может быть, у них есть еда! Кусок баранины… краюха хлеба».

Ему пришлось наклониться вперед, внутренности сводила судорога при мысли о еде. Сколько прошло времени после ужина?… Совсем немного – он был удивлен.

«Но даже если у них нет еды, как чудесно будет снова услышать голоса, согреться у огня… огонь…»

Воспоминания о жадном огне вспыхнули перед его мысленным взором, и внутри у него снова поселилась пустота.

Саймон поднимался вверх между деревьями и зарослями кустарника. Подножие Систерборга окружал туман, словно гора была островом, встававшим из серого, точно паутина, моря. Приблизившись к вершине, Саймон увидел сглаженные очертания Камней Гнева, венчавших последний подъем и очерченных красной кромкой на фоне неба.

«Снова камни. Новые и новые камни. Что сказал Моргенес – если это та же луна, та же темнота, баюкающая звезды – как он назвал ее?»

Ночь Побивания Камнями. Как будто это праздник самих камней. Как если бы, пока Эрчестер спит за окнами, закрытыми ставнями, и запертыми дверями, они веселятся. В усталом сознании Саймона появилась диковинная картина – вот камни делают тяжеловесный шаг, потом, охваченные радостью, кланяются и катятся… медленно поворачиваются…

«Как глупо! – подумал он. – Твой разум блуждает – и неудивительно. Тебе необходимы еда и сон, в противном случае ты действительно сойдешь с ума…» Что бы это ни значило… может быть, ты будешь постоянно испытывать гнев? Все время бояться без причины? Он видел безумную женщину на Площади Сражения, но она лишь прижимала к груди кучу тряпок, раскачивалась из стороны в сторону и голосила точно чайка.

Безумец под луной. Безумный Олух.

Он добрался до последней рощицы деревьев, окружавших вершину. Воздух был неподвижным, словно чего-то ждал, и Саймон почувствовал, как волосы у него на голове зашевелились. Ему вдруг показалось, что нужно идти бесшумно, чтобы незаметно взглянуть на ночных пастухов, а не вываливаться к ним из кустов, точно рассерженный медведь. Он медленно приближался к свету, ныряя под кривыми ветвями потрепанного ветрами дуба. А над ним вздымались Камни Гнева, концентрические кольца высоких, изваянных штормами колонн.

Затем он увидел группу мужчин, сидевших вокруг костра в центре каменных колец и кутавшихся в плащи. Что-то в них показалось Саймону окостеневшим и неправильным, как будто они ждали чего-то не самого приятного. К северо-востоку, за камнями, сужалась вершина Систерборга. Открытая всем ветрам трава и вереск приникли к земле, уходившей вниз, прочь от света костра, к северному краю горы.

Глядя на неподвижные, словно статуи, фигуры, Саймон снова почувствовал, как ему на плечи опускается бремя страха. Почему они не шевелятся? Живые это люди или резные фигуры жутких горных демонов?

Один из тех, кто сидел у костра, наклонился и палкой поворошил горевшее дерево. Когда пламя взметнулось вверх, Саймон увидел, что по меньшей мере один из странной компании смертный, осторожно пополз вперед и остановился перед внешним кругом камней. Огонь костра выхватил из темноты и окрасил в алый цвет блеснувший под плащом металл у ближайшего незнакомца – этот пастух носил наголенники.

Казалось, огромное ночное небо сжалось, словно тюремное одеяло: эркингард – тут не могло быть никаких сомнений. Саймон с горечью выругал себя, он сам пришел к их костру, точно мотылек на пламя свечи.

«И почему я всегда оказываюсь таким проклятым, проклятым глупцом?!»

Неожиданно задул слабый ночной ветер, и огонь костра тут же взметнулся вверх, точно объятое пламенем знамя. Стражники в плащах и надвинутых капюшонах одновременно повернули головы, медленно и почти неохотно принялись вглядываться в темную северную часть горы.

А потом и Саймон услышал звук, который возник на фоне шороха ветра в траве и шелеста листвы, совсем слабый, но он постепенно становился громче: ноющий скрип деревянных колес телеги. Из темноты северного склона выступили массивные очертания, стражники встали и собрались с другой стороны костра, где чуть дальше прятался Саймон; ни один из них не произнес ни слова.

Тусклые, бледные очертания постепенно превратились в лошадей, появившихся на границе света костра; за ними из мрака выехал большой черный фургон. Какие-то люди в черных плащах с капюшонами шли по обе его стороны, всего их было четверо, и они двигались так же похоронно медленно, что и фургон. Мерцавший свет костра помог Саймону разглядеть пятого человека, сидевшего на козлах и правившего бело-ледяными жеребцами. Он показался ему крупнее и темнее остальных, словно закутался в плащ мрака, а его полная неподвижность, казалось, говорила о скрытом, мрачном могуществе.

Стражники не двигались, они стояли и напряженно наблюдали. Тихое поскрипывание колес фургона лишь подчеркивало тишину. Завороженный Саймон почувствовал холодное давление в голове, что-то сжало его внутренности.

«Сон, плохой сон… Почему я не могу пошевелиться?!»

Черный фургон и его сопровождение остановились внутри освещенного круга. Один из четверых служителей поднял руку, черный рукав скользнул вниз, открыв кисть и запястье – тонкие и белые, как кость.

Он заговорил, и его голос оказался серебристо-холодным и лишенным интонаций, точно треск льда.

– Мы здесь, чтобы исполнить договор.

Стражники зашевелились, потом один из них вышел вперед.

– Как и мы, – сказал он.

Беспомощно наблюдая за этой безумной фантазией, Саймон совсем не удивился, узнав голос Прайрата. Священник отбросил капюшон, свет костра упал на высокий лоб и сделал его запавшие глаза еще более глубокими и темными.

– Мы все здесь… как договаривались, – продолжал он, и Саймону показалось, что он услышал легкую дрожь в его голосе. – Вы принесли то, что обещали?

Белая, точно кость, рука указала на громаду фургона.

– Мы привезли, а вы?

Прайрат кивнул. Два стражника наклонились, подняли что-то тяжелое, лежавшее в траве, с трудом потащили его вперед и не слишком осторожно бросили у обутых в сапоги ног алхимика.

– Это здесь, – сказал он. – Принесите подарок вашего хозяина.

Два сопровождавших Прайрата непонятных существа в черных плащах подошли к фургону, осторожно достали длинный темный предмет и, ухватившись каждый за свой конец, понесли его вперед. В этот момент внезапно засвистел сильный ветер, взметнулись черные одеяния, капюшон у ближайшего незнакомца упал с головы, открыв копну блестящих белых волос. Появившееся на миг лицо было изящным, словно маска из тончайшей слоновой кости. Через мгновение капюшон вернулся на прежнее место.

«Кто эти существа? Ведьмы? Призраки?» – Под защитой камней Саймон поднял дрожавшую руку, чтобы сотворить Знак Дерева.

«Белые Лисы… Моргенес сказал „белые лисы“…»

Прайрат, демоны – или кто-то еще? – это было уже слишком. Саймон решил, что он, должно быть, все еще находится на кладбище и видит сон. Он взмолился о том, чтобы оказалось именно так, и даже закрыл глаза, стараясь прогнать нечестивые картины… но он чувствовал под собой кочки и запах влажной земли, слышал потрескивание костра. Открыв глаза, он убедился, что кошмар не исчез.

«Что происходит?»

Две окутанные тенями фигуры приблизились к границе освещенного круга, а когда солдаты отступили на несколько шагов, поставили свою ношу на землю и отошли назад. Саймон понял, что это гроб, во всяком случае, предмет имел форму гроба, но его высота составляла всего три ладони. Призрачный голубоватый свет окутывал его края.

– Принесите то, что обещано, – сказало первое диковинное существо в темных одеяниях.

Прайрат указал на темную груду у своих ног, и ее потащили вперед. Когда солдаты отступили, алхимик пнул груду носком сапога, Саймон увидел мужчину со связанными руками и кляпом во рту и далеко не сразу узнал круглое бледное лицо лорда-констебля, графа Брейагара.

Непонятное существо в темном одеянии довольно долго изучало покрытое синяками лицо Брейагара, его лицо скрывали складки капюшона, но, когда он заговорил, в его чистом неземном голосе отчетливо послышался гнев.

– Обещано было совсем другое.

Прайрат повернул тело на бок, словно для того, чтобы помешать разглядеть его существу в капюшоне.

– Он позволил сбежать тому, кто был обещан, – сказал священник, и по его голосу стало понятно, что сбылись его худшие предчувствия. – Этот займет место того, кто обещан.

Еще один человек вышел вперед между двумя стражниками и встал рядом с Прайратом.

– Обещан? Что еще за «обещание»? Кто был обещан?

Священник умиротворяюще поднял руки, но его лицо сохраняло суровое выражение.

– Пожалуйста, мой король, – сказал Прайрат. – Я думаю, вы знаете. Пожалуйста.

Прайрат наклонился к своему хозяину, и в его хриплом голосе прозвучала обида.

– Милорд, вы сказали, чтобы я обеспечил все необходимое для встречи, я бы так и сделал… если бы не этот сенит, – он снова пнул ногой связанного Брейагара, – не выполнивший своего долга перед сувереном. – Алхимик перевел взгляд на человека в темных одеяниях, в чьем бесстрастии уже проглядывало нетерпение. Прайрат нахмурился. – Пожалуйста, мой король, тот, о ком мы говорили, сбежал, обсуждать его бессмысленно. Пожалуйста. – Он осторожно положил руку на плечо Элиаса.

Король стряхнул его руку, продолжая молча смотреть из-под капюшона на священника. Прайрат снова повернулся к существу в темном одеянии.

– Мы предлагаем вам этого человека… в его жилах также течет благородная кровь. У него безупречное происхождение.

– Безупречное происхождение? – спросил незнакомец в темном одеянии, и его плечи затряслись, словно он рассмеялся. – О да, это очень важно. Можно ли сказать, что его семья состоит из большого количества поколений людей? – Темный капюшон повернулся, чтобы встретить взгляды своих спутников.

– Конечно, – ответил заметно обескураженный Прайрат. – Сотни лет.

– Ну в таком случае наш господин будет доволен. – Странное существо рассмеялось, и его смех был пронзительным, острым, точно лезвие клинка, что заставило Прайрата отступить на шаг. – Продолжайте.

Священник посмотрел на Элиаса, и тот снял капюшон. Саймон почувствовал, что нависавшее у него над головой небо опустилось еще ниже. Лицо короля, бледное даже в алом пламени костра, казалось, парило в воздухе. Ночь кружилась в вихре, и застывший взгляд короля притягивал свет, точно зеркало в озаренном факелами коридоре. Наконец Элиас кивнул.

Прайрат шагнул вперед, схватил Брейагара за ворот, подтащил к похожему на гроб ящику и швырнул на землю. Затем священник сбросил плащ, под которым на нем было тусклое красное одеяние, и извлек из внутренних складок длинный изогнутый клинок, похожий на серп. Он поднес его к глазам, глядя на самый северный камень в круге, а потом запел, и его голос зазвучал громко и властно:

Темному, что является владыкой мираИ восседает на Северном Небе:Вазир Сомбрис, феата конкордин!Черному Охотнику,Обладателю ледяной Руки:Вазир Сомбрис, феата конкордин!Королю Бурь, преодолевающему пределы,Хозяину Каменной горы,Замерзшей и горящей,Спящей и проснувшейся:Вазир Сомбрис, феата конкордин!

Фигуры в черных одеяниях раскачивались – но тот, что сидел на фургоне, оставался неподвижным, точно Камни Гнева, – и их шипение уносилось ввысь вместе с вновь поднявшимся ветром.

А теперь выслушайте вашего просителя! —

вскричал Прайрат,

Мошку под Твоей черной пятой;Муху в Твоих холодных пальцах;Шепчущий прах в Твоей бесконечной тени —Овейз мей! Слушайте меня!Тимиор куэлос экзальтат мей!Отец Теней прими эту сделку!

Рука алхимика метнулась вниз и схватила голову Брейагара. Граф, безвольно лежавший у его ног, внезапно рванулся вперед и в сторону, и в руках ошеломленного Прайрата остался лишь окровавленный клок волос.

Саймон беспомощно смотрел, как лорд-констебль с выпученными глазами, спотыкаясь, устремился к его убежищу, и услышал невнятный крик разозленного Прайрата. Ночь, и без того нависавшая над Саймоном, точно тяжелая туча, теперь сомкнула свои объятия, у него перехватило дыхание и потемнело перед глазами, когда два стража бросились вслед за Брейагаром.

Граф уже находился всего в нескольких шагах, но из-за связанных рук бежал неуклюже, в последний момент споткнулся и упал, судорожно забил ногами, дыхание с хрипом вырывалось из забитого кляпом рта, когда на него навалились стражники. Саймон слегка приподнялся, прячась за камнем, изо всех сил пытаясь унять отчаянную дрожь в ногах, а его измученное сердце билось так, словно собиралось разорваться. Стражники находились так близко, что он мог коснуться их рукой, когда они с громкими проклятьями поставили Брейагара на ноги. Один из них поднял меч и плоской стороной ударил графа. Саймон чувствовал, что Прайрат, стоявший в круге света, смотрит в их сторону, видел бледное, застывшее лицо короля. И даже после того, как снова ставшее вялым тело Брейагара потащили обратно к костру, Прайрат, прищурившись, не сводил глаз с того места, где граф упал.

Кто здесь?

Казалось, голос прилетел на спине ветра прямо в мысли Саймона. Прайрат смотрел на него! Должно быть, священник его видит!

Выходи, кем бы ты ни был. Я приказываю тебе подойти сюда!

Существа в черных одеяниях затянули странный зловещий напев, в то время как Саймон сражался с волей алхимика. Он вспомнил, что едва не случилось в кладовке, и приготовился противиться силе, что его влекла к себе, но он сильно ослабел, был выжат, как ткань после стирки.

Выходи, – повторил голос, и Саймон почувствовал, как нечто – какое-то таинственное существо? – принялось прощупывать его мысли. Он сопротивлялся, стараясь закрыть двери своей души, но тот, кто проник к нему в голову, был намного сильнее. Ему оставалось только найти его и схватить…

– Если договор больше тебя не устраивает, – заговорил тонкий голос, – тогда мы можем разорвать его прямо сейчас. Опасно прекращать ритуал на половине – очень опасно.

Это заговорило существо в черных одеяниях, и Саймон почувствовал, что вопросы красного священника потеряли часть своей силы.

– Что… что? – Голос Прайрата прозвучал так, будто его вырвали из сна.

– Возможно, ты не понимаешь, что делаешь, – прошипело существо в черном. – Возможно, даже не представляешь, кто и что здесь сейчас присутствует.

– Нет… да, я понимаю… – заикаясь, пробормотал священник; Саймон почувствовал волнение Прайрата, словно оно превратилось в запах. – Быстро, – он повернулся к стражникам, – принесите сюда этот мешок с дерьмом.

Стражники притащили Брейагара и бросили у ног Прайрата.

– Прайрат… – начал король.

– Пожалуйста, ваше величество, пожалуйста. Осталось совсем немного.

Часть мыслей Прайрата, к ужасу Саймона, так и осталась у него в сознании, осколок, который священник не забрал: Саймону казалось, будто он почти чувствует вкус трепещущего нетерпения алхимика, когда Прайрат поднял голову Брейагара. В следующее мгновение священник начал вторить тихому напеву странных существ в черных одеяниях. А потом Саймон ощутил нечто более глубокое – холодный клин ужаса ворвался в его непосредственный и нежный разум. Нечто непостижимое и чуждое находилось в ночи – нечто ужасное и иное. Оно висело над вершиной холма, словно удушающее облако, и горело внутри того, кто сидел на козлах фургона, точно скрытое от глаз черное пламя; и еще оно обитало в вертикальных камнях, наполняя их жадным вниманием.

Серп поднялся. Мгновение блестящий алый кривой клинок казался второй луной на небе, древней красной луной-полумесяцем. Прайрат прокричал что-то на пронзительном незнакомом Саймону языке:

– Ай Саму’ситек’а! Ай Наккига!

Серп опустился, и Брейагар упал вперед. Пурпурная кровь хлынула из его горла, забрызгав гроб. Несколько мгновений лорд-констебль дергался под рукой священника, потом обмяк, как угорь, а темный поток продолжал вытекать на черную крышку. Наполненный странным смешением мыслей, беспомощный Саймон переживал паническое возбуждение Прайрата, но и что-то еще – холодное, темное и невероятно огромное, чьи древние мысли пели от непристойной радости.

Одного из солдат вырвало; и если бы не полное онемение и ужасная слабость, с Саймоном произошло бы то же самое.

Прайрат оттолкнул в сторону тело графа; Брейагар остался лежать на спине, а его руки с бледными пальцами были устремлены в небо. Кровь залила темный ящик, голубой мерцающий свет стал ярче, и линия вдоль края проступила отчетливее. Медленно и страшно крышка стала подниматься, словно кто-то нажимал на нее изнутри.

«Святой Усирис, который меня любит. Святой Усирис, который меня любит. – Мысли Саймона смешались, его охватила паника. – Помоги мне, помоги мне, помоги, там, в ящике, сидит дьявол, он сейчас выберется, помоги мне спастись, о, помоги…»

Мы это сделали… мы сделали! – другие мысли, чужие, ему не принадлежавшие. – Теперь слишком поздно поворачивать обратно. Слишком поздно.

Первый шаг, – самые холодные, самые ужасные мысли. – Они за все заплатят, заплатят и заплатят…

Когда крышка приподнялась, изнутри вырвался свет, сине-фиолетовый с толикой дымного серого и темного пурпура, он метался в воздухе, жуткий, похожий на кровоподтек, пульсировал и разгорался. Крышка открылась окончательно, и ветер взвыл, словно в испуге, как будто его затошнило от сияния, исходившего из длинного черного ящика. Наконец стало понятно, что находилось внутри.

Джингизу, – прошептал голос в сознании Саймона. – Джингизу…



Это был меч. Он лежал внутри ящика, смертоносный, как гадюка; клинок мог быть черным, но парящее сияние оставляло пятна, подобные серому маслу в темной воде.

И оно пульсировало, билось, как сердце – сердце мировой скорби…

В сознании Саймона прозвучал зов, голос сколь ужасный, столь и прекрасный, чарующий, – его когти царапали кожу.

– Возьмите его, ваше величество! – настоятельно попросил Прайрат, и его голос почти заглушил рев ветра.

Околдованный и беспомощный, Саймон внезапно ощутил желание овладеть этим мечом. Но мог ли он? В нем пела сила, пела о могучих тронах, о восторге утоленных желаний.

Элиас сделал неуверенный шаг вперед. Один за другим его солдаты отступали назад, поворачивались и с рыданиями убегали в темноту, царившую между деревьями. Через несколько мгновений на вершине холма остались только Элиас, Прайрат и спрятавшийся Саймон, а также существа в черных одеяниях и меч. Элиас сделал еще один шаг и теперь стоял над ящиком. Глаза короля были широко раскрыты от страха; казалось, его раздирали сомнения, губы беспрестанно двигались. Невидимые пальцы ветра дергали его плащ, трава цеплялась за ноги.

– Вы должны взять меч! – повторил Прайрат, и Элиас посмотрел на него так, словно видел в первый раз. – Возьмите! – Слова Прайрата вели отчаянный танец в сознании Саймона, как крысы в горящем доме.

Король наклонился и протянул руку. Желание Саймона овладеть мечом внезапно обратилось в ужас, когда он ощутил дикую пустоту в темной песне меча.

Это неправильно! Неужели он не чувствует? Неправильно!

Когда рука Элиаса стала приближаться к мечу, вой ветра стих. Четыре фигуры в черных плащах с капюшонами стояли неподвижно перед фургоном; пятая, казалось, еще сильнее погрузилась в темноту. Тишина, опустившаяся на вершину холма, казалась осязаемой.

Элиас сжал рукоять и одним быстрым движением вытащил меч из гроба. И, когда он выставил его перед собой, страх внезапно исчез, и губы раздвинулись в широкой улыбке идиота. Он поднял клинок выше, голубое мерцание струилось вдоль клинка, высветив его очертания на фоне черного неба. Голос Элиаса стал высоким от удовольствия.

– Я… принимаю подарок мастера. И я… буду чтить наш договор. – Держа меч перед собой, он медленно опустился на одно колено. – Да здравствует Инелуки, Король Бурь!

Ветер взревел с новой силой. Саймон шарахнулся от ярко вспыхнувшего пламени костра, а четыре темных фигуры подняли руки и начали скандировать:

– Инелуки, ай! Инелуки, ай!

Нет! – Мысли Саймона смешались, – король… все потеряно! Беги, Джошуа!

Горе… горе для всей земли…

Пятое существо, сидевшее на фургоне, вдруг начало корчиться, его черное одеяние упало, и появились невероятные очертания, сотканные из огненно-алого света, трепетавшие, словно горящий парус. Жуткий, пожиравший сердце ужас исходил от него, а оно тем временем стало расти перед широко раскрытыми от страха глазами Саймона – лишенная тела, метавшаяся на ветру, беспрерывно увеличивавшаяся в размерах пустая оболочка вскоре уже возвышалась над всеми – существо из ревущего воздуха и сияющего пурпура.

Дьявол пришел! Горе, его имя горе!.. Король призвал Дьявола! Моргенес, Святой Усирис, спасите меня, спасите!

Саймон, уже не в силах ни о чем думать, бежал сквозь черную ночь, подальше от пурпурного существа и ликовавшего чего-то еще. Шум, который он поднял, скрыл рев ветра. Ветви рвали его руки, волосы и лицо, точно когти…

Ледяной коготь Севера… развалины Асу’а.

И когда он наконец упал и покатился по земле, его дух бежал от пережитого им ужаса, бежал прочь в еще более непроглядную темноту, и в последнее мгновение ему показалось, что он слышит, как под ним рыдают в своих земляных постелях камни.

Часть вторая

Саймон Странник

Глава 15

Встреча на постоялом дворе

♕

Первым делом, когда Саймон пытался проснуться, он услышал жужжание, тупое гудение около уха. Он приоткрыл один глаз и обнаружил, что смотрит на чудовище – темную расплывчатую массу извивавшихся ног и блестящих глаз. Отчаянно размахивая руками, он с испуганным криком сел, и шмель, который вполне невинно исследовал его нос, отлетел в сторону, шурша прозрачными крыльями, в поисках более безопасного насеста.

Саймон поднял руку, чтобы защитить глаза от света, ослепленный сиянием нового дня, поражаясь трепещущей ясности мира вокруг. Весеннее солнце, словно на императорской процессии, разбросало золото на покрытые травой холмы; всюду, куда он смотрел, пологие склоны заросли одуванчиками и ноготками на высоких стеблях. Между ними жужжали пчелы, перепархивая с одного цветка на другой, точно маленькие доктора, обнаружившие – к полному своему удивлению, – что все их пациенты поправились одновременно.

Саймон улегся на траву, сложив руки за головой. Он спал довольно долго, и яркое солнце находилось уже почти над ним. В его лучах волоски на руках Саймона стали похожи на расплавленную медь; кончики потрепанных башмаков казались такими далекими, что вполне могли быть горными пиками.

Внезапно его сонный разум пронзили воспоминания. Как он сюда попал? Что?…

Темное присутствие за плечом заставило Саймона быстро встать на колени; он повернулся и увидел не более чем в полулиге нависавшую громаду Систерборга, заросшего деревьями. Все детали были ошеломляюще четкими, резкий рисунок ровных граней, и, если бы не тревожные воспоминания, он чувствовал бы себя уютно и спокойно – безмятежный холм, тянувшийся вверх в окружении деревьев и окаймленный тенями ярко-зеленых листьев. Вдоль его вершины стояли Камни Гнева, расплывчатые серые точки на фоне голубого неба.

Яркий весенний день был испорчен туманом сна – что произошло прошлой ночью? Саймон бежал из замка, да, конечно – последние моменты, которые он провел с Моргенесом, остались навсегда выжженными в его сердце, – но потом? Какие кошмарные воспоминания… Бесконечные туннели. Элиас. Огонь и беловолосые демоны.

«Сны – идиот, плохие сны. Ужас, усталость и новый ужас. Я бежал ночью через кладбище, потом упал, заснул, и мне снились жуткие сны».

Но туннели и… черный гроб? Сердце у него все еще ныло, но возникло странное чувство онемения, будто к его ранам приложили лед. Все случившееся стало далеким, ускользавшим и лишенным смысла – темная тень страха и боли, которая улетит и рассеется точно дым, если он позволит, – по меньшей мере Саймон на это надеялся. Он отбросил прочь воспоминания, похоронив так глубоко, как только мог, и закрыл их в своем разуме, точно крышку коробки.

«Мне и без того хватает причин для тревоги…»

Яркое солнце Дня Бельтейна немного прогнало судороги в мышцах, но тело у него все еще болело… и он отчаянно хотел есть. Саймон с трудом поднялся на ноги, стряхнул траву с порванной и испачканной одежды и бросил взгляд на Систерборг. Тлеют ли еще между камнями остатки огромного костра? Или страшные события предыдущего дня подтолкнули его к безумию? Гора стояла, равнодушная и спокойная; Саймон не хотел знать, какие тайны скрыты под завесой деревьев или прячутся внутри круга камней. У него и так оставалось множество пустот, которые требовалось заполнить.

Повернувшись спиной к Систерборгу, он посмотрел мимо холмов на громаду леса. Глядя на огромные пространства открытой земли, он ощутил глубокую печаль и жалость к себе. Как же он одинок! У него отняли все, оставив без дома и друзей. В гневе Саймон хлопнул в ладоши и почувствовал острую боль. Потом! Он поплачет потом, сейчас он должен быть мужчиной. Но как же это несправедливо!

Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов и снова посмотрел на далекий лес. Он знал, что где-то рядом с тонкой линией тени проходит Старая лесная дорога, которая тянется на мили вдоль южного периметра Альдхорта, иногда на расстоянии, порой приближаясь вплотную к старым деревьям, будто ребенок, решивший подразнить взрослых. В других местах она ныряла под полог леса и вилась между деревьями и по освещенным солнцем полянам. А в лесной тени пряталось несколько небольших поселений и придорожных постоялых дворов.

«Быть может, я смогу найти там какую-то работу – и даже получу еду. Я голоден, как медведь… только что проснувшийся медведь, если уж на то пошло. Я ужасно хочу есть! Я не ел с тех пор… с тех пор…»

Саймон сильно прикусил губу. Ему оставалось лишь идти вперед.



Прикосновение солнца казалось Саймону настоящим благословением. По мере того как оно согревало измученное тело, ему удалось пробиться сквозь его спутанные мысли. В каком-то смысле Саймон чувствовал себя новорожденным, как жеребенок, которого показал ему Шем прошлой весной, – дрожащие ноги и любопытство. Однако новая странность мира совсем не была невинной; нечто необъяснимое и тайное пряталось за ярким, раскинувшимся перед ним гобеленом; слишком кричащие цвета, слишком сладкие запахи и звуки.

Вскоре неприятные ощущения за поясом штанов напомнили ему о манускрипте Моргенеса, но после того как он несколько сотен шагов пытался нести стопку пергаментов в потных руках, Саймон сдался и засунул их обратно. Старик попросил их спасти, и он выполнит его просьбу. Он засунул под пергаменты рубашку, чтобы они меньше натирали кожу.

Когда Саймон устал искать удобные места, чтобы переходить небольшие ручьи, которые текли по лугам, он снял башмаки. Запах травы и влажный воздух поздней весны, пусть и не самые лучшие признаки, помогли ему перестать думать о черных местах, средоточиях боли; а еще ему нравилось ощущение сырой земли под босыми ногами.

Довольно скоро он вышел на Старую лесную дорогу, широкую и грязную, с колеями, оставшимися от телег и наполненными водой, но не пошел по ней, а свернул на запад и зашагал по тропинке, идущей по траве вдоль высокой обочины. Внизу беззащитные белые асфодели и голубые левкои росли между следами колес, словно путники, застывшие от удивления в тот момент, когда они переходили с одной стороны дороги на другую. В лужах отражалось голубое полуденное небо, и казалось, будто земля усеяна блестящим стеклом.

В фарлонге от дороги бесконечным строем стояли деревья Альдхорта, словно армия солдат, заснувших прямо на ногах. Между некоторыми стволами клубилась такая глубокая мгла, что Саймону казалось, будто там находятся порталы, ведущие в земные недра. В других местах он видел хижины лесорубов, и их прямые углы заметно выделялись на фоне изящных линий леса.

Саймон шел и смотрел на бесконечное лесное крыльцо, пока не налетел на ягодный кустарник, больно оцарапав обе ноги. Как только он понял, что послужило преградой, он остановился и выругался. По большей части ягоды оказались зелеными, но нашлось и немало созревших, и очень скоро его щеки и подбородок были испачканы ягодным соком, и он еще несколько минут с удовольствием их жевал. Впрочем, ягоды еще не обрели сладости, но оказались первым обнаруженным им за долгое время позитивным моментом в устройстве мира. Закончив трапезу, Саймон вытер руки об испорченную рубашку.

Когда дорога за компанию с Саймоном стала подниматься вверх, наконец появились следы обитания человека. Тут и там на юге из высокой травы торчали грубые скелеты сломанных деревянных оград, а вдалеке, за пострадавшими от погоды заборами, в медленном ритме двигались люди, занимавшиеся посадкой весенних семян. Неподалеку от них другие шли вдоль борозды и вырывали сорняки, чтобы спасти хоть что-то на случай плохого урожая. Ну а молодые парни забрались на крыши, переворачивали солому, взбивали ее длинными палками и снимали мох, выросший за время дождей авриля. Саймон почувствовал почти непреодолимое желание пойти прямо через поля к фермам, где царили покой и порядок. Кто-то обязательно даст ему работу, возьмет к себе… накормит.

«Какой же я все-таки глупец, – подумал он. – Почему бы мне просто не вернуться во Внутренний двор замка и, встав посередине, громким криком не сообщить о себе?!»

Деревенские жители всегда с подозрением относятся к чужакам – в особенности сейчас, когда постоянно ходят слухи о разбойниках и разной нечисти, приходившей с севера. Саймон не сомневался, что его наверняка ищут эркингарды. А на такой изолированной ферме обязательно вспомнят рыжего парня, который недавно проходил мимо. К тому же он и сам не спешил вступать в разговоры с незнакомцами – учитывая, как близко находился Хейхолт. Быть может, лучше остановиться на одном из постоялых дворов, что расположились вдоль границы таинственного леса – если кто-то согласится взять его к себе.

«Я ведь кое-что знаю о работе на кухне, не так ли? И кто-нибудь захочет меня нанять… разве не так?»

Поднявшись на вершину холма, Саймон оказался на пересечении дороги и полосы скошенной травы, а рядом заметил след колес фургона, выходивший из леса на юг и затерявшийся среди полей; возможно, дорога дровосека, по которой он вывозит древесину на фермы к западу от Эрчестера. Что-то нескладное стояло на перекрестке двух дорог, на Саймона вдруг накатил страх, и лишь через несколько мгновений он понял, что предмет слишком высок, чтобы быть человеком, который его поджидал. Он догадался, что это пугало – придорожное святилище Элизии, Божьей Матери, – перекрестки всегда считались странными местами, и простой народ часто устанавливал на них святые реликвии, чтобы отогнать призраков.

Когда он шел к перекрестку, Саймон решил, что это действительно пугало, которое болталось на дереве или шесте, и его тихонько раскачивал ветер. Но, подойдя ближе, он понял, что ошибся, и уже не сомневался, что перед ним грубо сколоченная виселица, на которой висит человек.

Он подошел к перекрестку. Ветер стих, и тонкая дорожная пыль окружила его коричневым облаком. Саймон остановился, беспомощно глядя по сторонам. Пыль осела, потом снова пришла в движение и закружилась над землей.

Ноги мертвеца, голые и почерневшие, болтались на высоте плеча Саймона. Голова свешивалась набок, как у щенка, которого подняли за загривок; птицы сильно поработали над его глазами и лицом. На груди висела разбитая дощечка со словами «Е НА КОРОЛЕВСКИЕ ЗЕМЛИ»; на дороге под виселицей валялся отбитый кусок. На нем было написано: «НЕЗАКОННОЕ ВТОРЖЕНИ».