– Если вы действительно… добрые эйдониты и вами движет милосердие, тогда я прошу у вас прощения. – Голос монаха прозвучал смущенно, как будто он не привык приносить извинения. – Я брат Хенфиск. А волк… – Он отвернулся. – Этот волк с вами?

– Она с нами, – строго сказал Бинабик, прежде чем Саймон успел ответить. – Очень плохо, что она тебя напугала, риммер, но ты наверняка заметил, что она не причинила тебе вреда.

Хенфиск не стал отвечать Бинабику.

– Я оставил своих подопечных слишком надолго, – сообщил он Саймону. – Мне нужно к ним вернуться.

– Мы пойдем с тобой, – сказал Саймон. – Возможно, Бинабик сумеет им помочь. Он прекрасно разбирается в травах и тому подобных вещах.

Риммер на мгновение приподнял брови, и глаза у него выпучились еще сильнее.

– Это добрая мысль, мальчик, – с горькой улыбкой ответил он. – Но боюсь, что брату Лангриану и брату Дохаису уже не помогут… травяные припарки.

Он развернулся на пятках и не слишком уверенно направился в глубь леса.

– Подожди! – крикнул ему вслед Саймон. – Что произошло в аббатстве?

– Я не знаю, – не оборачиваясь, ответил Хенфиск. – Меня там не было.

Саймон посмотрел на Бинабика, рассчитывая на помощь, но тролль не сдвинулся с места, чтобы последовать за хромавшим монахом, и вместо этого крикнул ему вслед:

– Кстати, брат Хэнгфиш!

Монах в ярости повернулся:

– Меня зовут Хенфиск, тролль!

Саймон отметил, как быстро краска залила его лицо.

– Я всего лишь сделал перевод для моего друга. – Бинабик ухмыльнулся, продемонстрировав монаху желтые зубы. – Он не говорит на языке Риммерсгарда. Ты сказал, будто не знаешь, что произошло в аббатстве. А где ты был, когда твоих братьев так жестоко убивали?

Монах уже собрался ответить что-то злобное, но вместо этого потянулся к амулету, изображавшему Дерево, и сжал его в руке.

– Идите со мной, и вы увидите. У меня нет секретов от тебя, тролль, и от моего Бога. – И он пошел прочь.

– Зачем ты его разозлил, Бинабик? – прошептал Саймон. – Разве здесь уже и без того не произошло достаточно плохого?

Он продолжает задавать вопросы, но я не знаю, что отвечать. Мне особенно нечего сообщить констеблю Кейну. Может, Карл все-таки был прав? Похоже, мы действительно понапрасну тратим время.

Глаза Бинабика превратились в щелочки, однако он не перестал ухмыляться.

Под конец полицейский интересуется:

– Возможно, я недостаточно добр к нему, Саймон, но ты его слушал. И не обратил внимания на глаза. Не позволяй священному одеянию тебя обмануть. Мы, кануки, слишком много раз просыпались по ночам и видели, как на нас смотрят глаза, как у этого Хенфиска, а их обладатели держат в руках факелы и топоры. Ваш Усирис Эйдон не сумел прогнать ненависть из его сердца северянина.

— Вы в последнее время ни с кем не ссорились? Проблемы с коллегами по работе, ссоры с членами семьи?

Он щелкнул языком, подзывая Кантаку, и зашагал за священником, который, расправив спину, шел впереди.

— Нет. Работаю я одна, а из близких родственников у меня только мать и несколько дядюшек, которых я почти не вижу.

– Ты только послушай себя! – сказал Саймон, глядя в глаза Бинабика. – Тебя тоже переполняет ненависть.

— А как насчет мистера Паттерсона?

– Ха! – Тролль помахал пальцем перед собственным лицом, лишившимся всякого выражения. – Но я не заявляю, что верю в вашего – прости мне мои слова – висящего вверх ногами Бога Милосердия.

Саймон сделал вдох, собираясь ему ответить, но решил промолчать.

— Он специалист по планированию, и, насколько я понимаю, его коллеги — вполне безобидные государственные служащие. Даже представить себе не могу, что они в этом как-то замешаны.



— А его семья?

Брат Хенфиск взглянул на них всего один раз, проверяя, идут ли они за ним. Он довольно долго молчал, свет, который просачивался сквозь листья деревьев, быстро гас, и вскоре угловатая фигура в черной рясе превратилась в двигавшуюся перед ними тень. Саймон вздрогнул, когда монах повернулся и сказал:

– Сюда.

— Его родители живут в Уэльсе, а сестра где-то в Лондоне. По-моему, они мало общаются.

Он провел их вокруг большего поваленного дерева с торчавшими во все стороны корнями, больше всего напоминавшими громадную метлу – которая вполне могла разбудить в воображении образ Рейчел Драконихи и героические, легендарные подвиги на ниве подметания полов.

Диковинные мысли о Рейчел в сочетании с событиями этого дня вызвали у Саймона такую тоску по дому, что он споткнулся и схватился рукой за шершавый ствол упавшего дерева. Хенфиск стоял на коленях и бросал ветки в маленький костер, разведенный в неглубокой ямке. По обе стороны от него под прикрытием поваленного дерева лежали двое мужчин.

Констебль Кейн захлопывает блокнот и убирает его в карман.

– Это Лангриан, – сказал брат Хенфиск, показав на того, что находился справа, его лицо частично скрывала окровавленная повязка, сделанная из мешковины. – Он был единственным живым в аббатстве, когда я вернулся. Думаю, Эйдон скоро заберет его к себе.

— Что ж, думаю, на этом пока все. Взгляну еще на машину.

Даже в свете увядающего дня Саймон видел, что кожа Лангриана, те участки, что остались открытыми, была невероятно бледной и какой-то восковой. Хенфиск бросил в костер еще одну ветку, когда Бинабик, не встречаясь глазами с риммером, опустился на колени рядом с раненым монахом и принялся мягко обследовать его руками.

— Спасибо. А что будет дальше?

– А это Дохаис, – сказал Хенфиск, показав на второго мужчину, который лежал так же неподвижно, как и Лангриан, только на его теле не было заметных ран. – Это его я отправился искать, когда он не вернулся после бдения. Я принес Дохаиса назад… – в голосе Хенфиска появились нотки гордости, приправленной горечью. – Когда я вернулся… я обнаружил, что все мертвы. – Он сотворил знак Дерева. – Все, кроме Лангриана.

— Если честно, зацепиться особо не за что. Может, это проделки шпаны, а может, кто-то из соседей. Вижу, с парковкой у вас тут напряженно, так что эту версию исключать не стоит.

Саймон подошел поближе к брату Дохаису, худому, молодому мужчине с длинным носом и синей щетиной эрнистирийца на подбородке.

— Неужели это соседи?

– Что с ним произошло? Что не так?

— Возможно. Это единственный очевидный мотив. Я загляну к ним, оценю реакцию. Сделаю все возможное, мисс Бакстер.

– Я не знаю, мальчик, – ответил Хенфиск. – Он безумен. Подцепил какую-то мозговую болезнь.

И он снова занялся поисками веток для костра.

Я пожимаю ему руку и провожаю до двери.

Саймон мгновение смотрел на Дохаиса, но успел заметить, что тот тяжело дышит, а прозрачные веки слегка подрагивают. Когда он повернулся, чтобы взглянуть на Бинабика, который осторожно разматывал повязку на голове Лангриана, из черного одеяния вдруг появилась рука, стремительно, точно атакующая змея, и вцепилась жуткой, мертвой хваткой в рубашку Саймона.

Вообще-то, подозревать соседей мне и в голову не приходило. Особой дружбы у нас нет, но они всегда казались вполне мирными. Поверить не могу, что кто-то из них вышел на тропу войны из-за парковочного места. Однако мысль неприятная. Может, я чересчур надумываю, но хочется, чтобы Карл сейчас был рядом.

Дохаис, который так и не открыл глаз, напрягся и выгнул спину, и его тело поднялось над землей. Его голова была откинута назад и металась из стороны в сторону.

Я снова звоню ему и снова слышу автоответчик. Что ж, оставляю еще одно сообщение:

– Бинабик! – в ужасе заорал Саймон. – Он… он…

– Аааааа! – голос, который вырвался из горла Дохаиса, был хриплым и полным боли. – Черный фургон! Видишь, едет за мной! – Он снова принялся метаться, точно выброшенная на берег рыба, а его слова вдруг пробудили у Саймона жуткие воспоминания.

— Это опять я. Не бойся, я уже отошла. Перезвони мне, пожалуйста.

Вершина холма… Я что-то помню… скрип черных колес… о Моргенес, что я здесь делаю?!

Тишина в доме стоит какая-то зловещая. И откуда взялось это щемящее чувство тревоги?

В следующее мгновение на глазах у потрясенных Бинабика и Хенфиска, находившихся по другую сторону костра, Дохаис потянул Саймона на себя так, что его лицо теперь почти касалось перекошенного от страха лица эрнистирийца.

Я наливаю себе бокал вина и делаю еще один звонок:

– Они собираются меня забрать, – прошипел монах, – назад… в то… в то ужасное место!

— Мама, это я.

И тут он открыл глаза, еще больше испугав Саймона, и невидяще уставился на юношу, лицо которого находилось на расстоянии ладони. Саймон никак не мог высвободиться из железной хватки монаха, хотя Бинабик уже был рядом и пытался оттащить его в сторону.

— Привет, милая.

– Ты знаешь! – выкрикнул Дохаис. – Ты знаешь, кто это. Ты отмечен! Отмечен, как я! Я видел их, когда они проходили мимо, – Белых Лис, видел. Они были в моем сне! Белые Лисы! Им приказал их господин, они должны превратить наши сердца в лед и увезти души в своем черном фургоне!

— Как насчет просто поболтать?

И тут Саймон, задыхавшийся, в слезах, наконец освободился из железной хватки Дохаиса. Бинабик и Хенфиск крепко держали метавшегося на земле монаха, пока тот не успокоился, в лесу снова установилась тишина, которая окутала крошечный костер, а ночь обняла умирающую звезду.

— С удовольствием, но, может, я перезвоню тебе минут через двадцать? Я сейчас ужинаю.

Я говорю, что перезвоню сама, и иду в душ, предварительно убедившись, что обе входные двери заперты.

Через пятнадцать минут, уже облаченная в треники и кенгуруху Карла, возвращаюсь на кухню к бокалу вина. Сажусь за стол и снова набираю маму.

Глава 20

Она отвечает практически мгновенно.

Тень колеса

— Мам, это я опять.

♕

Он стоял на открытой равнине в самом центре огромной чаши, заросшей травой, вертикальное пятнышко бледной жизни посреди бескрайнего буйства зелени. Саймон еще никогда не чувствовал себя таким уязвимым, настолько обнаженным под небесным сводом. Поля тянулись вверх по склонам и уходили куда-то вдаль; из-за окружавшего его со всех сторон горизонта казалось, будто в мире существуют только трава и тусклое, серое небо.

— Как ты, дорогая? И как твой милый женишок?

Через мгновение, которое могло быть секундой или годами в безликой, неподвижной, лишенной времени реальности, горизонт слегка расступился, и с натужным скрипом военного корабля, сражающегося с ветром, на самой границе поля зрения Саймона появилось темное пятно, начало расти, стало невозможно высоким, и его тень упала на Саймона, стоявшего посреди долины, – ее появление было таким неожиданным, что ему показалось, будто она грохочет, наступая, издает глухое, раскатистое гудение, проникавшее до самых костей.

Мать буквально боготворит Карла. Они и вправду очень схожи характерами, хотя мама все-таки понаивнее, да и к мотоциклам равнодушна.

Огромное нечто довольно долго висело на границе долины, четко вырисовываясь на фоне неба, и Саймон вдруг понял, что это колесо, громадное и черное, высокое, как башня. Окруженный сумерками его тени Саймон мог лишь смотреть, раскрыв от удивления рот, как оно начало мучительно медленно поворачиваться и покатило вниз по длинному зеленому склону, разбрасывая во все стороны комья земли. Саймон стоял, замерев у него на пути, а оно приближалось так же неумолимо, как жернова самого Ада.

И вот гигантское колесо уже совсем рядом с Саймоном, обод ближе всего, черные ступицы устремлены в небо, комья почвы и трава летят во все стороны. Земля под ногами Саймона наклонилась вперед под огромным весом колеса, он споткнулся, а когда восстановил равновесие, его настиг черный обод. Он смотрел на него, от ужаса потеряв дар речи, и вдруг у него перед глазами пронеслась серая тень с пульсирующей сердцевиной… воробей, который держал в когтях какой-то сверкающий предмет, на бешеной скорости промчался мимо. Саймон поднял взгляд, пытаясь за ним проследить, и в этот момент, как будто маленькая птичка каким-то образом коснулась его сердца, бросился за ней, спасаясь от жуткого колеса…

— Мы оба в полном порядке, спасибо. Карл в командировке.

Но в тот момент, когда он нырнул в сторону и широкий, точно стена, обод ударил в землю, обжигающе холодный гвоздь, торчавший из внешнего края, зацепился за штанину Саймона. Воробей, всего лишь в нескольких дюймах от него, взмахнул крыльями, по спирали начал подниматься в небо, серое пятно на фоне серого неба, подобно крошечному мотыльку, и его сверкающая ноша исчезла вместе с ним в темноте.

Ты отмечен.

Думаю рассказать ей о происшествии с машиной, однако решаю, что не стоит ее лишний раз волновать.

Колесо подхватило Саймона, повалило на землю, стало трясти, словно гончая, собирающаяся перекусить шею крысе. Затем оно покатилось дальше, подняв Саймона высоко в воздух. Повиснув на нем, он взлетел к небу, а земля раскачивалась и кренилась у него под головой, точно пульсирующее зеленое море. Ветер, который поднялся вокруг колеса, налетел на Саймона, когда он по кругу приближался к верхней точке, кровь шумела у него в ушах. Цепляясь руками за траву и землю, налипшие на широкий обод, Саймон с трудом выпрямился и оседлал колесо, как будто сидел на спине громадного существа, постепенно уносясь все выше к небу.

— А у тебя как дела?

Потом он оказался на самом верху и мгновение сидел на вершине мира. За границей долины он видел раскинувшиеся поля Светлого Арда, солнечный свет, который пробился с мрачного неба, он касался бастионов замка и сияющего, невероятно красивого шпиля, единственного, спорившего своими размерами с черным колесом. Саймон заморгал, увидев кое-что знакомое вдалеке, но прежде чем сумел как следует его разглядеть, колесо покатило дальше, столкнуло его с вершины и быстро потащило к расположенной внизу земле.

Он принялся сражаться с гвоздем, порвал штанину, чтобы высвободиться, но как-то так получилось, что он и гвоздь стали единым целым, и он не сумел с ним справиться. Саймон и девственно-зеленая земля мчались навстречу друг другу с таким ужасающим грохотом, будто над долиной зазвучали трубы Судного дня. Он сильно ударился, когда они встретились, и ветер, и свет, и музыка стихли, точно кто-то задул пламя свечи.

— Ах, да ничего интересного, все как обычно.



Саймона окружала темнота, он находился глубоко под землей, которая расступалась перед ним, словно вода. Вокруг звучали голоса, медленные, неуверенные, из ртов, заполненных удушающими комьями грязи.

Маме уже под семьдесят, но она до сих пор ведет весьма активную, или, точнее, сумбурную общественную жизнь. Вечно берется за новые хобби, чтобы всего лишь через несколько месяцев их забросить. Только в этом году она записывалась в местном колледже на десяток разных курсов, от йоги до плетения корзин.

Кто входит в наш дом?

Кто идет, чтобы нарушить наш сон, наш долгий сон?

— Поступила на какие-нибудь новые курсы?

Они украдут у нас, воры заберут наш покой и темные постели. Они снова вытащат нас наверх через Сверкающие ворота…

— Раз уж ты упомянула, подумываю вот, не обратиться ли в веганство.



Саймон слышал горестные голоса и чувствовал, как его хватают руки, холодные и высохшие, точно кость, или влажные и мягкие, как ветви, пробивающиеся из земли, к нему тянулись извивавшиеся пальцы, которые пытались его поймать и прижать к пустой груди… но они не могли его остановить. Колесо катилось, катилось и все больше толкало его вниз, дальше и дальше, пока голоса у него за спиной не стихли, и тогда он заскользил по ледяной, безмолвной темноте.

— Хм, по-моему, мама, это вовсе не хобби.

Мрак…

Где ты, мальчик? Тебе снится сон? Я почти могу к тебе прикоснуться. Это был голос Прайрата, и Саймон почувствовал тяжелый вес напитанных злобой мыслей алхимика. Теперь я знаю, кто ты такой, – ты мальчишка Моргенеса, поваренок, который лезет не в свои дела. Ты видел вещи, которые не должен видеть, поваренок, ты вмешался в вещи, которые выше твоего понимания. Ты слишком много знаешь. Я обязательно тебя найду.

— Не хобби, согласна, но курсы по веганской кухне ведет весьма симпатичный паренек.

Где ты?

Мрак сгустился еще сильнее, тень под тенью колеса, и глубоко в темноте вспыхнули два красных огня, глаза, которые смотрели на него из жуткого черепа, наполненного пламенем.

— Не собираешься сдаваться, да?

Нет, смертный, – произнес голос, и в голове у Саймона возник звук, наполненный пеплом и землей и безмолвным, необъяснимым концом всего сущего. Нет, он не для тебя. Глаза вспыхнули любопытством и ликованием. Мы его заберем, священник.

Саймон почувствовал, как хватка Прайрата ослабевает, а его сила отступает перед чем-то невероятно темным.

— Даже в моем возрасте, милочка, у женщины все равно остаются определенные потребности.

Добро пожаловать, – услышал Саймон. – В дом Короля Бурь, здесь, за Самыми темными воротами…

Как… тебя… зовут?

— Фу, мама! Знать ничего не желаю!

На Саймона посмотрели глаза, подобные рассыпающимся углям, пустота за ними обжигала немыслимым ледяным холодом и одновременно жаром, который был сильнее, чем у огня… а мрак темнее самой черной тени…

Нет! – Саймону показалось, что он закричал, но его рот тоже был забит землей. – Я тебе не скажу!

Может быть, мы дадим тебе имя… у тебя оно должно быть, маленькая муха, крошечная пылинка… чтобы мы узнали тебя при встрече… ты должен быть помечен…

В действительности потребности матери коренятся гораздо глубже. Как мне видится, все последние двадцать девять лет она отчаянно ищет замену любви всей своей жизни — моему отцу. Трудно представить людей более несхожих, однако их отношения лишь подтверждали теорию, что противоположности притягиваются. Мама всегда была — да и до сих пор остается — малость малахольной. Не умеет скрывать свои чувства и, на свою беду, излишне доверяет людям. Зато отец отличался твердостью и прагматизмом, все в жизни воспринимал с настороженностью.

Нет! – Он попытался высвободиться, но вес тысячелетней земли и камня давили на него. – Я не хочу никакого имени! Не хочу имени! Не хочу…

– …не хочу получить имя от тебя!

К счастью, я пошла больше в отца, чем в мать. Я очень люблю маму, однако мыслительные процессы у нее в голове порой приводят меня в замешательство.

Когда его последний крик эхом прокатился между деревьями, он увидел склонившегося над ним Бинабика, на лице которого застыло беспокойство. Слабый свет утреннего солнца, не имевший источника и направления, проливался на поляну.

После гибели супруга мужчин в ее жизни не появлялось лет пять. Затем, еще в моем подростковом возрасте, потянулась череда чудаковатых, совершенно неподобающих ухажеров. Однако ни один из них не отвечал заданным отцом стандартам. Наконец, в начале 2010-го, у мамы начался бурный роман со Стэнли Гудьиром, и пять месяцев спустя они поженились.

– Мало того, что мне приходится возиться с безумцем и монахом на пороге смерти, – заявил Бинабик, когда Саймон сел, – так еще ты кричишь во сне.

Ничего хорошего из этого не вышло.

Он хотел пошутить, но утро выдалось слишком холодным и тусклым, чтобы его попытка удалась. Саймона отчаянно трясло.

Наивностью и мечтательностью Стэнли ничуть не уступал матери. Они решили продать мамин дом и купить паб.

– О Бинабик, я… – Он почувствовал, как неуверенная, болезненная улыбка появилась у него на лице уже только из-за того, что было светло и он не находился под землей. – Мне приснился жуткий, кошмарный сон.

– И неудивительно, – заметил тролль и сжал плечо Саймона. – Вчерашний день был ужасным и вполне мог стать причиной неспокойного сна. – Маленький тролль выпрямился. – Если хочешь, поищи какую-нибудь еду в моем мешке, а я займусь монахами.

Я и по сей день дивлюсь, как при всей их неорганизованности им удалось продержаться целых четыре года. Но в конце концов явились судебные приставы и конфисковали пивную за долги. Стэнли полностью разорился, матери же удалось избежать подобной участи благодаря оставшимся от отца деньгам, что она в свое время отложила на черный день, да и позабыла. Как это типично для отца: даже спустя много лет после смерти явиться рыцарем в сияющих доспехах.

Он указал на темные тени у дальней стороны костра. Тот, что лежал ближе, был завернут в темно-зеленый плащ, и Саймон решил, что это Лангриан.

Теперь мама проживает в муниципальной квартире с одной спальней и до сих пор ищет мужчину, хоть сколько-то походящего на отца. Сама не пойму, то ли я восхищаюсь ее оптимизмом, то ли сочувствую безнадежности ее поисков.

– А где… – Саймону удалось вспомнить имя только через несколько секунд… – Хенфиск?

Мы болтаем почти час, пока у меня не начинает урчать в животе.

У него отчаянно болела голова, а челюсть пульсировала так, будто он разгрызал зубами орехи.

– Неприятный риммер, который, справедливости ради следует отметить, все-таки отдал свой плащ, чтобы согреть Лангриана, отправился на развалины своего дома, чтобы поискать там еду и прочие полезные вещи. Я должен вернуться к моим подопечным, Саймон, если ты чувствуешь себя лучше.

– Да, конечно. Как они?

— Ладно, мама, кажется, мне пора перекусить.

– Должен с удовлетворением отметить, что Лангриану намного лучше. – Бинабик с довольным видом кивнул. – Он уже довольно долго спит совершенно спокойно, чего нельзя сказать про тебя, верно? – Тролль улыбнулся. – К сожалению, я не могу помочь брату Дохаису, но он не болен, если не считать пугающих мыслей, которые его посещают. Ему я тоже дал кое-что, чтобы он смог уснуть. А теперь извини, мне нужно проверить повязки брата Лангриана.

— Да, милая, давай уж закругляться. Поцелуй Карла за меня.

Бинабик встал и обошел костер, перешагнув через Кантаку, которая спала рядом с теплыми камнями и спину которой Саймон принял за большой валун.

— Непременно. Постараюсь заглянуть к тебе на выходных.

Ветерок тихонько перебирал листья дуба у Саймона над головой, когда он принялся изучать содержимое сумки Бинабика и вытащил маленький мешочек, решив, что там вполне может находиться завтрак, но прежде, чем его открыл, услышал тихое позвякивание и понял, что там лежат странные кости, которые он видел раньше. Дальнейшие поиски привели к тому, что он обнаружил кусок копченого высушенного мяса, завернутый в грубую тряпицу, но, развернув ее, вдруг понял, что сейчас меньше всего на свете ему хочется отправлять еду в свой несчастный желудок.

– У нас есть вода, Бинабик? Где твой мех?

— Ах, вот это было бы славно!

– Есть кое-что получше, – крикнул тролль, сидевший на корточках около брата Лангриана. – Тут совсем близко ручей, вон там. – Он махнул рукой, наклонился и бросил Саймону мех. – Наполни его, и ты мне очень поможешь.

— Целую, мам.

Саймон поднял мех и тут увидел два своих свертка, лежавших рядом. Повинуясь импульсу, он взял завернутый в тряпицу манускрипт и прихватил его с собой, когда направился к ручью.

Ручей лениво нес свои воды, на берегу было полно упавших веток и листьев, и Саймону пришлось его немного расчистить, прежде чем он смог наклониться и набрать в ладони воды, чтобы вымыть лицо. Он старательно тер кожу пальцами, ему казалось, что дым и кровь разрушенного аббатства впитались в каждую пору и морщинку. Потом он от души напился и наполнил мех Бинабика.

— И я тебя тоже. Пока!

Усевшись на берегу, Саймон мысленно вернулся к своему сну, висевшему в его сознании, точно сырой туман, с того самого мгновения, как он проснулся. Безумные слова брата Дохаиса, те, что он выкрикивал накануне вечером, и ночной кошмар наполнили его сердце жуткими тенями, но дневной свет даже сейчас продолжал прогонять их прочь, точно беспокойных призраков, и в душе у Саймона остался лишь след пережитого страха. Он помнил только надвигавшееся на него огромное черное колесо, все другое исчезло, превратилось в темные, пустые места, двери забвения, которые он не мог открыть.

По завершении разговора я делаю себе бутерброд, который поглощаю за чтением журнала под звуки радио. Минуты растягиваются в час, а Карл так и не перезванивает. Звоню ему сама, но вновь отвечает автоответчик.

И все же он знал, что оказался втянутым в нечто более серьезное, чем противостояние королевских сыновей, – даже страшнее, чем смерть доброго старика Моргенеса или убийство двух десятков монахов.

Все происходящее – лишь небольшое завихрение в могучем, глубоком потоке – точнее, мелкие детали, раздавленные равнодушным колесом. Он не понимал, что это значит, и чем больше думал, тем более ускользающими становились мысли. Он знал только одно: он попал в огромную тень колеса и, если хочет остаться в живых, должен быть готов к его жутким оборотам.

На смену раздражению приходит беспокойство. Какого черта Карл не звонит?



Удобно устроившись на берегу под писк насекомых, наполнявший воздух над ручьем, Саймон взял написанный Моргенесом рассказ о жизни Престера Джона и принялся перебирать листы. Он уже довольно давно не брал манускрипт в руки, виной тому были длинные переходы и усталость, из-за которой он засыпал, как только они разбивали лагерь. Он разделил несколько слипшихся страниц, выхватывая глазами абзац тут, несколько слов там, не особо обращая внимания на смысл и погрузившись в добрые воспоминания о друге. Глядя на аккуратные строчки, он видел тонкие руки с голубыми венами, ловкие и умелые, подобные птицам, строящим гнездо.

В конце концов я отправляюсь в спальню и, немного почитав, проваливаюсь в беспокойный сон.

Неожиданно один абзац на странице, шедшей после примитивной, нарисованной от руки карты, которую доктор назвал «Поле боя у Нирулага», привлек его внимание. Сама картинка не представляла большого интереса, поскольку доктор не счел нужным пометить именами армии или обозначить названия достопримечательностей, даже не включил пояснительные подписи. Но следовавший за картой текст сразу бросился Саймону в глаза, став чем-то вроде ответа на мысли, терзавшие его с тех пор, как накануне они обнаружили сожженное аббатство.

Ни в Войне, ни Жестокой смерти, – написал Моргенес, – нет ничего возвышенного, однако они, точно свеча, снова и снова манят Человечество, и его представители так же радостно, как мотыльки к огню, к ним стремятся. Тот, кто побывал на поле сражения, кто не ослеплен популярными концепциями, непременно подтвердит, что на этих полях Люди создали Ад на Земле, движимые исключительно нетерпением, вместо того чтобы дождаться настоящего – если то, что нам говорят священники, правда, – куда большинство из нас в конце концов попадет.

И тем не менее именно поле битвы определяет то, о чем Бог забыл – случайно или намеренно, откуда это знать смертному? – порядок и устройство мира, в котором мы живем. Таким образом, война является судьей Божественной воли, а Жестокая смерть – Его законом.

5



Саймон улыбнулся и выпил воды. Он прекрасно помнил привычку Моргенеса сравнивать разные вещи, как, например, людей с жуками или Смерть с морщинистым священником-архивариусом. Обычно его идеи оказывались слишком сложными для Саймона, но иногда, если он достаточно напрягался и ему удавалось следовать за поворотами и зигзагами размышлений старика, неожиданно начинал его понимать, как будто кто-то раздвинул занавески на окне, за которым светит солнце.

В семь тридцать заходится будильник на телефоне.



Я хватаю его и сразу же проверяю сообщения. Ничего.

Джон Пресбитер, – написал доктор, – вне всякого сомнения, являлся одним из величайших воинов своего времени и без этого никогда не возвысился бы до своего главного, королевского положения. Однако не подвиги на поле боя сделали его выдающимся королем; скорее причина заключалась в том, что он использовал инструменты власти, которые дала ему в руки война, – умение управлять государством и пример простым людям.

Меня попеременно терзают раздражение и беспокойство. А вдруг Карл потерял свой телефон? Или оставил в конторе. Да, это для него вполне типично, так что, пожалуй, пока не стоит начинать сходить с ума.

На самом деле его величайшая сила на полях сражений стала худшим его недостатком в роли Верховного короля. В разгар сражения он был бесстрашным, громко смеявшимся убийцей, человеком, аккуратно и весело отнимавшим жизни у тех, кто выступал против него. В этом он напоминал барона Утаниата, который, радостно хохоча, выпускал оперенную стрелу в оленя-самца.

Зато можно спокойно позавтракать на чистой кухне.

В качестве короля иногда он был склонен быстро и необдуманно действовать и по этой причине чуть не потерпел поражение в сражении в долине Элвритсхолла и лишился расположения покоренных им риммеров.

Поскольку новых шин пока нет, я настраиваюсь на пешую прогулку на работу. Такси для меня слишком разорительно.



Выйдя из дома, сразу направляюсь к машине — убедиться, что за день ее не изувечили еще больше. К счастью, ничего не случилось. Жаль только, что шины не залатались сами собой.

Саймон хмурился, читая абзац. Он чувствовал, что солнце повисло между деревьями и припекает ему шею, и понимал, что действительно должен отнести мех с водой Бинабику… но он так давно не сидел просто так, в одиночестве, к тому же его удивило и вызвало любопытство то, что Моргенес плохо отзывался о золотом, неукротимом Престере Джоне, человеке, который был героем стольких песен и историй, что только имя Усириса Эйдона в их мире знали лучше, а это говорит о многом.

С утра прохладно, и ветер пронизывает насквозь. Я поднимаю воротник и поглубже засовываю руки в карманы. С завистью поглядываю на проезжающих мимо в своих уютных машинках водителей. Жару я не люблю, верно, но и отмораживать сиськи — никакого удовольствия.



Подхожу к магазину и начинаю нервно рыться в сумочке в поисках ключей, ведь если меня все-таки угораздило забыть их, домой придется возвращаться на своих двоих. Самое дурацкое, что я еще никогда не забывала ключи, вот ни разу. К счастью, сегодняшний день не стал исключением.

По контрасту, – прочитал Саймон дальше, – единственным, кто мог сравниться с Джоном на поле боя, являлся его фактической противоположностью. Камарис-са-Винитта, последний принц королевского дома Наббана, брат нынешнего герцога, считал войну одним из плотских развлечений. Верхом на своем коне по имени Призыв, со знаменитым мечом Шип в руке, возможно, он был самым опасным человеком нашего мира – однако сражения не доставляли ему удовольствия, и свое мастерство воина он считал тяжким бременем, его репутация настроила против него многих, у кого в противном случае не нашлось бы повода плохо к нему относиться, и ему приходилось против воли убивать.

Первым делом я ставлю чайник и включаю отопление, и, не снимая пальто, прохожу в торговый зал, и открываю дверь. Кучу скопившихся под дверью конвертов просто сгребаю и пихаю под прилавок, сейчас не до счетов.

В книге Эйдона говорится, что, когда священники Ювениса пришли, чтобы арестовать Святого Усириса, он добровольно пошел с ними, но, когда они собрались забрать еще и Его аколитов Сутрина и Граниса, Усирис Эйдон этого не допустил и убил их прикосновением Своей руки. Он плакал, отнимая у них жизнь, и благословил тела.

Так же и Камарис, если мне будет позволено сделать подобное святотатственное сравнение. Но если кто-то и обладал невероятной силой и всеобъемлющей любовью, кои Мать Церковь приписывает Усирису Эйдону, так это Камарис, который убивал без ненависти к врагам, но являлся самым внушавшим ужас воином нашего или, возможно, любого другого…

С чашкой наикрепчайшего чая в руке устраиваюсь за прилавком, притопывая от холода. Магазин прогреется не раньше чем через полчаса.



– Саймон! Иди сюда, быстрее! Мне нужна вода, прямо сейчас!

Голос Бинабика, резкий и требовательный, заставил Саймона подскочить на месте от охватившего его чувства вины, и он начал взбираться на холм в сторону лагеря.

Но ведь Камарис был великим воином! Во всех песнях говорится, что он, громко смеясь, отрубал головы дикарей-тритингов…

Шем любил петь одну такую песню. Как там было?…

…Он подставил им левый бокИ подставил правый.Он кричал им вслед и пел,Когда они, повернувшись к нему спиной, бежали прочь.Камарис смеялся,Камарис сражался,Камарис верхом на своем конеРазил врагов в Битве с тритингами…

Когда Саймон вышел из-за кустов, он увидел в лучах яркого солнца – и когда только оно успело так высоко подняться? – что Хенфиск вернулся, и они с Бинабиком склонились над лежавшим на спине братом Лангрианом.

– Держи, Бинабик. – Саймон протянул мех с водой стоявшему на коленях троллю.

Покупателей с утра, как обычно, нет, и я вновь пытаюсь связаться с Карлом. И вновь автоответчик.

– Должен заметить, что это заняло у тебя слишком… – начал он и замолчал, когда взвесил в руке мех. – Ты наполнил его только наполовину? – сказал он, и выражение, появившееся у него на лице, заставило Саймона покраснеть от стыда.

– Я немного отпил, когда ты меня позвал, – попытался оправдаться он, а Хенфиск уставился на него своими глазами рептилии и нахмурился.

— Это я. Опять. Пожалуйста, перезвони.

– Ладно. – Бинабик повернулся к Лангриану, лицо которого стало гораздо розовее, чем когда Саймон видел его в последний раз. – Взобрался так взобрался, упал так упал, думаю, нашему другу становится лучше.

Бинабик поднял мех и выдавил несколько капель Лангриану в рот. Монах, который был без сознания, закашлялся, брызги полетели во все стороны, и его горло конвульсивно дернулось, когда он сделал глоток.

Покончив с чаем, включаю компьютер. Отыскиваю мобильный шиномонтаж и записываюсь на самое позднее время. Четыре шины обойдутся в две сотни с лишним, и я закипаю от негодования. Чтоб этот ублюдок-вандал сгорел в аду.

– Видишь? – с гордостью проговорил Бинабик. – Полагаю, его рану на голове я сумел…

Но прежде чем он успел договорить, Лангриан открыл глаза, и Саймон услышал, как Хенфиск громко втянул в себя воздух. Затуманенный взгляд Лангриана коротко остановился на лицах его окружавших, и он снова закрыл глаза.

Четыре коробки с книгами из секонд-хенда так и стоят на полу. Тянуть дальше некуда, и я водружаю первую на прилавок. Без всякого энтузиазма отдираю скотч, достаю несколько потрепанных книг и раскладываю на прилавке.

– Еще воды, тролль, – зашипел Хенфиск.

– Я здесь занимаюсь тем, что знаю и умею, риммер, – ответил Бинабик с ледяным достоинством. – Ты уже исполнил свой долг, когда вытащил его из развалин. Сейчас я исполняю мой долг, и мне не требуются советы.

Моя система предельно проста: книги нетоварного вида отправляются прямиком в утиль, а оставшиеся я проверяю по штрихкоду, есть ли такая уже в наличии, и решаю, отправиться книге на полку или же в складское забвение. Порой весьма трудоемкое дело.

Он говорил и медленно лил воду мимо потрескавшихся губ Лангриана. Через несколько мгновений распухший от жажды язык вывалился наружу, так медведь выбирается из берлоги после зимней спячки. Бинабик смочил его водой из меха и положил мокрую тряпицу Лангриану на лоб, на котором уже начали заживать порезы и царапины.

Наконец Лангриан снова открыл глаза, которые остановились на Хенфиске, и риммер взял Лангриана за руку.

С первой коробкой я разделываюсь за час, отправив примерно треть в макулатуру. Чести выставления на полки удостаивается лишь несколько книг. Вторая коробка немногим лучше. А третья вообще никуда не годится. Похоже, эти книги принадлежали злостному курильщику — все побуревшие и пропахшие табачным дымом.

Придется сказать Эрику, что на деньги за эту партию он может не рассчитывать.

– Хен… Хен… – прохрипел монах, и Хенфиск прижал влажную тряпку к его лбу.

Когда я открываю четвертую коробку, появляются первые обеденные покупатели.

На первый взгляд все та же унылая картина. Но меж истерзанными брошюрами виднеется корешок переплета из красной кожи. Извлекаю фолиант — и лик мой озаряет торжествующая улыбка: Библия короля Якова. И хотя состояние ужасное, выглядит она достаточно старой, чтобы представлять определенную ценность.

– Не говори ничего, Лангриан. Отдыхай.

Я осторожно открываю книгу и нахожу на пожелтевшей странице год издания: МDCLXXXIII. Мне требуется несколько секунд, чтобы перевести цифры в арабские: 1683. Только присутствие покупателей удерживает меня от радостного улюлюканья с пляской. Даже в столь плачевном состоянии издание наверняка стоит несколько сот фунтов. Вполне достаточно, чтобы покрыть расходы на новые шины.

Лангриан медленно переводил взгляд с Хенфиска на Бинабика, потом на Саймона и снова на монаха.

— Простите, — раздается вдруг чей-то голос. — У вас есть книги про Джека Ричера?

– Остальные?… – с огромным трудом произнес он.

Я перевожу взгляд с заветной находки на облаченного в костюм мужчину перед прилавком.

– Отдыхай. Ты должен отдохнуть.

— Да, конечно. Почти все.

– Наконец мы с этим человеком согласились хоть в чем-то. – Бинабик улыбнулся своему пациенту. – Тебе нужно поспать.

Я прячу Библию под прилавок и веду покупателя в глубь магазина, где под опусы Ли Чайлда отведено целых три полки. Мужчину подобная коллекция приводит в восторг, и я оставляю его копаться в ней в свое удовольствие.

Казалось, Лангриан хотел еще что-то сказать, но его веки опустились, словно послушались совета, и он уснул.



На протяжении двух следующих часов я буквально сбиваюсь с ног, бегая между кассой и кладовой. Зато, когда наплыв покупателей спадает, выручка исчисляется трехзначным числом. В такие дни я обожаю свою работу. Вот только они прискорбно редки.

В тот день произошли сразу две вещи. Первая – когда Саймон, монах и тролль ели скромную трапезу. Поскольку Бинабик не хотел оставлять Лангриана, у них не было свежей дичи, и пришлось обойтись вяленым мясом и тем, что удалось добыть в лесу Саймону и Хенфиску – ягодами и несколькими не совсем спелыми орехами.

Наконец, магазин пустеет, и я позволяю себе пакетик чипсов и шоколадку.

Когда они сидели и молча жевали свой скудный обед, каждый погрузившись в собственные и такие разные мысли – Саймон думал про жуткое колесо из сна и представлял ликующих на поле боя Джона и Камариса, – брат Дохаис умер.

Утолив голод, снова звоню Карлу. Все тот же автоответчик, но мне уже надоело оставлять сообщения.

Я возвращаюсь к последней коробке, однако не могу думать ни о чем, кроме Карла. Прошло уже больше двадцати часов, и я начинаю беспокоиться всерьез.

Он тихонько сидел неподалеку, не спал, но и не ел, отказался от ягод, которые ему предложил Саймон, недоверчиво, точно испуганное животное, глядя на них, пока Саймон не убрал руку – потом вдруг задрожал и повалился на землю вперед лицом. К тому моменту, когда они его перевернули, глаза Дохаиса закатились, и стали видны отвратительные белки на грязном лице; еще через мгновение он перестал дышать, хотя тело оставалось жестким, как бревно. Несмотря на потрясение, которое испытал Саймон, он был уверен, что перед самым концом Дохаис прошептал: «Король Бурь». Эти два слова грохотали у Саймона в ушах и волновали сердце, хотя он не знал почему, если не считать того, что они звучали в его сне. Ни Бинабик, ни монах ничего не сказали, но Саймон не сомневался, что они тоже их слышали.

Что ж, придется звонить в его контору.

Хенфиск, удивив Саймона, горько плакал над телом Дохаиса, а Саймон каким-то непостижимым образом почувствовал нечто сродни облегчению, диковинное ощущение, которого он не понимал и не мог прогнать. Лицо Бинабика было непроницаемым точно камень.

Лабиринт автоматизированной телефонной сети наконец-то выводит меня на нужный номер, и, к моему облегчению, в трубке раздается знакомый голос:

— Добрый день, архитектурно-планировочный отдел.



— Тоби?

Второе событие произошло примерно через час, когда Бинабик и Хенфиск начали спорить.

— Да, это я.

— Привет, Тоби, это Бет, вторая половинка Карла.

– …Я согласен, мы поможем, но ты серьезно заблуждаешься, если думаешь, что имеешь право мне приказывать. – Бинабик жестко контролировал свой гнев, но его глаза превратились в две узкие щели под бровями.

Мы не то чтобы дружим, но несколько раз проводили время вчетвером, с Карлом, Тоби и его девушкой, Донной.

— Привет, Бет. Как дела?

– Но ты поможешь похоронить только Дохаиса! Неужели ты готов бросить остальных, чтобы они стали пищей для волков?

— Спасибо, хорошо. Карла там нет поблизости? Я пытаюсь дозвониться ему на мобильник со вчерашнего дня, но он не отвечает.

Хенфиск совсем не контролировал свой гнев, выпученные, широко раскрытые глаза на покрасневшем лице злобно уставились на Бинабика.

— Э-э… Нет, он отошел.

Мне не нужен полиграф, чтобы распознать его ложь.

– Я попытался помочь Дохаису, – рявкнул в ответ тролль, – и потерпел поражение. Мы его похороним, если таково твое желание. Но в мои планы не входит потратить три дня на то, чтобы предать земле всех твоих братьев. К тому же они могут послужить гораздо более отвратительным целям, чем стать «пищей для волков», – и, вероятно, служили при жизни, некоторые из них!

— Тоби! Где Карл?

Тоби мнется, явно подыскивая безопасный для Карла ответ.

Хенфиску потребовалось некоторое время, чтобы разобраться в запутанной речи Бинабика, но когда он понял, что тот имел в виду, его лицо стало еще краснее, если такое вообще было возможно.

– Ты… ты язычник, чудовище! Как ты можешь плохо говорить про мертвецов, которые еще не преданы земле? Ты… ядовитый гном.

— А он… Он на этой неделе не работает.

Бинабик улыбнулся, но его улыбка была холодной и смертельно опасной.

— Тоби, где он? — рявкаю я. — Слушай, я уже готова подать заявление о его исчезновении, так что, если не расколешься, готовься к визиту полиции!

На несколько секунд в трубке воцаряется тишина, затем раздается тяжелый вздох.

– Если ваш Бог так любит твоих собратьев, значит, он забрал их… души, да?… в Рай, а то, что они останутся лежать на земле, причинит вред только их смертным телам…

Прежде чем прозвучало еще одно слово, обоих противников отвлекло от спора глухое рычание Кантаки, которая дремала у дальней стороны костра, рядом с Лангрианом. Через мгновение стало ясно, что встревожило серую волчицу.

— Он позвонил вчера утром и попросил отпуск до конца недели, по семейным обстоятельствам. Сказал, у него умер родственник.

Лангриан заговорил.

– Кто-нибудь… предупредите… аббата… предательство!.. – Голос монаха был не громче хриплого шепота.

Голова у меня идет кругом, и я с трудом беру себя в руки. Почему мой жених лжет мне и своим коллегам?

– Брат! – вскричал Хенфиск и, прихрамывая, бросился к Лангриану. – Побереги силы!

— А еще что-нибудь он сказал?

– Пусть говорит, – вмешался Бинабик, – это может спасти нам жизнь, риммер.

— Нет, извини.

Прежде чем Хенфиск ему ответил, Лангриан открыл глаза. Монах посмотрел сначала на Хенфиска, потом вокруг себя и задрожал, как будто от страшного холода, хотя был завернут в толстый плащ.