– Ты спятил? – возмутился Эйстан. – Зачем тратить драгоценное время?

– Потому что они очень редкие и ценные, – спокойно ответил Бинабик, – и, если мы оставим их на земле, они очень быстро придут в негодность. «Тот, кто не приводит домой свое стадо ночью, отдает даром баранину», так говорим мы, кануки. Это будет быстро.

– Кровавое Дерево! – выругался Эйстан. – Помоги-ка мне, друг Саймон, – проворчал он, наклонившись к горе свитков, – иначе мы тут проторчим до самого рассвета.

Бинабик показал Саймону, как заполнить пустовавшие ниши наверху, Слудиг нетерпеливо за ними наблюдал, а потом тоже решил помочь. Сискви спокойно перебирала содержимое ниш, пока около нее не образовалась собственная кучка свитков, которые она свернула и засунула под куртку, но вдруг она неожиданно обернулась и что-то быстро проговорила на кануке. Бинабик сразу же прошел мимо горы спутанного меха и остановился около нее.

Сискви протянула ему свиток, плотно завязанный черным кожаным ремешком, который удерживал его не только посередине, но и с обоих концов. Бинабик взял его и прикоснулся двумя пальцами ко лбу в жесте почтения.

– Это узел Укекука, – прошептал он Саймону. – Совершенно точно.

– И пещера тоже Укекука, – озадаченно проговорил Саймон. – Почему тебя так удивил его узел?

– Потому что он говорит о важности документа, – объяснил Бинабик. – Кроме того, раньше я его не видел. Значит, мой наставник прятал документ от меня или составил его перед тем, как мы отправились в путешествие, в котором он погиб. Насколько мне известно, такой узел используется только для того, что обладает огромным могуществом посланий и заклинаний, предназначенных лишь для определенных глаз. – Он снова, задумчиво нахмурившись, прикоснулся пальцами к узлу, Сискви не сводила заблестевших глаз со свитка.

– Все, этот последний, будь он проклят, – заявил Эйстан. – Если он то, что тебе требовалось, бери его с собой, мы больше не можем терять времени.

Бинабик мгновение колебался, мягко поглаживая узел и окидывая взглядом пещеру, потом засунул свиток в рукав.

– Да, нам пора, – не стал спорить он и махнул остальным, чтобы шли к выходу, а сам затушил факел в небольшом углублении в полу и последовал за ними.

Его спутники остановились, сгрудившись перед пещерой, точно стадо овец, на которых налетели порывы жестокого ветра. Седда, луна, наконец, скрылась на западе за Сиккихоком, но ночь неожиданно озарил яркий свет.

К ним направлялся большой отряд троллей, мрачные лица под капюшонами, в руках копья и факелы, они встали полукругом возле пещеры Укекука, перекрыв тропу с обеих сторон. Даже сейчас, когда их было невероятно много, они вели себя так тихо, что Саймон слышал только шипение их факелов, и лишь через мгновение до него донесся звук шагов.

– Камни Чукку, – без выражения пробормотал Бинабик.

Сискви вернулась к нему и взяла его за руку, в свете факелов Саймон видел, что у нее широко раскрыты глаза, рот превратился в суровую линию.



Уамманак Пастырь и Нануика Охотница направили своих баранов вперед. Оба были в подпоясанных одеяниях и сапогах, черные волосы распущены, как будто они одевались в спешке. Бинабик шагнул вперед, чтобы их встретить, вооруженные тролли тут же замерли у него за спиной, окружив его спутников лесом копий. Сисквинанамук вышла из круга и встала рядом с ним, с вызовом подняв подбородок. Уамманак не смотрел в глаза дочери, он не сводил взгляда с Бинабика.

– Итак, Бинбиникгабеник, – сказал он, – ты не намерен принять правосудие нашего народа? Я был лучшего мнения о тебе, несмотря на твое низкое происхождение.

– Мои друзья ни в чем не виноваты, – ответил Бинабик. – Я удерживал вашу дочь, чтобы Слудиг и остальные могли выбраться на свободу.

Нануика проехала вперед, пока ее скакун не оказался плечом к плечу с бараном ее мужа.

– Пожалуйста, не отказывай нам в некоторой мудрости, Бинабик, хотя ни один из нас не наделен таким же умом, что был у твоего наставника. Кто отослал стражу? – Она посмотрела сверху вниз на Сискви. Лицо Охотницы оставалось холодным, но на нем появился намек на гордость. – Дочь, я считала тебя дурой, когда ты решила выйти замуж за этого жалкого волшебника. Теперь же могу по крайней мере сказать, что ты верная дура. – Она повернулась к Бинабику. – Не надейся, что ты избежишь приговора, раз тебе удалось вновь очаровать мою дочь. Ледяной дом так и не растаял. Зима убила Весну. Ритуал Пробуждения весны не был проведен – а ты вернулся к нам с какими-то детскими сказками. Теперь же устраиваешь дьявольские трюки в пещере твоего наставника, которую для тебя охраняла твоя ручная волчица. – Нануика уже едва справлялась с яростью. – Тебе вынесли приговор, нарушитель клятвы. Ты отправишься к Пропасти Огохак, и тебя сбросят вниз!

– Дочь, возвращайся домой, – прорычал Уамманак. – Ты совершила великий проступок.

– Нет! – от крика Сискви наблюдавшие за происходящим тролли зашевелились. – Я послушалась своего сердца, да, но еще я обратилась к мудрости, которой обладаю. Волчица не пускала нас в дом Укекука – но не ради Бинбиникгабеника. – Сискви вытащила обвязанный кожаным ремешком свиток из рукава Бинабика и выставила его перед собой. – Я нашла его в пещере. Никто из нас не надеялся увидеть то, что оставил Укекук, когда он нас покинул.

– Только дурак станет рыться в вещах Поющего, – заявил Уамманак, но выражение его лица слегка изменилось.

– Но Сискви, – вмешался Бинабик, которого ошеломило ее поведение. – Мы же не знаем, что в свитке! Там может содержаться заклинание страшной силы или…

– У меня появилась прекрасная идея, – мрачно сказала Сискви. – Ты видишь, чей это узел? – спросила она, отдав свиток матери.

Охотница мимолетно на него взглянула и, равнодушно махнув рукой, передала мужу.

– Узел Укекука, да…

– И тебе прекрасно известно, какого рода узел, мама. – Сискви повернулась к отцу. – Его кто-то открывал?

– Нет… – нахмурившись, ответил Уамманак.

– Хорошо. Отец, открой его, пожалуйста, и прочитай.

– Сейчас?

– Если не сейчас, то когда? После того, как моего бывшего жениха казнят?

Дыхание Сискви облачком повисло у ее лица, когда стихли сердитые слова. Уамманак осторожно развязал узел и убрал кожаный ремешок, затем медленно развернул кусок шкуры, показав одному из стражников с факелом, чтобы тот подошел ближе.

– Бинабик, – крикнул Саймон из круга копий, – что происходит?

– Стойте спокойно и ничего не делайте, – крикнул Бинабик на вестерлинге. – Я вам все расскажу, когда смогу.

– Знайте, – прочитал Уамманак, – … что я, Укекук, Поющий Минтахока, Чугика, Татасика, Ринсенатака, Сиккихока и Намиэта, и всех других гор Иканука.

Пастырь читал медленно, с длинными паузами, иногда прищуривался, чтобы разобраться в значении почерневших рун.

– Я отправляюсь в долгое путешествие, а учитывая, какие наступили времена, я не знаю, сумею ли вернуться назад. Вот почему я пишу Песнь смерти на этой шкуре, чтобы она стала моим голосом, когда меня здесь не будет.

– Ты умница, какая же ты умница, Сискви, – прошептал Бинабик под монотонный голос ее отца. – Это тебе следовало стать ученицей Укекука, а не мне! Как ты догадалась?

Она пошевелила рукой, заставляя его замолчать.

– Я дочь Чидсик Аб Лингита, куда стекаются все просьбы о правосудии. Неужели ты думаешь, что я не узнаю узел, который используется на завещании?

– Я должен предупредить тех, кто останется после меня, – продолжал читать Уамманак.

– Я видел приближение великого ледяного мрака, какого моему народу еще никогда не доводилось переживать. Из тени горы Вихайак, горы бессмертных Детей облаков придет страшная зима. Она налетит на земли Иканука, словно черный ветер из Земель Мертвых, и расколет своими жестокими пальцами сам камень наших гор.

Когда Уамманак прочитал эти слова, некоторые из слушавших его троллей не сдержали крика, и их хриплые голоса эхом отразились от окутанного ночными тенями склона горы. Другие покачнулись, и свет факелов замерцал.

– Я возьму с собой своего ученика Бинбиникгабеника и за то время, что осталось, постараюсь познакомить его с самыми разными мелкими вещами и длинными историями, которые могут помочь нашему народу в эти тяжелые времена. За пределами Иканука есть и другие, кто приготовил фонари, чтобы защититься от наступающего мрака. Я ухожу, чтобы присоединить мой свет к их огням, хотя и совсем маленький на фоне страшного зла, что нам угрожает. Если я не смогу вернуться, вместо меня придет юный Бинбиникгабеник, и я прошу вас чтить его, как вы чтили меня, потому что его рвение в получении знаний велико и когда-нибудь он станет более великим Поющим, чем я.

Я заканчиваю мою Песнь смерти и прощаюсь с горами и небом. Мне нравилось быть живым, нравилось, что я один из Детей Лингита и провел свою жизнь на прекрасной горе Минтахок.

Уамманак опустил свиток, моргая. Собравшиеся вокруг них тролли издали глухой стон в ответ на последнюю песню Поющего Укекука.

– Ему не хватило времени, – тихо сказал Бинабик, и на глазах у него появились слезы. – Его забрали слишком быстро, и он ничего не успел мне рассказать – по крайней мере, недостаточно. О, Укекук, как же нам будет тебя не хватать! Как ты мог оставить свой народ без защиты от Короля Бурь? Как мог отдать его судьбу в руки несмышленыша Бинабика?

Он упал на колени и коснулся лбом снега. Наступившую неловкую тишину нарушали лишь жалобные стоны ветра.

– Приведите жителей нижних земель, – приказала Нануика пикейщикам, потом посмотрела на дочь суровым и одновременно наполненным болью взглядом. – Мы все пойдем в Дом предков. Нам нужно многое обдумать.



Саймон медленно проснулся и долго смотрел на переменчивые тени на неровном каменном потолке Чидсик Аб Лингита, пытаясь вспомнить, где он находится. Он чувствовал себя немного лучше, в голове слегка прояснилось, но шрам на щеке по-прежнему горел огнем.

Он сел. Слудиг и Эйстан, прислонившись к стене, тихонько разговаривали и передавали друг другу мех с каким-то напитком. Саймон выбрался из-под плаща, принялся оглядываться по сторонам в поисках Бинабика и увидел, что тот припал к полу перед Пастырем и Охотницей, как будто о чем-то их просил. На мгновение его охватил страх, но тут он заметил, что и остальные тролли также склонились перед своими правителями, в том числе и Сисквинанамук. Прислушиваясь к их гортанным голосам, которые звучали то громче, то становились едва различимыми, Саймон решил, что это больше походит на совет, а не суд. Тут и там в тенях огромной комнаты сидели по кругу маленькие группы троллей. Несколько расставленных кое-где ламп сияли, точно звезды на грозовом небе.

Саймон снова свернулся клубочком и попытался найти на полу ровное место. Как же странно здесь находиться! Неужели у него никогда больше не будет своего дома, где он сможет просыпаться каждое утро в одной и той же постели, не удивляясь незнакомому окружению.

Он медленно погрузился в полудрему, в сон о холодных горных перевалах и красных глазах.



– Саймон-друг! – Бинабик мягко тряс его за плечо. Тролль выглядел измученным, под глазами залегли темные круги, заметные даже в тусклом свете, но он улыбался. – Пора просыпаться.

– Бинабик, что происходит? – сонно спросил Саймон.

– Я принес тебе чашку с чаем и новости. Складывается впечатление, что меня больше не ждет неприятное падение в пропасть. – Тролль ухмыльнулся. – Нас со Слудигом передумали сталкивать в Пропасть Огохак.

– Но это же замечательно! – вскричал Саймон, который почувствовал, что у него до боли сжалось сердце от отпустившего напряжения.

Он вскочил на ноги и бросился обнимать тролля с такой силой и поспешностью, что повалил его, и чай превратился в лужицу на полу.

– Ты слишком много времени провел в компании Кантаки и заразился ее любовью к буйным приветствиям. – Бинабик рассмеялся, поднимаясь с пола с невероятно довольным видом. – Ты завоевал ее расположение своей манерой здороваться.

Тролли начали поворачивать головы в их сторону, чтобы понаблюдать за странным зрелищем. Многие кануки что-то бормотали на своем языке, удивленные тем, что безумный тощий житель нижних земель обнимает троллей, как будто является членом их клана. Саймон заметил взгляды и смущенно опустил голову.

– Что они сказали? – спросил он. – Мы можем отсюда уйти?

– Если коротко, да, мы можем уйти. – Бинабик уселся рядом. В руках он держал свой костяной посох, который забрал из пещеры Укекука. Он говорил и продолжал с хмурым видом рассматривать отметины, оставшиеся от зубов Кантаки. – Но нам предстоит принять множество решений. Свитки Укекука убедили Пастыря и Охотницу, что я говорил правду.

– Но что еще нужно решить?

– Многое. Если я отправлюсь вместе с тобой, чтобы отнести Шип Джошуа, мой народ снова останется без Поющего. Но, думаю, я должен тебя сопровождать. Если Наглимунд действительно пал, нам нужно сделать, как сказала Джелой. Возможно, она осталась единственной из тех, кто обладал великой мудростью. Кроме того, сейчас уже очевидно, что мы должны найти два других меча, Миннеяр и Скорбь, иначе у нас не останется ни одного шанса против Короля Бурь. И тогда получится, что ты зря совершил свой подвиг на драконьей горе.

Бинабик показал на Шип, который стоял у стены рядом с тем местом, где сидели Эйстан и Слудиг.

– Если не остановить Короля Бурь, – сказал Бинабик, – тогда мне нет никакого смысла оставаться на горе Минтахок, поскольку ничто из того, чему меня научил Укекук, не прогонит зиму, которой мы так боимся. – Он широко развел руки в стороны. – Поэтому «когда снежная лавина уносит твой дом, не стоит задерживаться, чтобы собрать осколки», так говорим мы, тролли. Я сказал своему народу, что им нужно спуститься с горы и отправиться в места весенней охоты, хотя там не будет весны и очень плохая охота.

Бинабик встал и поправил толстую куртку.

– Я хотел сообщить тебе, что теперь ни Слудигу, ни мне больше не угрожает опасность. – Он положил маленькую руку Саймону на плечо. – Поспи еще, если сможешь. Скорее всего, мы отправимся в путь на рассвете. Я поговорю со Слудигом и Эйстаном, а кроме того нам нужно еще многое спланировать этой ночью.

Он повернулся и направился к Слудигу и Эйстану, и Саймон видел, как его маленькая фигурка то исчезает в тенях, то появляется снова.

«Они уже много чего спланировали, – мрачно подумал он, – без меня. У кого-то всегда есть план, а я постоянно остаюсь в одиночестве, пока кто-то другой решает, куда следует идти. Я чувствую себя старой, разваливающейся на части телегой. И когда же я смогу сам принимать за себя решения?»

Он думал об этом, пытаясь уснуть.



Когда солнце заняло свое место на сером небе, оказалось, что последние приготовления еще не завершены. А Саймон радостно проспал все это время.

Саймон, его спутники и огромное количество троллей вышли на тропинки Минтахока, следуя за Пастырем и Охотницей самым диковинным парадом, какой Саймону доводилось видеть в жизни. Пройдя густонаселенные участки горы, сотни троллей останавливались на подвесных мостах или выходили из пещер, окутанные дымом костров для приготовления пищи, чтобы с изумлением понаблюдать за происходящим. Многие сбегали с мостиков и присоединялись к процессии.

Большую часть пути они поднимались по склону горы. Сопровождавшая их толпа растянулась на узкой тропе, из-за чего продвижение вперед было невероятно медленным. Саймону показалось, что прошло мучительно много времени, прежде чем они обогнули гору и вышли на северный склон. Пока они шли, Саймон начал погружаться в состояние замороженной дремоты. Снег кружился в огромной пропасти совсем рядом с тропой, другие пики Иканука выстроились вдоль дальней стороны долины, точно огромные зубы.

Наконец они остановились на длинном каменном крыльце в верхней части уступа, нависшего над северной стороной долины Иканука. Внизу по склону извивалась еще одна тропинка, а потом скалистые стены Минтахока резко уходили вниз, в белую пустоту, расцвеченную пятнами солнечного света. Заглянув вниз, Саймон вдруг вспомнил свой сон о тускло-белой башне, которую лизали языки пламени. Он отвернулся от неприятного зрелища и обнаружил, что над уступом, на котором он стоял, возвышается высокое, в форме яйца, сооружение из снега, то самое, что он заметил в первый день, когда вышел из пещеры. Вблизи он увидел, с какой тщательностью были вырублены из снега треугольные блоки, а потом старательно подогнаны друг к другу и украшены резьбой, делившей блоки на части так, что Ледяной дом стал многогранным, точно бриллиант, а его стены казались живыми благодаря скрытым внутренним углам и призмам, сиявшим розовым и голубым цветом.

Вооруженные тролли, охранявшие Ледяной дом, почтительно отступили, когда Нануика и Уамманак прошли мимо них и остановились между столбами из плотного снега по обе стороны двери. Саймон не видел, что находится внутри Ледяного дома, только серо-голубую пустоту за порогом. Бинабик и Сискви встали на ледяной ступеньке внизу, держась за руки в перчатках. Канголик, Призывающий Духов, – рядом с ними. И, хотя его лицо по-прежнему скрывала маска из черепа барана, Саймону показалось, что могучий тролль находится в подавленном состоянии. Призывающий Духов, который скакал, точно токующий самец диковинной птицы, перед судом в Чидсик Аб Лингит, поник, словно измученный работник после сбора урожая.

Когда Пастырь поднял копье с крюком и заговорил, Бинабик начал переводить его слова своим спутникам с нижних земель.

– Наступили странные времена. – Глаза Уамманака прятались в глубокой тени. – Мы знали, что происходит нечто неправильное. Наша жизнь слишком тесно связана с горой, которая является костями земли, чтобы не почувствовать ее беспокойство. Ледяной дом по-прежнему стоит на своем месте. Он не растаял. – В этот момент поднялся и засвистел ветер, словно подтверждая его слова. – Зима не желает уходить. Сначала мы винили в этом Бинабика. Поющий или его ученик всегда исполняли ритуал Пробуждения весны. Но мы узнали, что вовсе не то, что он не был проведен вовремя, прячет от нас лето. Странные дни. Многое изменилось. – Он покачал головой, и его борода словно ожила.

– Мы должны отказаться от традиции, – добавила Нануика Охотница. – Слово мудреца должно быть законом для тех, кто не так умен. Укекук говорил с нами так, словно находился среди нас. Теперь мы знаем больше о том, чего боялись, но чему не знали имени. Мой муж прав: для нас наступили странные времена. Традиция служила нам многие годы, но стала нашими кандалами. А посему Охотница и Пастырь освобождают Бинбиникгабеника от наказания. Мы поступили бы глупо, убив того, кто старался нас защитить от бури, о которой нам рассказал Укекук. И были бы хуже глупцов, казнив того, кто единственный знает, о чем думал Поющий.

Нануика подождала, когда Бинабик закончит переводить ее слова, затем продолжила говорить, проведя рукой по лбу в каком-то ритуальном жесте.

– Риммер Слудиг представляет собой еще более необычную проблему. Он не канук, поэтому невиновен в нарушении клятвы, в чем мы обвинили Бинабика. Но принадлежит к народу наших врагов, и, если рассказы охотников, которые бывают на самых дальних границах, правда, риммеры стали еще более дикими и жестокими, чем раньше. Однако Бинабик заверил нас, что Слудиг совсем на них не похож и сражается в той же войне, что Укекук. Слудиг также освобождается от наказания и может покинуть Икакнук, когда и как пожелает – первый крухок, получивший помилование со времен битвы в долине Хахинка, происходившей при жизни моей прабабушки, когда снег покраснел от крови. Мы просим духов высоких мест, бледную Седду, Снежную Кинкипу, Морага Слепого, храброго Чукку и всех остальных защитить наш народ, если это решение ошибочно.

Когда Охотница закончила, Уамманак встал рядом с ней и сделал широкий жест, как будто сломал что-то на две части и выбросил их. Наблюдавшие за ними тролли пропели один резкий слог и тут же принялись взволнованно перешептываться.

Саймон повернулся и крепко пожал руку Слудигу. Северянин сдержанно улыбнулся, и Саймон заметил, как напряжена его челюсть под желтой бородой.

– Маленький народ правильно говорит, наступили действительно странные времена, – сказал он.

Уамманак поднял руку, чтобы успокоить переговаривавшихся троллей.

– Жители нижних земель в скором времени нас покинут. Бинбиникгабеник станет нашим следующим Поющим, если вернется, но сейчас он уйдет с ними, чтобы отнести этот непонятный нам магический предмет… – он показал на Шип, который Эйстан воткнул в землю перед собой, – … жителям нижних земель, он говорит, что они смогут его использовать, чтобы прогнать зиму.

Мы отправим с ними отряд охотников во главе с нашей дочерью Сисквинанамук, которая будет сопровождать их до тех пор, пока они не покинут земли кануков. Затем охотники пойдут в весенний город у озера Голубой Грязи, чтобы подготовиться к приходу остальных кланов. – Уамманак махнул рукой, и вперед выступил тролль с мешком, сшитым из шкур и украшенным изящной разноцветной вышивкой. – Мы приготовили для вас подарки.

Бинабик вывел своих друзей вперед. Охотница подарила Саймону ножны из прочной кожи, искусно сделанные и усеянные каменными бусинами цвета весенней луны. Затем Охотница протянула ему нож, великолепный белый клинок, вырезанный из целого куска кости. Рукоять была отделана сглаженными силуэтами птиц.

– Магический меч нижних земель хорош в сражении со снежными червями, – сказала ему Нануика, – но простой нож кануков легче спрятать и использовать на близком расстоянии.

Саймон вежливо их поблагодарил и шагнул в сторону. Эйстан получил солидный мех с вином кануков, украшенный лентами и вышивкой. Эйстан, который выпил столько кислого напитка накануне вечером, что тот начал ему нравиться, поклонился, пробормотал несколько слов благодарности и отошел.

Слудигу, попавшему в Иканук в качестве пленника, а теперь покидавшему кануков в некотором смысле как гость, подарили копье с очень острым наконечником, вырезанным из блестящего черного камня. Древко осталось без украшений, поскольку его пришлось делать быстро – у кануков не нашлось копья подходящего размера, – но оружие было прекрасно сбалансировано, а также вполне могло служить в качестве посоха.

– Мы надеемся, что ты также оценишь то, что мы подарили тебе жизнь, – сказал Уамманак. – И запомнишь, что у кануков суровое, но не жестокое правосудие.

Слудиг удивил их, когда поспешно преклонил перед ними одно колено.

– Я запомню, – только и сказал он.

– Бинбиникгабеник, – начала Нануика. – Ты уже получил величайший дар, которым в нашей власти тебя наградить. Если Сисквинанамук по-прежнему хочет взять тебя в мужья, мы возобновляем разрешение на твой брак с нашей младшей дочерью. Когда в следующем году мы сможем провести ритуал Пробуждения весны, вы станете мужем и женой.

Бинабик и Сисквинанамук взялись за руки и поклонились, стоя на ступеньке перед Пастырем и Охотницей, когда были произнесены слова благословения. Призывающий Духов в маске барана выступил вперед, принялся скандировать и петь, одновременно смазывая их лбы маслом, но, как показалось Саймону, с весьма недовольным видом. Канголик закончил Ритуал возобновления помолвки, и, сердито топая, спустился по ступеням Ледяного дома.

Охотница и Пастырь коротко попрощались с отрядом, Бинабик переводил их слова. И, хотя Нануика улыбалась и коснулась его руки маленькими сильными пальцами, Саймону она по-прежнему казалась холодной, жесткой и опасной, точно камень или наконечник ее копья. Он заставил себя улыбнуться в ответ и медленно отошел, когда она закончила говорить.



Кантака ждала их, свернувшись клубочком в снежном гнезде перед Чидсик Аб Лингит. Полуденное солнце скрылось в быстро распространявшемся тумане, поднялся ветер, и у Саймона застучали от холода зубы.

– Вниз по горе мы теперь пойдем, друг, – сказал ему Бинабик. – Жаль, что ты, Эйстан и Слудиг такие большие, у нас нет подходящих для вас баранов. Мы будем двигаться медленнее, чем мне бы хотелось.

– А куда мы пойдем? – спросил Саймон. – Где находится Скала Прощания?

– Всему свое время, – ответил тролль. – Я просмотрю мои свитки, когда мы остановимся на ночевку, а сейчас мы должны уходить и как можно быстрее. Горные тропы могут быть очень опасными, а я чувствую в воздухе приближение нового снегопада.

– Новый снегопад, – повторил за ним Саймон, надевая рюкзак. – Снова снег.

Глава 6. Безымянные мертвецы

– …Итак, Друкхи ее нашел.

Мегвин запела:

Возлюбленная Ненаис’у, легконогая танцовщица,Лежала на зеленой траве, безмолвная, словно камень.Ее темные глаза смотрели в небо,И только яркая кровь дала ему ответ,Ее голова на земле, черные волосы растрепаны.

Мегвин поднесла руку к глазам, прикрывая их от жалящего ветра, потом наклонилась вперед и принялась поправлять цветы на могильнике отца. Ветер разметал фиалки по камням, и только несколько сухих лепестков лежало на могиле Гвитинна, находившейся рядом. Когда же снова расцветут цветы, и она сможет ухаживать за последними приютами тех, кого она так любила, как они того заслуживают? Мегвин снова запела:

Он долго держал ее в объятиях,Весь окутанный серыми тенями вечер и всю стыдливую ночь.Столько, сколько она пролежала тут одна.Он смотрел на нее немигающими блестевшими глазамиИ пел песни о лишенном времени свете Востока,Шептал ей, что они дождутся солнца.Рассвет с золотыми рукамиЛаскал, но не мог согреть дитя соловья.Быстрый дух Ненаис’у бежал, лишившись дома.Крепко прижимал ее Друкхи к груди,А его голос эхом отзывался в лесах и пустошах.Там, где стучали два сердца, теперь билось одно…

Мегвин замолчала, рассеянно размышляя, знала ли она когда-то остальные слова песни. Она помнила, как няня пела ее, когда она была совсем маленькой, печальная история о народе ситхи – Мирные, так называли их ее предки. Мегвин никогда не слышала легенду, которая легла в основу баллады, и не сомневалась, что ее старая няня тоже. Это была просто грустная песня из более счастливого времени, детства в Таиге… до того, как умерли ее брат и отец.

Она встала, стряхнула грязь с черной юбки и разбросала несколько увядших цветов в траве, пробивавшейся в могильнике Гвитинна. Когда Мегвин начала подниматься по тропинке, плотно запахнувшись в плащ, чтобы защититься от ледяного ветра, она в очередной раз подумала, как было бы хорошо присоединиться к брату и отцу Ллуту здесь, на мирном склоне горы. Ей совсем нечего ждать от жизни.

Она знала, что сказал бы Эолейр. Граф Над-Муллаха напомнит ей о том, что у ее народа не осталось никого, кроме Мегвин, чтобы направлять их и вдохновлять. «Надежда, – часто спокойно повторял Эолейр, наделенный лисьим умом, – подобна ремешку на седле короля – очень тонкая штука, но, если она лопнет, мир перевернется вверх ногами».

Мысли о графе вызвали у нее столь редкую вспышку гнева. Что он понимает – что знает о смерти Эолейр, для которого жизнь – это дар богов? Он даже представить не может, как тяжело просыпаться по утрам, вспоминая, что те, кого она любила больше всего на свете, ушли навсегда, что ее народ лишился корней и наполнен злобой, и его ждет медленное унизительное уничтожение? Какой дар богов стоит серого груза боли и нескончаемого круговорота мрачных мыслей?

Эолейр, граф Над-Муллаха часто навещал ее в последнее время и разговаривал, как с ребенком. Когда-то, очень давно, Мегвин его полюбила, но ей хватало ума не рассчитывать на взимность. Высокая, как мужчина, неуклюжая и прямая в своих словах, скорее, похожая на дочь крестьянина, а не на принцессу – кто вообще мог ее любить? Но теперь, когда от дома Ллута-аб-Ллитинна остались только она и ее растерянная мачеха, Эолейр начал проявлять к ней интерес.

Впрочем, им двигали вовсе не низменные побуждения. Мегвин громко рассмеялась, и ей совсем не понравился звук собственного голоса. О боги, низменные мотивы? Только не благородный граф Эолейр. Это она ненавидела в нем больше всего остального: его бескомпромисную честь и доброту. Мегвин до смерти устала от жалости.

Кроме того, даже если – что совершенно невозможно – он решил получить выгоду для себя в эти смутные времена, что он мог бы выиграть, соединив свою судьбу с ее? Мегвин была младшей дочерью разрушенного Дома, правительницей раздробленного и почти уничтоженного народа. Эрнистирийцы превратились в дикарей, живущих в ненаселенных землях гор Грианспог, их унес в прежние первобытные пещеры разрушительный ураган, насланный на ее страну Верховным королем Элиасом и его приспешником риммером, Скали из Кальдскрика.

Так что, возможно, Эолейр прав, и она должна посвятить себя своему народу. Она последняя, в чьих жилах течет кровь Ллута, – слабая связь со счастливым прошлым, но единственная, имевшаяся у тех, кому посчастливилось спастись. Значит, она будет жить, но кто бы мог подумать, что эта необходимость станет таким тяжелым бременем.

Когда Мегвин шла по крутой тропинке, что-то мокрое коснулось ее лица, потом еще, она подняла голову и увидела крошечные белые пятнышки на фоне свинцового неба.

«Снег. – В ее застывшем сердце стало еще холоднее. – Снег в середине лета, в месяце тьягаре. Небесный Бриниох и все остальные боги действительно отвернулись от эрнистирийцев».



Когда она вошла в лагерь, ее приветствовал единственный страж, мальчишка лет десяти с красным мокрым носом. Несколько укутанных в меховые куртки детишек играли на заросших мхом камнях перед входом в пещеру, пытаясь поймать языками снежинки. Они шарахнулись от нее с широко раскрытыми глазами, когда она проходила мимо в развевающихся на ветру черных юбках.

«Они знают, что принцесса не в своем уме, – мрачно подумала она. – И кто бы так не решил? Принцесса целыми днями разговаривает сама с собой и больше ни с кем. Принцесса говорит только о смерти. Разумеется, принцесса безумна».

Она подумала, что стоило бы улыбнуться опасавшимся ее детям, но, взглянув на грязные лица и рваную одежду, решила, что испугает их еще больше, и быстро вошла в пещеру.

«Может быть, я действительно сошла с ума? – вдруг подумала она. – А невероятная тяжесть, что так на меня давит, и есть безумие? И эти гнетущие мысли, от которых голова становится подобной мечущимся рукам тонущего пловца, безуспешно сражающегося за жизнь…»

Большая пещера была по большей части пустой. Старый Краобан, медленно выздоравливавший после ран, полученных во время тщетной попытки защитить Эрнисдарк, лежал рядом с огороженным очагом и о чем-то тихо разговаривал с Арнораном, одним из любимых менестрелей ее отца. Когда Мегвин подошла, оба подняли головы, и она увидела, что они изучают ее лицо, пытаясь понять, какое сегодня у принцессы настроение. Арноран начал подниматься, но она махнула рукой, чтобы он оставался на месте.

– Снег пошел, – сказала она.

Краобан пожал плечами. Старый рыцарь был почти лысым, если не считать нескольких завитков седых волос, и его голова походила на головоломку, составленную из тонких голубых вен.

– Плохо, миледи, совсем плохо. У нас еще осталось немного скота, но мы и так вынуждены тесниться всего в нескольких пещерах, и это при том, что большинство проводит практически весь день на улице.

– Сюда придут еще люди. – Арноран покачал головой. Он был не таким старым, как Краобан, но заметно более тщедушным. – Очень рассерженные люди.

– А ты знаешь песню «Камень Расставания»? – неожиданно спросила Мегвин у менестреля. – Она очень старая, про ситхи и про то, как умерла женщина по имени Ненаис’у.

– Мне кажется, я ее знал, давно, – ответил Арноран и прищурился, глядя в огонь и пытаясь вспомнить. – Это старая песня, очень, очень старая.

– Тебе не нужно петь слова, – сказала Мегвин и уселась, скрестив ноги, рядом с ним, плотно, точно кожу на барабане, натянув юбку между коленями. – Просто сыграй мелодию.

Арноран потянулся к арфе и взял несколько неуверенных нот.

– Я не думаю, что помню…

– Неважно, попытайся. – Мегвин пожалела, что не может сказать что-то такое, от чего на их лицах появились бы улыбки, хотя бы на мгновение. Разве ее народ заслужил всегда видеть ее в трауре? – Было бы хорошо, – проговорила она наконец, – подумать о прежних временах.

Арноран кивнул и с закрытыми глазами пробежал пальцами по струнам, видимо, в темноте ему было проще вспомнить мотив. А потом начал изящную мелодию, наполненную диковинными нотами, дрожавшими на грани диссонанса, но не переходившими за него. Пока он играл, Мегвин тоже закрыла глаза и снова услышала голос няни из далекого детства, которая рассказывала историю Друкхи и Ненаис’у – какие же странные имена у героев старых баллад! – пела об их любви и трагической гибели, про враждовавшие семьи.

Музыка продолжала звучать, и мысли Мегвин наполнили образы далекого и не слишком прошлого. Она видела перед собой бледного Друкхи, склонившегося к земле от горя, а потом дающего клятву отомстить – но у него было наполненное болью лицо ее брата Гвитинна. И распростертое на зеленой траве безжизненное тело Ненаис’у – разве это не сама Мегвин?

Арноран перестал играть, и Мегвин открыла глаза, она не знала, как давно стихла музыка.

– Когда Друкхи умер, отомстив за свою жену, – сказала она, будто продолжая прерванный разговор, – его семья не могла больше жить в мире с семьей Ненаис’у.

Арноран и Краобан переглянулись, но она, не обращая на них внимания, продолжала:

– Я вспомнила их историю. Мне пела эту песню няня. Семья Друкхи бежала от своих врагов, далеко-далеко, чтобы жить отдельно. – Через мгновение она повернулась и посмотрела на Краобана. – Когда Эолейр и остальные вернутся из своей экспедиции?

Старик принялся считать на пальцах.

– Они должны быть здесь, когда народится новая луна, немного меньше, чем через две недели.

Мегвин встала.

– Некоторые из этих пещер уходят далеко в сердце горы, верно? – сказала она.

– В Грианспоге всегда имелись глубокие пещеры, – медленно кивнул Краобан, пытаясь понять, что она имеет в виду. – А некоторые еще сильнее углубили для добычи ископаемых.

– Тогда завтра на рассвете мы начнем их исследовать. К тому времени, когда граф и его люди вернутся, мы будем готовы перебраться.

– Куда, миледи? – удивленно прищурился Краобан. – Куда перебираться, миледи Мегвин?

– Дальше, в глубь гор, – ответила она. – Я поняла это, когда Арноран играл. Мы, как семья Друкхи из песни: мы не можем больше здесь жить. – Она потерла руки, стараясь согреть их в холодной пещере. – Больше не осталось ничего и никого, кто смог бы прогнать Скали.

– Но миледи! – вскричал Арноран, которого так удивили слова Мегвин, что он осмелился ее перебить. – У нас есть Эолейр и вместе с ним много храбрых эрнистирийцев…

– Прогнать Скали некому, – сердито повторила она. – И, вне всякого сомнения, тан Кальдскрика посчитает луга Эрнистира гораздо более приятным местом в это жутко холодное лето, чем его собственные земли в Риммерсгарде. Если мы здесь останемся, рано или поздно они нас найдут и, точно кроликов, перебьют прямо перед входом в пещеры. – Ее голос стал набирать силу. – Но, если мы уйдем глубже в сердце гор, они нас никогда не отыщут. И тогда Эрнистир будет жить, вдалеке от безумия Элиаса, Скали и остальных наших врагов!

Старый Краобан не сводил с нее обеспокоенного взгляда. Мегвин знала, что он задает себе тот же вопрос, что и все остальные: неужели Мегвин лишилась разума из-за своих потерь, из-за их потерь?

«Возможно, так и есть, – подумала она, – но не в этом. Я уверена, что права».

– Но, леди Мегвин, – проговорил старый советник, – что мы будем есть? Из чего будем делать одежду, как выращивать зерно?..

– Ты же сам сказал, что горы пронизаны тоннелями, – ответила она. – Если мы их найдем и хорошо изучим, мы сможем жить в глубоких пещерах, в безопасности от Скали, и выходить наружу там, где захотим, чтобы охотиться, собирать припасы, даже нападать на лагеря Кальдскрика, если пожелаем!

– Но… но… – старик повернулся к Арнорану, однако арфист молчал. – Как ваша мать отнесется к такому плану? – спросил он, наконец.

Мегвин презрительно фыркнула.

– Моя мачеха дни напролет сидит с другими женщинами, жалуясь на то, как сильно она хочет есть. Пользы от Инавен не больше, чем от ребенка.

– Тогда каким будет мнение Эолейра, нашего храброго графа?

Мегвин смотрела на дрожавшие руки Краобана и его бесцветные глаза, и на мгновение ей стало его жаль, но это не прогнало гнева.

– Граф Над-Мулаха сможет высказать нам свое мнение, но запомни, Краобан, он не командует мной. Эолейр поклялся в верности дому моего отца и будет делать то, скажу я!

Она пошла к выходу из пещеры, слыша их тихое перешептывание у очага. Пронзительный холод снаружи не сумел охладить ее разгоряченное лицо, хотя она довольно долго стояла на ветру со снегом.

* * *

Граф Утаниата Гутвульф проснулся, когда в полночь зазвонил колокол на высокой Башне Зеленого ангела в Хейхолте, а потом постепенно все звуки стихли.

Гутвульф закрыл глаза, дожидаясь, когда сон к нему вернется, но он от него бежал. Перед его мысленным взором проносились одна картина за другой, сцены сражений и турниров, сухое повторение придворного этикета, хаос охоты. И всюду на первом плане возникало лицо короля Элиаса – вспышка пронизанного страхом облегчения, поспешно спрятанного, которое увидел Гутвульф, когда прорвался сквозь кольцо атаковавших его врагов, чтобы спасти друга во время Войны тритингов; пустое, безнадежное выражение, с которым Элиас выслушал известие о смерти своей жены Илиссы; и самое неприятное, это скрытный, ликующий и одновременно смущенный взгляд, появлявшийся всякий раз, когда они встречались.

Граф выругался и сел, он понял, что сон к нему уже не вернется, по крайней мере, быстро.

Гутвульф не стал зажигать лампу, оделся в темноте, в мелких брызгах сияния звезд, проникавшего сквозь узкое окно, и переступил через слугу, который спал на полу в ногах кровати. Потом он надел плащ поверх ночной сорочки и тапочки и вышел в коридор. Одурманенный глупыми, беспокойными мыслями, он решил, что вполне может погулять часок.

В коридорах Хейхолта никого не было, ни стражи, ни слуг. Тут и там ярко пылали факелы, установленные в держателях на стенах, граф слышал едва различимые шепоты, которые проносились по темным проходам, – голоса стражников на стенах, так он решил, бестелесные и призрачные из-за большого расстояния.

Гутвульф вздрогнул от холода.

«Мне нужна женщина, – подумал он, – теплое тело в постели, глупый щебечущий голос, который я могу заставить замолчать, когда мне захочется, и позволить ему звучать в другие моменты. Такая монашеская жизнь лишает мужчину его истинной сущности».

Он повернул и зашагал по коридору, который вел в помещения для слуг. Он приметил соблазнительную кудрявую горничную, она точно ему не откажет – разве она не говорила, что ее жених погиб при Балбек-Хилл, и теперь она осталась совсем одна?

«Если у нее траур… ха, тогда я стану монахом!»



Громадная дверь в помещения для слуг оказалась запертой. Гутвульф рыкнул и потянул ее на себя, но она была закрыта на засов с другой стороны. Он собрался колотить в тяжелую дубовую дверь кулаком до тех пор, пока кто-нибудь не откроет – и сразу поймет, что он в ярости, – но передумал. В коридорах Хейхолта царила такая странная тишина, что Гутвульф решил не привлекать к себе внимания. Кроме того, сказал он себе, кудрявая девка не стоит того, чтобы поднимать из-за нее шум.

Гутвульф отошел от двери, потирая заросший щетиной подбородок, и краем глаза увидел бледную тень, которая свернула за угол коридора. Он быстро повернулся, удивленный странным видением, но ничего не обнаружил. Тогда Гутвульф прошел несколько шагов и заглянул за угол. Ничего. По коридору проплыл прерывавшийся шепот – что-то бормотавший, будто от боли, женский голос. Гутвульф резко развернулся на каблуках и зашагал назад, к своим покоям.

«Это ночь так шутит, – проворчал он тихонько. – Закрытые двери, пустые коридоры – истекающий кровью Усирис, такое впечатление, что во всем Хейхолте вообще никого нет!»

Неожиданно Гутвульф остановился и принялся оглядываться по сторонам. Что это за коридор? Он не узнавал гладко отполированные плитки пола и висевшие на темной стене и окутанные тенями знамена необычной формы. Если только он не свернул не туда и не заблудился, он оказался в прогулочном коридоре часовни. Гутвульф вернулся назад к тому месту, где коридоры расходились в разные стороны, и выбрал второй. Теперь, несмотря на то, что новый проход был совершенно неприметным, без каких-то отличительных черт, если не считать нескольких узких окон, Гутвульф не сомневался, что снова нашел нужную дорогу.

Он ухватился за подоконник одного из окон, подтянулся и повис на сильных руках. Он ожидал увидеть либо передний, либо боковой двор часовни…

Удивленный Гутвульф разжал руки и соскользнул вниз, у него подогнулись колени, и он упал на пол, но быстро вскочил на ноги, чувствуя, как отчаянно колотится в груди сердце, и снова потянулся к окну, чтобы убедиться, что глаза его не обманули.

Это действительно был двор часовни, погрузившийся в глубокие ночные тени, как ему и следовало.

Но тогда что он увидел в первый раз? Там были белые стены и лес высоких шпилей, которые он сначала принял за деревья, но уже в следующее мгновение понял, что это башни – изящные минареты, тонкие иглы цвета слоновой кости, сиявшие в лунном свете, словно напитанные им. В Хейхолте таких не было!

Но вот же! Глаза говорили ему, что все правильно, как и должно быть. Двор, дверь с навесом, ведущая в часовню, кусты вдоль дорожек, похожие на дремлющих овец. Дальше залитый лунным светом и едва различимый силуэт Башни Зеленого ангела – одинокий палец, указывающий в небо, там, где он мгновение назад видел дюжину рук, тянувшихся вверх, словно в молитве.

Гутвульф спустился на пол и прислонился к холодному камню. Итак, что он увидел в первый раз? Шутки ночи? Нет, обман зрения тут ни при чем. Это болезнь, безумие… или колдовство!

Через мгновение он взял себя в руки и, качая головой, выпрямился.

«Успокойся, болван. Ты вовсе не сошел с ума, это результат того, что ты слишком много думаешь, слишком из-за всего волнуешься, совсем как женщина. Мой господин частенько сидел по ночам, глядя широко раскрытыми глазами в огонь, и говорил, что видит призраков. И тем не менее, с головой у него было все в порядке, когда он умер, прожив семьдесят лет. Нет, причина в бесконечных размышлениях о новом короле, которые тебя мучают. Вполне возможно, нас со всех сторон окружает черная магия – клянусь богом, я не стану утверждать, будто ее нет, после всего, что произошло в этот проклятый год, – но не здесь, в Хейхолте».

Гутвульф знал, что когда-то, много сотен лет назад, замок принадлежал Прекрасному народу, но сейчас он так надежно защищен от них заклинаниями и самыми разными талисманами, что на земле нет другого такого места, куда они не в силах попасть.

«Нет, – подумал Гутвульф. – Это перемены, произошедшие с королем, наполняют меня странными мыслями: то, как он от безумной ярости вдруг мгновенно переходит к детскому беспокойству».

Он направился к двери в конце коридора и вышел во двор, где все выглядело так, как он видел в последний раз. Одинокий огонек светился в одном из окон, в личных покоях короля в дальнем конце сада.

«Элиас не спит. – Гутвульф задумался. – С тех пор как Джошуа начал строить против него козни, Элиаса мучает бессонница».

Гутвульф направился через сад в сторону покоев короля, чувствуя, как холодный не по сезону ветер цепляется за голые щиколотки. Он решил поговорить со своим старым другом Элиасом в этот тихий ночной час, когда люди перестают скрывать правду. Он потребует, чтобы король рассказал ему про Прайрата и жуткую армию, которую призвал и которая, подобно белой саранче, уничтожила Наглимунд. Гутвульф и король слишком долго были соратниками, чтобы граф позволил их дружбе развалиться, словно проржавевшие доспехи. Сегодня Гутвульф выяснит, какие зловещие проблемы заставляют Элиаса так странно себя вести. Это будет их первый разговор без Прайрата за год, и тот не будет болтаться поблизости, наблюдая за происходящим своими черными, как у хорька, глазами, прислушиваясь к каждому слову.

Дверь, ведущая в сад, оказалась запертой, но большой ключ, который Элиас дал Гутвульфу, когда взошел на трон, по-прежнему висел на веревке у него на шее. Солдатская практичность не позволяла ему его снять, хотя прошло много месяцев с тех пор, как король призывал его, чтобы поручить секретную миссию.

Замок остался прежним, и тяжелая дверь без единого звука распахнулась внутрь, что обрадовало Гутвульфа, хотя он и сам не знал почему.

Когда он начал подниматься по лестнице, направляясь к покоям короля, Гутвульф с удивлением обнаружил, что у внутренней двери нет ни одного стражника. Неужели Элиас так уверен в своем могуществе, что даже не боится наемных убийц? Это совсем не вязалось с его поведением после возвращения из Наглимунда.

Ступив на верхнюю площадку, Гутвульф услышал приглушенные голоса. Его охватило дурное предчувствие, и, наклонившись вперед, он приложил ухо к замочной скважине и нахмурился.

«Мне бы следовало догадаться, – мрачно подумал он, – я узнаю лающий голос Прайрата где угодно. Будь ты проклят, противоестественный ублюдок, неужели ты не можешь оставить короля в покое хотя бы ненадолго?»

Пока Гутвульф раздумывал, следует ли постучать в дверь, он услышал тихое бормотоание Элиаса, а потом третий голос, от которого его рука застыла в воздухе.

Новый голос был пронзительным и одновременно нежным, и каким-то чуждым. В его интонациях слышались не присущие людям нотки, и он подействовал на Гутвульфа, точно ушат ледяной воды – волоски у него на руках зашевелились, и он начал задыхаться. Гутвульфу показалось, что он уловил слова «меч» и «горы», прежде чем на него накатил жуткий страх, от которого он буквально оцепенел. Он так быстро отступил от двери, что чудом не скатился вниз по лестнице.

«Неужели исчадия ада явились сюда? – спрашивал себя Гутвульф. Он вытер вспотевшие ладони о ночную сорочку и начал спускаться по лестнице. – Какие демоны творят тут свои дела? Неужели Элиас сошел с ума? Неужели лишился души?»

Голоса стали громче, потом дверь заскрипела, когда кто-то поднял внутренний засов. Все мысли о разговоре с королем покинули Гутвульфа, он знал только, что не хочет, чтобы его поймали у замочной скважины, не хочет встречаться с существом с таким необычным голосом. В отчаянии он принялся озираться по сторонам, пытаясь найти место, чтобы спрятаться, но лестница была очень узкой. Он быстро промчался вниз по ступеням и уже добрался до входной двери, когда услышал шаги на площадке наверху. Гутвульф нырнул в альков под лестницей, где было темно, в тот момент, когда заскрипели ступени. Две фигуры, одна более четкая, чем другая, остановились у двери.

– Король доволен новостями, – сказал Прайрат.

Более темная тень промолчала, в глубине капюшона виднелось белое пятно лица. Прайрат шагнул в дверь, и его алое одеяние стало фиолетово-голубым в свете луны, когда он принялся осторожно вертеть головой, оглядывая сад. За ним последовало непонятное существо.

Неожиданно Гутвульфа охватила ярость, поглотившая даже необъяснимый страх. Граф Утаниата прячется под лестницей – и от кого? От существа, с которым проклятый священник обращается дружелюбно, словно с деревенским дядюшкой!

– Прайрат! – крикнул Гутвульф, выходя из своего укрытия. – Я хочу с вами поговорить…

Ноги графа в домашних тапочках заскрипели по гравию, и он остановился. Священник стоял перед ним посреди дорожки, один. Ветер вздыхал в живой изгороди, шелестел в листьях деревьев, но больше граф ничего не слышал и не видел никакого движения.

– Граф Гутвульф! – сказал Прайрат и удивленно припонял бровь. – Что вы здесь делаете? Да еще в такой час. – Он окинул графа взглядом, отметив то, как тот был одет. – Вам не спится?

– Да… нет, будьте вы прокляты, это неважно! Я собирался навестить короля!

Прайрат кивнул.

– Ах так, хорошо, я только что покинул его величество. Он принял снотворный настой, так что то, о чем вы хотели с ним поговорить, должно подождать до завтрашнего утра.

Гутвульф посмотрел на насмешливую луну, потом окинул взглядом сад, там никого не было, кроме них двоих. У него вдруг закружилась голова, и он почувствовал, что его обманули собственные ощущения.

– Вы были с королем наедине? – спросил он наконец.

Священник мгновение не сводил с него глаз.

– Если не считать его нового виночерпия и пары личных слуг во внешних комнатах. А почему вы спрашиваете?

Граф почувствовал, что у него окончательно ушла земля из-под ног.

– Виночерпий? Ну, просто я хотел знать… я подумал… – Гутвульф изо всех сил старался сохранить достоинство. – У этой двери нет стражников. – Он показал на дверь.

– Когда такой могучий воин, как вы, разгуливает по саду, вряд ли в них есть необходимость. – Прайрат улыбнулся. – Однако вы правы, я поговорю об этом завтра с главным констеблем. А теперь прошу меня простить, меня ждет моя узкая кровать. Прошедший день был тяжелым, наполненным кучей государственных дел. Спокойной вам ночи.

В вихре алого одеяния священник повернулся и зашагал прочь, вскоре скрывшись в тенях в дальнем конце сада.

* * *

К нему вернулся дух путника, когда он ехал на лошади по бесконечному снегу, но собственное имя по-прежнему ускользало. Он не мог вспомнить, как получилось, что он сидит в седле, и его ли это лошадь. Не помнил, где был и что стало причиной жуткой боли, терзавшей его тело, лишавшей силы и уверенности руки и ноги. Он знал только, что должен двигаться в сторону какого-то места за горизонтом, следуя за изгибавшейся линией звезд, что сияли по ночам на небе на северо-западе. Он забыл, что это за место.

Он останавливался лишь изредка, чтобы поспать, а все остальное время находился в полусне, словно ехал по длинному белому тоннелю, наполненному ветром и льдом, которому, казалось, не будет конца. Его навещали призраки, огромная толпа бездомных мертвецов, шагавших рядом с его стременами. Некоторых убил он сам – по крайней мере, так говорили их бледные лица, – другие, назойливые и требовательные, те, для кого он убивал. Но сейчас ни у кого из них не было власти над ним. Лишившись имени, он стал таким же фантомом, как они.

Они путешествовали вместе, безымянный мужчина и мертвецы без имен: одинокий всадник и шепчущая, бесплотная толпа, которая сопровождала его, точно пена на океанской волне.



Всякий раз, когда умирало солнце и звезды расцветали на мерцающем северо-западе неба, он делал ножом зарубку на седле. Иногда, если солнце скрывалось за тучами, дождь со снегом падал с темного неба, и ветер не пускал на него звезды, он все равно делал отметину на седле. Когда он смотрел на бледные полосы на потемневшей от масла коже, ему становилось спокойнее, это служило доказательством того, что в вечном однообразии гор, камней и снежных равнин что-то может меняться, и он не просто бессмысленно ползет по кругу, точно слепое насекомое по краю чашки. Еще одним признаком времени был голод, который перекрикивал даже самую ужасную боль в его теле. Но и он тоже приносил ему своего рода утешение. Если ты хочешь есть, значит, ты жив. Умерев, он мог оказаться среди шепчущих теней, что его окружали, и вечно вздыхать и парить в ледяной пустоте. Пока он живет, остается надежда, пусть слабая и холодная – хотя какая, он не мог вспомнить.

На одиннадцатой отметине на седле его лошадь пала. Мгновение назад они пробирались вперед, сражаясь с недавно выпавшим снегом, и вдруг его конь медленно опустился на колени, задрожал, а потом упал, разбросав во все стороны бесшумный фонтан снега. Через некоторое время он выбрался из седла, боль во всем теле стала далекой, как звезды, за которыми он следовал. Он поднялся на ноги и, спотыкаясь, пошел дальше.

Солнце еще два раза вставало и уходило на покой, а он продолжал идти вперед. Даже призраки исчезли, сметенные воющим ветром и снегом. Он подумал, что стало холоднее, только вот не мог вспомнить наверняка, что такое холод.

Когда в следующий раз на стылое серое небо взошло солнце, ветер и снегопад стихли, и на землю стали падать легкие, подобные белым перьям, снежинки. Впереди, на горизонте, появилась гора, суровая и зазубренная, точно пасть акулы. Ее вершину венчала темная корона из черных туч, к которым из трещин на склонах горы медленно плыли дым и пар. Увидев ее, он упал на колени и произнес безмолвную благодарственную молитву. Он все еще не вспомнил своего имени, но знал, что это нужное ему место.

Когда прошли еще одна ночь и один день, он обнаружил, что приближается к тени горы и теперь идет по стране ледяных гор и темных долин. Здесь жили смертные мужчины и женщины, беловолосые, с глазами, в которых застыла вечная подозрительность, они ютились в клановых домах с тяжелыми черными балками, построенных из камня, промазанного засохшей грязью. Он обходил их унылые деревни, хотя они казались ему смутно знакомыми.

Еще один тяжелый день, наполненный болью, привел его за границы поселений, и гора уже закрывала небо так, что даже солнце казалось маленьким и далеким, а вокруг царило подобие вечного вечера. Иногда спотыкаясь, а порой ползком он взобрался по ступенькам на очень старую дорогу, шедшую сквозь холмы у подножия горы, через серебристые, раскрашенные морозом руины давно умершего города. Над окутанными тенями хребтами горы, точно пустые глазницы черепов, нависали арки.

Наконец, когда до цели оставалось совсем немного, силы его оставили. Потрескавшаяся ледяная дорога заканчивалась у громадных, прорубленных в склоне горы ворот, которые были выше башни и сделаны из халцедонового кварца, ослепительного алебастра и ведьминого дерева, они держались на петлях из черного гранита, их украшали диковинные фигуры и еще более странные руны. Он остановился перед ними, чувствуя, как жизнь покидает измученное тело. Когда на него начал опускаться смертельный мрак, мощные ворота открылись и из них вышли белые фигуры, прекрасные, точно лед в лучах солнца, и одновременно жуткие, как сама зима. Они наблюдали за его приближением, видели каждый шаг по заснеженным пустошам и то, как он сражался с болью и слабостью. Теперь, удовлетворив свое непонятное любопытство, они отнесли его в глубину горы.



Безымянный путник пришел в себя в большом зале со столбами, в самом сердце горы. Дым и пар, поднимавшиеся от громадного колодца посреди зала, смешивались со снегом, метавшимся под невозможно высоким потолком. Он довольно долго лежал, глядя на проносившиеся наверху тучи, больше он ничего не мог. Когда же, наконец, он сумел переместить взгляд чуть дальше, то увидел невероятных размеров трон из черного камня, весь покрытый инеем. На нем сидела женщина в белом одеянии и серебряной маске, сиявшей, точно лазурное пламя, и отражавшей свет, вырывавшийся из колодца. Неожиданно он почувствовал, что его наполняет восторг, но одновременно испытал жуткий стыд.

– Госпожа, – вскричал он, когда мощным потоком к нему вернулись воспоминания. – Убейте меня, госпожа! Возьмите мою жизнь, потому что я вас подвел!

Серебряная маска наклонилась к нему, и в тенях огромного зала зазвучало лишенное слов песнопение, там, откуда на него смотрели блестевшие глаза наблюдателей, словно призраки, сопровождавшие его по снежной пустыне, вернулись, чтобы судить и стать свидетелями его позора.

– Молчи, – приказала Утук’ку, и ее жуткий голос будто схватил его невидимыми руками и наложил сковывавшее льдом заклинание, которое превратило его в камень. – Я узнаю все, что мне нужно.

После полученных им ран и жуткого путешествия по снегам боль стала такой всеобъемлющей, что он забыл о существовании других ощущений. Он нес свою муку, не обращая на нее внимания, так же, как и на отсутствие имени, но то были страдания тела. Сейчас же он получил напоминание – как и большинство тех, кто оказывался в Стормспайке, – о том, что существует иная боль, превосходящая все, даже самые страшные, телесные раны, боль, которую не прогонит возможность смерти.

Утук’ку, хозяйка горы, такая древняя, что ее возраст оставался за пределами понимания, многое у него узнала. Наверное, она могла бы сделать это, не насылая столь жуткие страдания, но, если подобное милосердие и было возможно, она решила его не демонстрировать.

Он отчаянно кричал, и в огромном зале разгуливало эхо его диких воплей, наполненных болью.

Ледяные мысли Королевы норнов проносились через него, разрывая его существо холодными равнодушными когтями. Таких страшных мучений он еще не испытывал в жизни, они превосходили все, что существовало на свете, страх и даже воображение. Эта боль опустошила его, а он превратился в беспомощного наблюдателя. Все, что происходило, все, что он пережил, она вырвала и разглядывала его самые потаенные мысли, даже саму сущность; ему казалось, будто она вспорола его тело, как пойманную рыбу, и вытащила наружу отчаянно сопротивлявшуюся душу.

Он снова увидел погоню в горах Урмшейма, и как тот, кого он преследовал, нашел меч, который они искали, свое собственное сражение со смертными и ситхи. Еще раз стал свидетелем появления снежного дракона, и как получил свою жуткую рану, как окровавленный и разбитый оказался похороненным под глыбами многовекового льда. А потом, словно он смотрел со стороны на незнакомца, увидел умирающее существо, пробиравшееся по снегу в сторону Стормспайка, несчастного без имени, потерявшего свою добычу и отряд, и даже шлем в форме головы гончей, знак первого смертного, удостоившегося чести стать Королевским Охотником. Наконец картины его позора рассеялись.

Утук’ку снова кивнула, а ее серебряная маска, казалось, смотрела на завихрения тумана над Колодцем Дышащей Арфы.

– Не тебе говорить, подвел ты меня или нет, смертный, – сказала она наконец. – Но знай, что я не испытываю неудовольствия. Я узнала сегодня много полезного. Мир продолжает вращаться, но он направляется в нашу сторону.

Она подняла руку, и пение в тенях огромного зала стало набирать силу. Казалось, будто что-то очень большое шевелится в глубине Колодца, заставляя испарения танцевать.

– Я возвращаю тебе твое имя, Инген Джеггер, – сказала Утук’ку. – И ты остаешься Королевским Охотником. – Она взяла с коленей новый ослепительно-белый шлем в форме головы гончей, вышедшей на охоту, глаза и высунутый язык были сделаны из того же красного самоцвета, острые, как кинжалы, зубы в открытой пасти – из слоновой кости. – И я отправлю тебя в погоню за добычей, за которой еще не охотился ни один смертный.

В Колодце Арфы возникло яркое сияние, залившее высокие столбы, и по залу прокатились раскаты грома, такого глухого, что казалось, будто от него сотряслось само основание горы. Инген Джеггер почувствовал, как его наполняет восторг, и дал тысячу безмолвных клятв своей госпоже.

– Но сначала ты должен выспаться, а лекари займутся твоими ранами, – сказала Серебряная Маска. – Ты зашел дальше в царство смерти, чем дано любому смертному, – и вернулся. Ты станешь сильнее, потому что твое новое задание будет очень тяжелым.

Свет внезапно погас, словно его поглотила черная туча.

* * *

В лесу все еще царила глубокая ночь. После криков и шума Деорноту, которому Эйстан помог подняться на ноги, казалось, будто тишина звенит колокольчиками у него в ушах.

– Усирис на Дереве, посмотри-ка вон туда, – сказал риммер. Все еще не пришедший в себя Деорнот огляделся по сторонам, пытаясь понять, что он сделал и почему Эйстан так странно на него смотрит.

– Джошуа, – позвал риммер, – идите сюда!

Принц убрал Найдел в ножны и шагнул вперед. Деорнот увидел, что к ним подошли остальные.

– Для разнообразия, они не исчезли после того, как нанесли удар, – мрачно заметил Джошуа. – Деорнот, ты в порядке?

Рыцарь, который так и не пришел в себя, покачал головой.

– Голова болит, – сказал он.

Интересно, на что они все смотрят?

– Оно… приставило нож к моему горлу, – удивленно проговорил Стрэнгъярд. – Сэр Деорнот меня спас.

Джошуа наклонился к Деорноту, а потом, удивив его, опустился на одно колено.

– Спаси нас Эйдон, – пробормотал принц.

Деорнот наконец посмотрел вниз и увидел на земле возле своих ног скорченное, одетое в черное тело норна, с которым он сражался. Лунный свет озарял мертвенно-бледное лицо, на белой коже выделялись яркие пятна крови. В руке у него был все еще зажат невероятно острый нож.

– Мой Бог! – пробормотал Деорнот и покачнулся.

Джошуа наклонился поближе к телу.

– Ты нанес ему очень сильный удар, старый друг, – сказал он, но тут у него широко раскрылись глаза, он быстро выпрямился, и Найдел снова покинул ножны. – Он пошевелился, – сказал Джошуа, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно.

– Это ненадолго, – заявил Эйнскалдир, поднимая топор, но Джошуа резко выбросил вперед руку, и его меч оказался между риммером и норном.

– Нет. – Джошуа знаком показал, чтобы остальные отступили подальше. – Убивать его глупо.

– Но ведь он пытался нас прикончить! – прошипел Изорн. Сын герцога только что вернулся, держа в руке факел, который он зажег огнивом. – Вспомните, что они сделали с Наглимундом.

Норн зашевелился, словно у него затекло тело.