14 февраля вышел приказ начальника Главного управления по охране государственных тайн в печати при Совете министров СССР «Об изъятии из библиотек и книготорговой сети произведений Солженицына» – удивительно не это, а то, что все эти десять лет рассказы и повести, опубликованные Солженицыным в СССР, были в открытом доступе.
Уже в сентябре того же года всё то же издательство «ИМКА-Пресс» в Париже опубликовало небольшую книгу «Стремя “Тихого Дона”: Загадки романа» с предисловием Солженицына. В предисловии он писал: «С самого появления своего в 1928 году “Тихий Дон” протянул цепь загадок, не объяснённых и по сей день. Перед читающей публикой проступил случай небывалый в мировой литературе. 23-х-летний дебютант создал произведение на материале, далеко превосходящем свой жизненный опыт и свой уровень образованности (4-х-классный). Юный продкомиссар, затем московский чернорабочий и делопроизводитель домоуправления на Красной Пресне, опубликовал труд, который мог быть подготовлен только долгим общением с многими слоями дореволюционного донского общества, более всего поражала именно вжитость в быт и психологию тех слоёв. Сам происхождением и биографией “иногородний”, молодой автор направил пафос романа против чуждой “иногородности”, губящей донские устои, родную Донщину, – чего, однако, никогда не повторил в жизни, в живом высказывании, до сегодня оставшись верен психологии продотрядов и ЧОНа».
«Несравненный гений? – задавался риторическим вопросом автор предисловия. – Но последующей 45-летней жизнью никогда не были подтверждены и повторены ни эта высота, ни этот темп». Так Солженицын, находящийся в перекрестье мировых софитов, дал новую жизнь старой и уже отжившей к тому времени свои сроки клевете.
Вместо имени автора на обложке и на титульном листе была проставлена всего одна буква «Д*». В предисловии Солженицын написал, что время открыть имя автора ещё не пришло. Им была Ирина Николаевна Медведева, по второму мужу Томашевская, советский литературовед. Родилась в 1903-м, окончила Ленинградский институт искусств, о скандале вокруг «Тихого Дона» и его благополучном завершении, скорее всего, узнала ещё тогда, но, вполне возможно, забыла о нём на многие годы. Жила в Гурзуфе. Под фамилией Медведева с 1946-го по 1971-й выпустила две книжки по истории Тавриды, одну о Грибоедове и одну про актрису Семёнову. В 1967 году познакомилась с Солженицыным, который расспрашивал её на предмет выселения крымских татар. В 1969 году у неё в гостях он начал писать «Красное колесо».
Несомненно то, что идея написать книгу об авторстве «Тихого Дона» родилась у неё под влиянием Солженицына. Тихой, малозаметной исследовательнице Тавриды и Грибоедова – зачем ей дался Шолохов? Она б на такое не решилась никогда.
Работу над книгой Медведева начала только в 1971 году. Материалами её снабжали помощники Солженицына, в частности, химик, а по совместительству литературовед Елена Цезаревна Чуковская, дочь литературоведа Цезаря Самойловича Вольпе и Лидии Корнеевны Чуковской – той самой, что писала в своё время Шолохову открытое письмо, обещая ему исключительную дурную память в потомках.
Само название – «Стремя “Тихого Дона”» – безусловно даровано книге Солженицыным. Чтоб в этом убедиться, достаточно посмотреть, как невыразительно назывались предыдущие книги Медведевой: «Русская Таврида», «“Горе от ума” А. С. Грибоедова», «Екатерина Семёнова: Жизнь и творчество трагической актрисы».
Более того, и часть текста, когда сухое, сугубо филологическое изложение вдруг сменяется экспрессивным, тоже как минимум правлено рукой Солженицына, а скорее, и написано им.
Удар по Шолохову, как видим, Солженицын готовил давно и считал его важнейшей составляющей всей своей работы. Позже он объяснил происхождение псевдонима «Д»: от Дона и Дамы. Дамой, для конспирации, называл Медведеву, хотя ей раскрытие псевдонима ничем уже повредить не могло. 26 октября 1973 года она умерла.
* * *
Так Шолохова на семидесятом году жизни нагнала чёрная звезда беззакония, под которой он родился.
Всё детство лгали, что мать его прижила невесть от кого. Что он и не казак вовсе, а чей сын – приказчика Шолохова, барина Попова или атаманца Кузнецова – ещё вопрос. Раздавленный этим унижением, он всё равно не сдался и пророс назло своей чёрной звезде – невероятный донской цветок.
Сделав полный круг, чёрная звезда снова встала над его теменем.
Семьдесят лет назад возникла ложная путаница, чей он сын, как его зовут, имеет ли он вообще право на жизнь, на казачий статус и на то, чтоб сесть за парту с другими детьми и под фамилией кровного отца.
Теперь злоязыкие, бесстыжие люди ставили под сомнение авторство его любимого детища, отнимая фамилию уже у книги, в которую Шолохов вложил свою жизнь, себя самого, родовую память.
За что судьба так наказывала Шолохова, кто из его предков притянул на потомка такую муку, гадать не станем.
Так сложилось, и от этой подлой меты не уйти вовек.
По какой бы стёжке ни шёл тот невинный ребёнок в десятые годы начала столетия, безжалостные станичные дети кричали ему вслед:
– Приблуда! Нахалёнок! Под забором нашёлся!
Где бы ни звучало имя Шолохова теперь, всегда найдётся рот, который прокричит, в сущности, те же самые слова.
* * *
То, что написано было в предисловии Солженицына и многословной работе Медведевой, сегодня серьёзными исследователями темы всерьёз уже не воспринимается – даже если они по каким-то причинам продолжают осмыслять проблему авторства.
Солженицын писал: «Видимо, истинную историю этой книги знал, понимал Александр Серафимович, донской писатель преклонного к тому времени возраста. Но, горячий приверженец Дона, он более всего был заинтересован, чтоб яркому роману о Доне был открыт путь, всякие же выяснения о каком-то “белогвардейском” авторе могли только закрыть печатание».
И Серафимовичу в его «преклонном возрасте» было 63. И в авторстве «Тихого Дона», о чём свидетельствуют его дневники, он не сомневался никогда. И роман, посвящённый Шолохову, он задумывал. И в гости к любимому донцу наезжал. И покрывать «белогвардейский» эпос потерявший сына в боях за Советскую власть коммунист Серафимович не стал бы. К тому же он, как мы помним, настаивал на том, чтобы Мелехов пришёл к большевикам, уговаривая Шолохова сделать именно такой финал.
«И по сегодня живы современники тех лет, уверенные, что не Шолохов написал эту книгу. Но, скованные всеобщим страхом перед могучим человеком и его местью, они не выскажутся до смерти», – писал Солженицын, достигая почти уже комического эффекта: могучий, мстительный Шолохов, уничтожающий за всякое дурное слово о нём – и он, единственный человек, решившийся произнести страшную правду вслух, не дожидаясь своей смерти, как некоторые.
«Не хранятся ни в одном архиве, никому никогда не предъявлены, не показаны черновики и рукописи романа… В 1942 г., когда фронт подошёл к станице Вёшенской, Шолохов, как первый человек в районе, мог получить транспорт для эвакуации своего драгоценного архива… Но по странному равнодушию это не было сделано. И весь архив, нам говорят теперь, погиб при обстреле».
Солженицын не знал, что рукописи «Тихого Дона», разнесённые тогда по всей станице, все эти годы удивительным образом возвращались к Шолохову, ему, впрочем, уже не слишком нужные. Очередное письмо по этому поводу, от участника Великой Отечественной Д. Л. Гайдука, он получил в апреле 1971 года: «Уважаемый Михаил Александрович!.. Я в период ВОВ находился в Вашей станице. При отступлении наших войск я случайно нашёл Вашу рукопись великой книги “Тихий Дон”… Рукописи упаковал и сдал комиссару нашей части».
Солженицын прямым текстом пишет, что самый вероятный автор романа – донской писатель Фёдор Крюков, настаивая, что «через донскую песню связывается Григорий Мелехов не с мальчишкой-продкомиссаром, оставшимся разорять станицы, но – с Крюковым, пошедшим, как и Мелехов, в тот же отступ 1920 года».
Солженицын не знал ни шолоховской биографии, ни где, ни как он рос. Но привычка, не зная в полной мере, утверждать смело и наобум в нём крепко к тому времени поселилась и стала ни больше ни меньше – творческим методом. По сути своей противоположным творческому методу Шолохова.
Если допущения и ошибки в любом из текстов Шолохова имеют, как правило, случайный, непринципиальный характер, то допущения и ошибки в текстах Солженицына представлены в каком-то воистину катастрофическом обилии. Он мог объяснять это великой праведностью поставленной им задачи: сокрушить неслыханное зло большевизма – но, оставляя за рамками разговор о большевизме, зададимся вопросом: в чём праведность выпуска этой голословной брошюры?
Медведева, спрятанная за буквой «Д», в ней только ширма, исполнитель воли великого конспиролога – и, значит, «Стремя “Тихого Дона”», по сути, стала второй, вслед за «Архипелагом» книгой Солженицына, выпущенной после выдворения его за границу.
Это не какая-то случайность – вот, умерла добрая знакомая, и в память о ней выпускаем последнюю её книгу, – а продуманный атакующий жест. И теперь якобы Медведева извлекала на свет старые-престарые байки: например, письмо писателя Андреева живописцу и критику Сергею Голоушеву, где Андреев, как мы уже рассказывали, писал: «…забраковал и твой Тихий Дон; твои путевые и бытовые наброски…» На самом деле, напомним, очерки Голоушева назывались «С тихого Дона», и к роману они не имели ни малейшего отношения.
Автор «Стремени» вопрошал, повышая слишком знакомый голос: «Итак, если сам Шолохов не сомневался в Голоушеве, а главное если сам Серафимович не сомневался, – так можно ли усумниться? А может быть, давно следовало!? И Серафимовичу ли, например, было не знать, кому принадлежал очерк “Тихий Дон” 1917-го? Однако, маститый литератор не только не открыл таинственного автора, но, оберегая Шолохова – больше всех заботился о “петлях сокрытия” и в голоушевском “Тихом Доне” несомненно усмотрел “петлю” наихитрейшую, самой судьбою закинутую».
Никакая Медведева к этим привычно солженицынским риторическим вопросам, причастным оборотам с перестановкой слов и квазинародному языку никакого отношения, конечно, не имела.
Не низость ли, столь же риторически спросим мы, обвиняя во лжи другого, выстилать ложью дорогу себе самому и, добиваясь желанного эффекта, вторгаться в чужой текст – покойной уже Д*, не умеющей защитить ни себя, ни свой труд?
Из конспирации Солженицын сменил автору даже пол, вспоминая о Медведевой как о мужчине.
Завершалась книга «Стремя “Тихого Дона”» кратким, в абзац, послесловием Солженицына: «В главке “Петля сокрытия” Д* не успел закончить свою мысль: те главы из “Тихого Дона”, которые Голоушев предлагал Андрееву для “Русской воли”, были главами уже писавшегося тогда романа Федора Крюкова. Эти главы Голоушев мог, в частности, получить через Серафимовича, с которым был в дружеских отношениях».
Всё это никогда никак и ничем не подтверждённые предположения, не имеющие к реальности никакого отношения. Фантазии на заданную тему. К тому же не Медведевой фантазии, а его самого: наставлял, указывал, подгонял её, вдохновлённый якобы взятым следом.
Солженицын элементарным образом не знал, что Шолохов – прямой свидетель большинства событий своего романа, а Крюков – категорически нет. Он и в Каргинском не жил, и в Кружилинском не был, и в Плешакове тоже, и Вёшенскую разве что проездом посещал. Потому что сам он с Глазуновской станицы – это восточнее Букановской. Не местный он. Учился Крюков в Петербурге, работал в Орле, а в Гражданскую находился на Нижнем Дону – в другой стороне от всех основных событий «Тихого Дона». Он не мог написать «Тихого Дона» при всём желании: не зная ни Ермакова, ни Сердинова, ни Валета, ни Копылова, ни отца Виссариона, ни Аникушку, ни Кудинова.
Автор «Тихого Дона» должен был – перечислим ещё раз, чтоб вовек не забыть, – вырасти в Каргинской или поблизости и описать все её приметы – балки, буераки, курганы. Постоянно бывать на мельнице Каргина и аккуратно перенести её в роман, почти не изменив внешних примет и лишь переместив её с берега Чира в центр вымышленного Татарского хутора на Дону.
Знать соседей Шолоховых по станице Каргинской и вывести их зачастую под собственными именами, со всеми особенностями характеров, внешности, «подворовывая» словечки, ухватки, куски биографий.
Лежать в той же лечебнице в Москве, что и маленький Миша Шолохов.
Жить в семье Дроздовых.
Прятаться от банды Фомина.
Здесь невольно возникает эффект, как в той шутке про Гомера: что «Илиаду» и «Одиссею» написал не этот, а другой слепой старик.
«Тихий Дон» написал не Шолохов, а другой казак, родившийся в Кружилине, по кличке то ли Татарчук, то ли Турок. Внук купца Мохова. Сосед Лукешки и братьев Шамилей. Бывавший в Букановской у семьи, где снимал комнату комиссар Малкин. Знакомец Харлампия Ермакова, записавший со слов последнего всю его жизнь.
Нет второго такого?
Ах, как же так!
* * *
Антишолоховедение – чудовище, у которого взамен отрубленной тут же растёт новая голова. Гибнет одна концепция – тащат, с бесстыжими глазами, другую.
Подстилают под это, переговаривая на разный лад, всё то, что сразу выложил Солженицын.
У Шолохова, пишут раз за разом, не было образования. Настолько сурово это говорят, словно что-то всерьёз знают про образование многих других русских классиков.
Иван Алексеевич Бунин сколько учился? В 1881 году он поступил в Елецкую гимназию, – по статусу, пожалуй, ниже Богучарской у Шолохова и точно ниже московской имени Шелапутина, – но вернулся домой, проучившись три с половиной года, не завершив обучения. Академик Бунин! Гимназию не закончил! Меньше Шолохова учился. Притом что и подобного жизненного опыта Бунин не имел, и Гражданскую войну в упор не наблюдал, и от смертной погони на бричке не уезжал, и в расстрельном подвале не сидел.
А какое было образование у Горького? Ильинское училище, затем Нижегородское слободское Канавинское начальное училище, но курса не окончил. Тоже почётный академик!
Аркадий Гайдар где учился? В Арзамасском реальном училище начал обучение, в 1914 году, а там война, революция – так и не сложилось с университетами. На пехотных курсах Красной армии завершил образование. Ну так и Шолохов на продовольственного инспектора доучивался, тоже ведь – наука.
Артём Весёлый, сам огромный писатель и автор эпоса, учился в Самарском реальном училище, но вынужден был бросить его и поступить чернорабочим на Трубочный завод, поэтому Шолохова, в гимназиях обучавшегося, воспринимал чуть ли не как белую кость.
Шолохов в своём невероятном поколении обычный, – такие, как он, там через одного. Учился он больше Весёлого и немногим меньше Леонида Леонова, тоже, кстати, академика.
Мировая литература имеет подобных примеров – целый свиток.
Жизнь была главным учителем Шолохова.
Божий дар был его путеводителем.
Всему остальному доучивали книги.
Английский писатель Чарльз Сноу, финский литератор Мартти Ларни – все отмечали богатую шолоховскую библиотеку. Как писал современник: «Ни одной молчаливой, застывшей полки. Каждая из книг побывала в его руках, начинена закладками, пометками. Прочитана, продумана, оценена…»
* * *
Шолохов – мальчик, повзрослевший среди смертей.
Он рос в мире, где непрестанно, в течение всей его ранней юности, убивали. Всё вокруг было в смертях. Повсюду, в каждом соседском доме был свой растерзанный, казнённый, замученный.
Он не только писать начал рано – у него всё было слишком рано.
Он рано понял, как злы на язык люди. Как слаба даже кровная родня, когда их дома избегали дядья и тётки, а родная бабушка по отцу так и не посадила его на колени ни разу.
Он без родителей рано учился жить. Его в девять лет в Москву отправили, потом Богучар был – сам себя отстаивал в чужой среде этот мальчишка совсем маленького роста.
Он в 14 лет узнал не только войну, когда мужики друг друга рубят на куски – а как бабы могут пленного насмерть забить мотыгами.
Он продинспектором стал в 17 лет. Судьбы решал человеческие! Мог миловать, мог под суд отдать.
Он и женился рано, в 18 лет.
Он в 19 уже несколько шедевров написал и стал московской литературной звездой.
У него обнаружился невиданный дар, в первых же рассказах он показал, насколько глубоко знает жизнь, как безупречно выхватывает невиданные в русской литературе типажи.
Жизнь научила его быстро работать и не терять присутствия духа.
И что? Так о себе заявив, с лёту взяв огромную высоту, потом он 15 лет с чужой рукописью возился, пробивая её в печать?
Да в уме ли вы?
А как скоро, как неотвергаемо получил он право именоваться народным заступником, когда к нему шли, шли, шли люди: самых разных возрастов, селяне, партийцы, военные, прокурорские работники – сплошным потоком: как к самому родному и самому мудрому. Который может всё и поможет всем.
Ему в ту пору тридцати ещё не было!
«Тихий Дон», говорят, в 20 и в 25 лет – не пишут. А вот так – как он – живут, когда тебе 18, 25, 29?
* * *
«Знает всё, не уча» – сказано было про Серафима Саровского, но на самом деле иномерность, иномирность случается в России так часто, что стала обыденностью.
Всё, не уча, – по крайней мере, многократно больше того, чему их обучили, – на века вперёд знали Пушкин, Лермонтов, Блок, Есенин.
Вы разве в Бога не верите, маловеры? Всё ищете спасения в сынах человеческих? Кому вы хотите передарить молнию, пронзившую этого прекрасного казака? Усталому деду Серафимовичу? Областному писателю Крюкову?
Кажется, это всё от ужаса перед божественным.
Сознание неспособно принять гениальность, посетившую человека, как неспособно осознать бесконечность вселенной.
Иномирность познавшего всё, не уча, Шолохова никогда не перестанет пугать.
Шолоховский случай, помимо всех рациональных объяснений, по сути своей – озарение. Ряд ближайших ему аналогов лежит именно в поэтической сфере, к небесам, как известно, располагающейся несколько ближе, чем тяжеловесная проза. Артюр Рембо начал писать стихи в 15, закончил в 20 лет и больше к поэзии не возвращался – но по сей день является одним из самых известных в мире поэтов.
Озарёнными в необъяснимо ранней юности были и Пушкин, и Лермонтов, и Блок. Мы до сих пор учим наизусть стихи, написанные ими на пороге двадцатилетия. Но через эти строчки, сочинённые вчерашними детьми, из столетия в столетие скрепляет себя целая нация. Мыслимо ли?
Есенин в 1914 году пишет невероятной силы религиозную лирику: ему 19, и он уже гений. Притом что, казалось бы, не дорожит этой гениальностью, а влеком дальше – чувством великого поиска и собственной человеческой физикой. Он стремительно перестраивается, словно бы теряя себя прежнего целиком. В 1919 году создаёт цикл имажинистских поэм – в них прежнего Есенина и не узнать.
Спустя ещё несколько лет от ломаной строфики и смысловых парадоксов переходит к прозрачной лирике, к пушкинской элегичности, снова видоизменяя себя до неузнаваемости.
И на весь этот путь с несколькими перерождениями ушло 15 лет!
А Николай Тихонов, создавший совсем молодым человеком два великих поэтических сборника – «Орда» и «Брага»? Ему было немногим за двадцать, и вскоре он отстанет от взятых тогда рубежей навсегда.
Шолохов, конечно же, куда дольше удерживал дыхание, чем Рембо, Есенин, Тихонов. Но и его изменения, если всматриваться, тоже зримы и, как у поэтов, идут волнами.
В 1925 году – это человек, прошитый ужасом Гражданской войны и вместе с тем напоённый картинами детства. Поэтому том «Донских рассказов» и два тома «Тихого Дона» сочетаемы: там слышны одни и те же голоса, видна общая палитра.
Но в 1935 году сам Шолохов уже другой. И четвёртый том «Тихого Дона» отличается от первого, он куда ближе по многим интонациям к «Поднятой целине» и совсем далёк от «Донских рассказов».
В свою очередь яростная энергия уже не юноши, а молодого, хоть и битого жизнью мужика роднит первую книгу «Поднятой целины» и «Они сражались за Родину».
А спустя 20 лет, в 1950-е, перед нами уже третий писатель, и он пишет «Судьбу человека», которая являет Шолохова закатного, уже не повышающего голос – перед нами словно бы поздний Пушкин, поздний Лермонтов, поздний Есенин.
А потом он замолкает – не как Рембо, а, скорее, как Блок. Просто это не три неполных последних блоковских года, а тридцать неполных шолоховских лет.
Прежние слова ушли, а новые, пожалуй, оказались и не нужны больше.
Человек сидел на берегу жизни, видя себя прежнего в далёкой дымке и почти не узнавая.
Наделять позднего Шолохова необходимостью сочинять что-нибудь подобное «Тихому Дону» – это как вернуть поэта в юность.
Почему же Тихонов не написал в 1970-е ещё одну «Брагу»? Как же Блок не захотел продолжить свой цикл о Прекрасной Даме? Отчего же поздний Есенин не писал более религиозной лирики, а с огромной поэмой «Гуляй-поле» не справился и черновики её сжёг?..
Это слишком рациональные вопросы. Перед нами снова те вещи, которые надо понимать, не уча.
Впрочем, разговор о поэзии вовсе не отменяет того, что и в русской классической прозе шолоховский случай есть с чем сравнить.
* * *
Существует известная аберрация представлений о классиках: людям кажется, что классики – они с бородами. В лучшем случае – пожилые.
Гоголь представляется нам рано стареющим человеком явно за 50. Но он в 20 лет опубликовал «Вечер накануне Ивана Купала». В то же время были начаты или написаны «Сорочинская ярмарка» и «Майская ночь». К 26 годам он написал повести «Старосветские помещики» и «Вий».
С 20 до 25 лет Гоголь уже был в полном смысле слова гений.
Крупнейшая его вещь – «Тарас Бульба» – в первом варианте была опубликована им… в 26 лет. Гоголь ни одного сражения своими глазами вообще не видел и в казачьей среде, которую описывал, не рос. Но надо же, написал.
«Мёртвые души» он задумал в 26, а в 32 издал первый том. И это одна из вершин мировой литературы.
Лев Толстой чаще всего изображается с огромной бородой. Но он начал писать великую повесть «Детство» в 22 года и в 24 её закончил. Как Шолохов первый том «Тихого Дона»: у него там тоже своё детство, просто хорошо спрятанное в других героях.
И Толстой в 24 года был отнесён критикой к числу литературных корифеев. В 26 лет им были начаты «Севастопольские рассказы», в 27 – опубликованы. В те же 26 он начал великую повесть «Казаки» и в 35 закончил. В 37 лет начал публиковать первые фрагменты «Войны и мира», а в 39 – закончил основную часть эпопеи. Не было у него никакой бороды, когда он сочинял большую часть принёсших ему мировую славу вещей. Он сначала совсем молодой человек был, а потом – зрелый. Но не старик совсем! А когда стал стариком – расхотел прозу писать.
О Шолохове сплошь и рядом судят люди, которые всерьёз убеждены, что писатели – это такие люди, которые, если умеют, то пишут и пишут. Если один роман написал – то чего ж ещё три не написать?
Вон написал же Лев Толстой 90 томов.
Но дело в том, что Толстой, даром что 90 томов написал, сочинил только три больших романа – «Война и мир», «Анна Каренина» и «Воскресение». Три! А не 90. И даже не 10.
Гоголь вообще автор только одного романа. «Мёртвые души», и то неоконченного. И вообще не очень понятно, писал ли он что-то последние десять лет или только жёг. Означает ли, что Гоголь ничем не подтвердил взятую в начале жизни высоту? Чего он бросил писать-то? Сочинял бы да сочинял себе. Если в начале получилось – чего потом перестало?
* * *
Если на минуту принять на веру антишолоховские версии, сама литературная судьба Шолохова выглядит несколько, что ли, анекдотично.
Нашёл он подсумок в годы Гражданской, ну ладно.
Держал его под кроватью.
Потом думает: а напишу-ка я «Донские рассказы».
И пишет за два года – два с лишним десятка сильнейших текстов.
И становится знаменит и узнаваем.
Потом думает: ой, у меня ж подсумок был, зачем я сам пишу? Могу ж и не писать вовсе.
Извлёк подсумок, переписал два с половиной тома сразу, запоем. За два года. Мог бы и побыстрее, но он заранее знал: спешка тут ни к чему. Два года – самый раз.
В первые писатели страны выбился на третий год. И стал жить-поживать. Потом вдруг вспомнил: ой, я же сам умею писать, я ж рассказы когда-то сочинял. И в 1930 году садится за «Поднятую целину».
Пишет её за полтора года.
И потом снова ещё десять лет ничего не делает.
На самом деле, как мы помним, он в эти десять лет третью книгу «Тихого Дона» доделывал и четвёртую целиком написал. Но это в нашей скучной версии. А у антишолоховедов готовый роман всё десятилетие в подсумке лежал.
Тут, правда, сразу и не поймёшь, зачем Шолохов его прятал так долго. Ну, год подержал бы, ну, два, как в прошлый раз. Нет, теперь целых десять лет решил его никому не показывать.
Характер!
Может, ленился переписывать из подсумка своим почерком. Всё это время в потолок смотрел, изображал занятость. Вернее, под смертью ходил, и товарищей тащил на волю из тюрем.
Когда творческая пауза слишком затянулась, всё-таки снова подсумком воспользовался. Срисовал оттуда четвёртый том.
И вот на 15-й год кончился его подсумок.
Другой бы отчаялся, но тут Шолохов в который раз вспомнил: ой, точно, я ж сам когда-то писал. И начал сочинять «Они сражались за Родину».
Так и работал. Раз в пять, а то и в десять лет напишет что-нибудь, а потом чужим добром пользуется. Ночью, бывало, включит свет и для жены изображает, что «Тихий Дон» пишет. А сам то крестики рисует, то нолики. То крестики, то нолики.
То чёртика с хвостиком.
Мог так по триста страниц за ночь изрисовать.
Жена иной раз зайдёт, скажет: «Миша, поспал бы».
Ни за что. Упрямый был в своей забаве.
А утром, невыспавшийся, принимает ходоков и просителей.
…И ведь есть люди, что верят такой чепухе.
* * *
Странно, что авторам версий не пришла в голову чуть более простая мысль: что офицер с подсумком был не белый, а… красный.
В «Тихом Доне» за каждым закоулком видишь то Каргинский, то Вёшенскую, то Плешаково: лица соседей, ландшафты, судьбы знакомых, шолоховскую семью, то накрывающую на стол генералам, то идущую в отступление, то прячущуюся от банды Фомина.
Выпутать, отделить историю Мелехова от истории жизни Ермакова невозможно.
Выпутать, отделить историю взаимоотношений Григория, Степана, Аксиньи, молодого барина Листницкого из поместья Ясеновка от истории взаимоотношений Александра Шолохова, Степана Кузнецова, Анастасии Даниловны, молодого барина Попова из поместья Ягодное – невозможно.
Выпутать, отделить братьев Мелеховых от братьев Дроздовых – тоже нельзя.
Котлярова и Валета с каргинской мельницы – как отделишь от Сердинова и Валета с плешаковской мельницы? Никак.
Но берём том второй «Тихого Дона» и задаёмся вопросом: откуда автор взял Бунчука? Откуда он взял еврейку Анну?
Прямых прототипов нет; вернее – они неизвестны.
Три тома «Тихого Дона» разбираются на реальных героев, прошедших через шолоховскую жизнь и лично подсмотренные ситуации. Более того – и почти все «Донские рассказы» разбираются. И вся «Поднятая целина» тоже. И как придуманы «Они сражались за Родину» – понятно.
А тут неясность.
Вёшенское восстание Шолохов сам видел. Петроградские и ростовские события, описанные во втором томе – нет. Ну точно нашёл подсумок у красного офицера. Потому что белый офицер не мог написать про Бунчука и еврейку. Откуда ему было знать? Только красный.
Но и здесь возникает незадача: что же, про Бунчука Шолохов подсмотрел, а остальное всё сам написал? Критики называли то первый том самым безупречным, то третий – гениальным, то четвёртый – невероятным, а ко второму всё присматривались: торопливый и чуть скомканный.
Вся, конечно же, эпопея сделана на недосягаемой высоте, а про второй мы помним, как он явился – будучи написан раньше первого.
В любом случае – нельзя, найдя один гениальный кусок, взять и написать ещё три гениальных тома.
Так не бывает.
Возьмите самого сильного писателя – и скажите: дорогой друг, напиши нам пятый том «Войны и мира», чтоб до декабристского восстания дошёл сюжет.
Давайте вместе выберем, кто мог бы пятый том дописать?
Горький? Бунин? Чехов? Набоков?
Всякий раз отчего-то смешно.
Ну как Горький, Бунин, Чехов или Набоков могут дописать «Войну и мир»?
Может быть, современники могли бы? Нашёл бы Лесков рукопись и дописал бы? Или Тургенев? Или Достоевский?
Но и это глупо.
Но почему же в шолоховском случае досужим людям все эти умозаключения никому не кажутся глупыми?
Примеров, когда литератор гениален в 21 год – множество. Примеров, когда гениальный текст был гениально дописан другим человеком – нет.
Мог бы Бабель написать продолжение к «Братьям Карамазовым»? Мог ли Платонов сделать приквел к роману «Двенадцать стульев»? Мог ли Фадеев, забрав рукопись «Мастера и Маргариты» у Елены Шиловской, которая была прототипом Маргариты и его любовницей после смерти Булгакова – дописать эту книгу?
Никогда никакой, даже самый одарённый стилизатор не добьётся должного эффекта с гениальной рукописью.
Взял бы Солженицын и показал, как это делается: написал бы одну главу «Тихого Дона». Ладно, одну страницу.
Да чёрт бы с ним – абзац.
А?
Когда люди лепят предположения о некоей рукописи, которая стала основой романа, – сколько там страниц было, тридцать, триста? – они просто не понимают механику и сущность литературного труда.
Нелепые чудаки, какое горе живёт у вас в головах.
«Нашёл рукопись – и дописал». Дописал что? Как Гришка встретил Аксинью у реки – вот эту сцену? Гениальные батальные сцены додумал? Гениальную сцену мелеховского запоя? Гениальную сцену смерти Натальи? Гениальные страницы последнего отступа Мелеховых, когда Григорий приезжает к уже умершему отцу?
Нашёл гениальную рукопись и у неё научился быть гением?
Так он и есть гений тогда. Ему в таком случае и чужие рукописи не нужны, раз он гений.
Но ведь эти люди всерьёз воображают, что если есть тетрадка – с неё можно четыре тома срисовать.
У Пушкина имеется неоконченный роман «Арап Петра Великого». Возьмите и допишите.
* * *
Подсчитано: авторы версий о шолоховском плагиате передаривали авторство «Тихого Дона» и порой остальных произведений Шолохова 48 претендентам.
Помимо безвестного белого офицера, Фёдора Крюкова и Серафимовича среди них числятся Алексей Толстой и Андрей Платонов, шолоховская родня, в числе которой тесть Пётр Яковлевич Громославский, советские писатели второго и третьего ряда, никак своей гениальности не проявившие, и так далее.
Пусть бы с ними, одно неясно.
Человек не может вечно сидеть в засаде. Он обязательно себя выдаст.
Тем более что в нашем случае речь идёт не про одного человека, а про организованную группу. Где-то должен был оступиться если не Шолохов, то Серафимович. Если не Серафимович, то кто угодно. Многочисленные мнимые сообщники, которые, между прочим, всю жизнь вели переписку, дневники, общались с другими людьми, с жёнами, с детьми. Ну обязательно ведь хоть кто-нибудь взял бы и шепнул в нетрезвом состоянии близкому товарищу своему: а знаешь, какую аферу мы провернули в 1926 году?..
В дневнике бы проговорился, в письме – хоть один из них. В часы предсмертные повинился бы детям, жене, врачам: это я написал рассказ «Жеребёнок», «Судьбу человека» и второй том «Тихого Дона»…
Нет. Все поголовно затаились навсегда.
Ни одного мало-мальского факта за сто лет так и не выплыло. Век прошёл!
Искателям всё нипочём, они плодят морок.
А сам Шолохов? Какой конспиролог. В письмах жене из Москвы – помните? – в 1929 году писал, что его оболгали, запустив слух о плагиате!
Всё же знал про себя! Сидел бы да помалкивал! Вот же артист!
Это ж не 1937-й и даже не 1933-й. За ним ещё никто не следит! Никто его писем не читает! Зачем он это пишет? Да и кому? Жена ведь тоже должна была знать всю правду, потому что «Тихий Дон» сочинил её отец. Или, согласно другим версиям, рукопись романа лежала в Букановской на чердаке: там запасливый Пётр Яковлевич якобы спрятал бумаги Фёдора Крюкова, которого знал в юности.
Жена же должна была ответить Шолохову на письмо: Миша, ты хоть передо мной комедь не разыгрывай. А то я не знаю, что это мой папаша роман тебе подарил.
Нет, и жена смолчала.
В апреле 1934 года он пишет Левицкой: «Закончил эту главу, и захотелось послать её Вам, т. к. Вы любите “Тихий Дон” и роднее Вас читателя у меня нет, а главу эту писал я долго, и вышла она у меня так, что после того, как прочитал, – у самого в горле задрожало. Но потом постиг меня жесточайший припадок самокритики. Переделываю сейчас всё ранее написанное (4 кн<ига>), в том числе и эту главу. Она почти завершающая, и надо сделать её ещё сильнее. Пришлю, как только доделаю окончательно».
И Левицкая тоже не отписала: да ладно, Миш, свои же люди, какую ты ещё главу там переписываешь, – шли сразу белогвардейский подсумок да и всё.
И вот Шолохов раз за разом, – 15 лет подряд! – пишет своим корреспондентам, как ему работается и в каком месте романа он пребывает. Знакомым про свои труды рассказывает. Друзьям хвалится.
Делает это добрую сотню раз и нигде не оступается.
Вот же ушлый человек был!
Даром, что в остальной своей жизни вёл себя ровно наоборот, отличаясь принципиальной прямолинейностью, предельной гражданской честностью и поразительным мужеством.
* * *
Помнится, Ягода во второй половине января 1931-го, проверяя Шолохова, спрашивает в лоб: Миша, ты тут письма Сталину пишешь, а в ОГПУ тебя, между прочим, контриком считают. Что скажешь, Миша, не контрик ли ты?
Отчего же Ягоде не пришло в голову спросить: где рукопись взял, Миша?
Да оттого, что вопрос авторства для вездесущего главы ОГПУ, собиравшего компромат на всё сущее, – не стоял. С авторством ему всё было ясно, а вот с политической позицией – нет.
Что должен был сделать Ежов, узнав про измену жены? Бросить все силы на поиск того самого белого офицера, подсумка, свидетелей. Но Ежов был в отличие от некоторых человеком более чем осведомлённым. Там нечего было искать, не было ни офицера, ни его матери, приходившей в газету «Правда».
Имея на руках хотя бы один вещдок, обрывок рукописи, малейшее свидетельство, оскорблённый Ежов дал бы этому ход, немедленно доложил бы Сталину об этом. Но у Ежова ничего по этой теме не нашлось.
И у Люшкова, который вылепил дело Кирова и участвовал в создании первого московского процесса – ничего не было.
И у Кагана – не было.
И у Дейча – не было.
Не было ни у Шеболдаева, ни у Евдокимова.
Все они канули во тьму – но в пухлых папках их показаний ни строчки нет про то, что «Шолохов ваш – вор». Даже про то, как били его по пяткам, Евдокимов рассказал, а про Шолохова – нет, никто.
Потому что всем им – участникам Гражданской, членам ЦК, руководившим на Донщине всем сущим, обладавшим невероятным влиянием, имевшим огромную сеть агентов, – было ясно: тут нечего искать.
У них не было ничего на Шолохова, потому что и быть не могло.
И никогда бы, зная хоть что-то, целая череда партийных деятелей от Орджоникидзе до Маленкова не стремилась бы сделать всё, о чём просит их Шолохов.
А Сталин?
Это ведь само по себе изумительно задумано авторами версий: Шолохову по заданию партии пишут «Тихий Дон», а потом… не дают публиковать! А Шолохов носится от Сталина к Горькому, от Горького к Сталину, умоляя напечатать подсунутый ему ОГПУ текст и доказывая свою правоту. Воюя за каждую строку, ссорясь с редакторами, требуя вернуть вырезанные куски, подставляясь под удары, ссорясь с влиятельнейшими людьми.
Формальная логика у авторов конспирологических идей не в чести.
Велел Сталин найти казачка для того, чтоб он делал вид, что он пролетарский писатель. Потом зачем-то с этим казачком встречался и обсуждал романы, которые этому казачку написали другие люди. Сталин, видимо, был кретин. Устраивал плагиатору дни рождения. Эпос о войне ему заказал. Коньяк дарил. Витамины.
Если б у Сталина имелась хоть толика сомнения в авторстве Шолохова – никогда бы он с ним не встречался и не переписывался. Не читал бы его писем на тридцать страниц. Не вырывал бы его из смертельных объятий НКВД.
Да и Хрущёв – ему-то зачем?
Никогда бы он не звал Шолохова к себе в гости: на кой чёрт, если Шолохов никто и звать его никак? Тем более сам бы к нему не поехал.
Никогда б Шолохова не выдвигали так последовательно и упрямо на Нобелевскую премию. На Советскую власть многое можно навешать, но устроить себе позор на весь свет в её планы точно не входило.
* * *
Первым своим романом Шолохов создал целый мир, куда вместил все семейные тайны, все душевные открытия, всё, что увидел, достиг и постиг.
Так Франсуа Рабле написал, по сути, только «Гаргантюа и Пантагрюэль» – великий сатирический роман в пяти книгах.
Ах, почему же он больше ничего не написал – может, он позаимствовал эту книгу где-то? Ведь он никак не подтвердил взятый там уровень.
Так Сервантес, будучи автором некоторого количества весьма сомнительного качества драм и новелл, знаменит, в сущности, только одним своим романом – «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», и ничего соразмерного с ним не создал.
Может, он выкрал этот роман?
Так Даниель Дефо не написал ничего хоть сколько-нибудь сравнимого с романом «Робинзон Крузо», хотя выпустил ещё, не поверите, пятьсот различных сочинений.
Может, он украл своего «Робинзона»? Тем более что Дефо никогда не был на необитаемом острове! Откуда он мог всё это узнать? Должно быть, он обменял рукопись у старого моряка на бутылку рома.
Или современник Шолохова Джон Рональд Руэл Толкин – автор, заметим, 37 книг. Но мировую славу ему принесли объединённые общими персонажами сочинения «Хоббит, или Туда и обратно» и «Властелин колец», вмещающиеся, как и «Тихий Дон», в один обширный том.
Как же так получилось? Неужели он не смог написать что-нибудь ещё столь же увлекательное?
Или другой, младший современник Шолохова – Джером Дэвид Сэлинджер. Его первый рассказ «Молодые люди» был опубликован в 1940 году – когда Сэлинджеру был 21 год. В 22 он начал писать свой единственный роман «Над пропастью во ржи» и закончил в 31 год, – ну, почти как Шолохов. Роман принес Сэлинджеру всемирную слову.
А дальше, как обычно: ничего соразмерного этому роману Сэлинджер больше не написал. В 46 вообще завязал с литературой – по крайней мере, перестал публиковаться. И прожил так ещё 45 лет.
Почему же он не сочинил ещё что-нибудь вроде «Над пропастью во ржи»? Один шедевр сделал, мог бы и второй такой же!
Скорей всего, когда Сэлинджер воевал в Европе, он выкрал этот роман у своего погибшего товарища. Иначе как всё это объяснить?
Или всё-таки не надо этого объяснять?
«Тихий Дон» – это «Гаргантюа и Пантагрюэль», «Робинзон Крузо», «Дон Кихот», «Властелин колец» и «Над пропастью во ржи» Шолохова.
* * *
Случай Шолохова – когда на молодые годы приходится невероятный взлёт, а потом происходят стагнация и замедление, – увы, типический для его поколения.
Как правило, антишолоховедение настояно на вульгарном антисоветизме и в силу этого не желает признать очевидного: революция вскрыла затаённые ресурсы нации. Сама по себе эпоха была озарена коллективным гением: прозаическим, поэтическим, живописным, музыкальным.
Однако этот ликующий, огромный выход творческой энергии, в силу объективных обстоятельств, иссяк. Причиной этого послужили жесточайшие перегрузки времени. Безжалостные критические атаки. Общая зациркулированность культурной жизни.
Сохраниться в целости не удалось никому.
Замолчит Серафимович после блистательного «Железного потока».
Александр Степанов написал «Порт-Артур», который стал главной его книгой. Второй роман получился куда слабей, а третий и вовсе не написался. Потом выяснилось, что ни в каком Порт-Артуре Степанов, оказывается, не был. Хотя ведь имела место целая мифология, как он в детстве там воевал. А он всё выдумал!
Замолчит после одесских и конармейских рассказов Бабель.
Всеволод Иванов начинал отлично – поначалу он был, пожалуй, лучший в своём поколении. Многие постреволюционные рассказы его и «Партизанские повести» – восхитительны. В 1930-е он станет писать хуже, в 1940-е – ещё хуже. Всю оставшуюся жизнь он будет меньше себя самого – вспыхнувшего в двадцатые, когда ему было немногим за 25.
Воистину рифмой к шолоховской судьбе, только ещё более мрачной, является жизнь Фадеева: после блистательного «Разгрома» он так и не вытянет до финала две задуманные эпопеи и никогда не нагонит себя юного.
И Панфёров ничего не напишет лучше, чем «Бруски», и Гладков – лучше, чем «Цемент».
Даже Ильф и Петров, написав два своих великих романа – «Двенадцать стульев» в 1928 году и «Золотой телёнок» в 1931-м, – на них и остановятся, хотя у них будет минимум пять лет, чтоб хотя бы начать новый текст, соразмерный первым шедеврам.
Борис Лавренёв ничего не создаст столь же яркого, как принесшие ему славу ранние вещи «Сорок первый» и «Ветер», написанные в 1924 году: хотя проживёт он ещё 35 лет.
Анатолий Мариенгоф, написав роман «Циники», навсегда оставит эти высоты, а у него оставались впереди ещё те же 35 лет творческого труда.
Написав к 25 годам «Три толстяка» и к 27 – роман «Зависть», за 33 последующих года Юрий Олеша не создаст вообще никакой большой прозы.
Может ли всё это означать, что Бабель, Иванов, Панфёров, Гладков, Ильф и Петров, Олеша, Лавренёв, Мариенгоф обнаружили подсумки на своём жизненном пути? А Серафимовичу, из дурацкой щедрости или из жалости, «Железный поток» подарил молодой товарищ с Каргинского хутора?
Да, есть примеры, которые могут показаться иными вариантами развития писательской судьбы: Леонов и Катаев.
Начав, как и Шолохов, с рассказов и повестей, Леонов перейдёт к большой форме и напишет с 1923 года по 1935-й пять романов: «Барсуки», «Вор», «Соть», «Скутаревский», «Дорога на океан». При пересчёте – это идентичный шолоховскому ритм: том рассказов и повестей, созданный в течение двух лет, и пять томов следом: четыре – «Тихого Дона» и один «Поднятой целины».
Повесть 1944 года «Взятие Великошумска» и вышедший в 1953 году роман «Русский лес» при всей природной силе леоновского дара – вещи во многом выхолощенные и с прежней его прозой не сравнимые.
Однако и здесь мы видим словно бы воспроизведение шолоховского ритма: в те же примерно годы Шолохов пишет «Науку ненависти» и основную часть романа «Они сражались за Родину». Безупречную «Судьбу человека» он написал, как мы помним, в 1956 году.
Леонов чуть позже, в 1963-м, создаёт свой шедевр – повесть «Evgenia Ivanovna».
В прозе они сорок лет подряд словно бы шли бок о бок.
Но оказалось, что Леонову дадены силы на последний труд – он дожил до 1994 года и выпустил финальный свой роман «Пирамида».
Шолохову не хватило леоновской усидчивости и веры в необходимость создания последнего труда. Но, рискнём сказать, Леонов и в 1930-е не надорвался до таких степеней, как Шолохов, и в самолёте не падал оземь, и с алкоголем завязал всяческие отношения, и курить бросил. Он себя приберёг. А Шолохов – нет.
Кто-то здесь вправе его осудить за это?
Однако нельзя не заметить, что даже у Леонова сменился с годами ритм. Пять первых романов он пишет за десять лет, а последний роман – 44 года. Не прожил бы такую огромную жизнь, тоже написали бы: иссяк, ничем не подтвердил когда-то взятого ритма.
Другой пример – Валентин Катаев, начавший неровно, но безусловно ярко: роман 1932 года «Время, вперёд!» и повесть 1937-го «Белеет парус одинокий» – великие книги. А далее имел место очевидный творческий спад, продлившийся ни много ни мало 30 лет. Только во второй половине 1960-х, вдруг сменив регистр, форму, стиль, подачу – выдумав, в общем, свой мовизм, – Катаев приобрёл новое дыхание, став, по сути, иным писателем.
Шолохов себе такого не мог позволить.
Однако примеры писательских судеб шолоховских современников в целом зеркальны.
Когда пишут, что Шолохов не подтвердил неслыханный свой дебют – можно ответить грустным вопросом: а кто подтвердил?
Не вырывайте судеб из контекста эпохи.
Даже гений живёт в социуме и зависим от него.