Девочка в красных балетных туфлях стояла на пуантах и жонглировала сверкающими палками над своим раскрашенным в черный и белый цвет лицом. Серебряный мальчик-статуя неподвижно застыл, выделяясь на фоне царящей вокруг суеты.

Множество детей собралось на площади, их лица расплывались в одно большое пятно. Андреа и Фрэнсис пробирались через площадь к воротам Замечтанья.

Толпа, направляющаяся на площадь, становилась гуще, все сильнее сжимая их со всех сторон. Мышцы Андреа были напряжены до предела в попытках пробить дорогу среди этих безумных, врезающихся в нее тел. Возвышаясь над волнами многоголовой толпы, ворота Замечтанья казались теперь далекими как никогда. Андреа не могла понять, была ли это очередная шутка Песочного Человека, чтобы помешать им выбраться, или это все было в ее голове, потому что от усталости она снова перестала различать явь и вымысел.

У Андреа перехватило дыхание, когда она увидела свое отражение в лавке, торгующей волшебными зеркалами. Теперь и у нее под глазами образовались светло-фиолетовые круги. Не такие яркие, как у других детей, но достаточно явные, чтобы дать Андреа понять, что она определенно находится в Замечтанье больше, чем одну ночь.

– Андреа! – позвал ее Фрэнсис. Его голос звучал встревоженно.

Андреа обернулась и увидела, что ее брата отбрасывает назад толпа, спешащая на площадь смотреть представление. Его рука потянулась к ней, но толпа детей быстро сомкнулась вокруг него, унося Фрэнсиса прочь.

– Фрэнсис! – закричала Андреа. Она не может потерять своего брата снова. Только не сейчас, когда они были так близки к возвращению домой.

– А это важно?

Приятное беспамятство и шумное очарование Замечтанья и ужас, вплетенный во все его кошмары, закрутились вокруг Андреа сначала медленно, потом быстрее и быстрее, как обезумевшая карусель. В мыслях Андреа проносились лица родителей, замороженных в их собственном доме; глаза отца, влажные и умоляющие освободить его. Смеющийся мальчик возле шутовского шатра. Одинокое лицо Пенни, смотрящей ей вслед, когда Андреа покидала ее. Мерцающий песок, утраченные мечты и сон, черный, как смерть. Потерявшиеся дети и потерянные годы. Сладкие конфеты с привкусом горечи. Цирк, который застрял где-то вне времени, но появлялся в точности в тот момент, когда ребенок был достаточно уязвим, чтобы рискнуть зайти в него. Голодный паук в сливовом цилиндре, опутывающий корчащихся жертв своей паутиной.

И я рассказал ей о том, как прошлым летом в дверь моей комнаты в общаге постучалась девушка. Она искала моего соседа, но его на месте не оказалось. Он обещал подойти с минуты на минуту, и потому я пригласил ее подождать внутри. А через десять минут она уже была у меня в постели. Когда я пересказывал эту историю приятелям в пабе, они хохотали от души и одобрительно хлопали меня по спине, а потом даже купили мне еще выпить.

И Фрэнсис.

Когда я закончил, Анна тряхнула головой и отвернулась к стенке.

Мальчик, которого она успокаивала в его кроватке незадолго до того, как он исчез. Его страх, когда она нашла его, спрятавшегося и спрятанного во сне. Его грустные, доверчивые глаза, когда она пообещала вернуть его домой. Ее надежда, что он настоящий.

Зря я ей это все рассказал.

Андреа бросилась в море людей.

* * *

– Фрэнсис! – она расталкивала детей со своего пути, и вдруг, споткнувшись о чьи-то ноги, упала навзничь, врезавшись в твердую землю. Лежа на земле, Андреа увидела промелькнувшую полосатую пижаму Фрэнсиса за массой проносящихся ног. Ее брат был довольно близко к ней.

А вот вторую ночь ничто не омрачило. Я часто ее вспоминаю.

– Фрэнсис! – Андреа ухватилась пальцами за ткань его пижамы и потянула к себе. Отчаянное, испуганное лицо брата повернулось к ней, как в замедленной съемке, на фоне бешеного движения вокруг, которое чуть не разлучило их. Андреа встала на колени посреди толпы детей и крепко прижала брата к себе, приняв на себя удары несущихся тел и топочущих ног.

– А папа твой где? – спросила Анна, когда мы поднимались по лестнице. – Почему я еще ни разу его не видела?

Вдруг все затихло, и хаос Замечтанья прекратился, подобно штилю в самом центре бури. Вокруг больше не было ни Замечтанья, ни Песочного Человека, ни заблудившихся детей, ни потерянных лет. Были только Андреа и Фрэнсис. Сестра, которая держала в крепких объятиях своего давно исчезнувшего брата. Его сладко пахнущие волосы и маленькое тело, легко помещавшееся в ее руках.

– Его нет дома, – ответил я. – Вечно где-то пропадает.

– Идем, – сказала Андреа, сжимая его руку, – ты теперь со мной! Пойдем!

Мы лежали на моей кровати, откинув одеяло. Окно было распахнуто настежь, но знойный июльский воздух оставался тягучим и неподвижным.

С лопатой в одной руке и ладонью Фрэнсиса в другой Андреа повела брата вдоль края толпы туда, где открылся проход. Они шли в направлении ворот Замечтанья, которые возвышались вдалеке, черные как ночь.

– Я вот подумываю волосы отрезать, – сказала она.

Туда, где закончится этот кошмар.

– Зачем?

– И перекраситься в блондинку. Как хичкоковская героиня.

В каком году ты пришла сюда?

– Совсем с ума сошла, – сказал я, лаская ее бедро.

Андреа воткнула лопату в утрамбованную почву, надавила на нее ногой, загребла пригоршню земли и отбросила ее в сторону. И раз. И два. Ни одной из копий Маргарет Грейс не было видно вокруг. Наверное, они вернулись в свои комнаты в персональный сон Песочного Человека. А Песочный Человек, если и наблюдал за ними откуда-нибудь, ничего пока не предпринимал, чтобы как-то остановить их. Возможно, ему стало скучно с ними обоими и он занялся своей сестрой, продолжая притворяться, что она живет в мире, в котором ее на самом деле не было. Какова бы ни была причина их отсутствия, Андреа собиралась в полной мере воспользоваться возможностью сделать подкоп под забором.

– А что, я тебе тогда разонравлюсь?

Вдруг треск распорол воздух, сотрясая землю под их ногами. Андреа и Фрэнсис обернулись и увидели золотой фейерверк, красиво и грациозно низвергающийся с неба. Затем последовал другой залп из сине-белых искр. Потом еще один – цвета солнца, луны и облаков. И еще один – серебристый, как песок сновидений. Залпы заполнили черное небо, танцуя рядом с луной.

– У тебя очень красивые волосы. Зачем портить такую красоту?

В другой ситуации Андреа посмотрела бы шоу от начала до конца. Ухватилась бы за новую возможность погрузиться в волшебное представление Замечтанья, радостно позволив ему околдовать себя. Даже теперь, несмотря на всю свою целеустремленность, Андреа не смогла удержаться и несколько раз украдкой взглянула на небо. Все в этом месте было создано так, чтобы завлечь вас, особенно если вы никогда не видели ничего лучше.

Она накрыла мою ладонь своей.

– Они ведь снова отрастут. Да и потом, они все равно мертвые.

Не помню, как стягивал с нее одежду, но прекрасно помню, как она выглядела, а еще: что в ней не чувствовалось ни капли стеснения. Ее нагота была совершенно особенной, до того не похожей на наготу других девушек, что я смотрел на нее как зачарованный. Даже теперь, стоит только зажмуриться, и она встает перед глазами. Память – опасная игра.

Временами мне казалось, что в мире есть только она и я, и ничего кроме.

Почувствовав приближение кульминации, я посмотрел на Анну и спросил:

– Ты уверена?

Она закрыла глаза и кивнула, но я все понял и тут же остановился.

* * *

– Кстати, про волосы. Ты заметил, что они вовсе не черные? – спросила она после, улегшись у меня на животе.

Было уже часа два, не меньше. Казалось, мы нежились в постели, лаская друг друга, от силы полчаса, но на деле прошло целых три. Но мы все никак не могли насытиться друг другом. Я гладил Анну по спине кончиками пальцев, вырисовывая на коже круги.

– А кажутся черными, – заметил я. Во мраке, царящем в комнате, я попросту не мог различить ее волос – до того они были темные.

– Если присмотреться, то на ярком солнце видно, что они темно-коричневые.

Я притянул ее к себе, повыше, и обнял.

По крайней мере, пока в шатровых рядах пусто и все смотрят представление, у нее больше шансов остаться незамеченной, прокладывая свой путь на свободу. Андреа бросила быстрый взгляд на брата, в ее голове глубоко засели слова Песочного Человека. Он создал мир, где можно было найти Фрэнсиса. Разбитое сердце Андреа болело от того, насколько сильно она хотела, чтобы этот мальчик был настоящим Фрэнсисом. Ей так хотелось вернуть его домой. Может быть, даже воссоединить свою семью, склеить все, что когда-то разбилось. Если даже ее семья не воссоединится, то хотя бы она избавится от зияющей внутри пустоты. Ей больше не придется уходить от окружающего мира из-за страха сломаться.

– Мне они нравятся, а уж как назвать этот цвет – не столь важно.

Андреа продолжала рыть землю снова, снова и снова.

Через несколько минут ее руки стали горячими от трения и по крайней мере пара волдырей – маленькие белые бугорки – вздулась на пылающих ладонях.

– А ты давно бреешься? – спросила она, устроившись у меня на груди. Мне представилось, как гулко, должно быть, отдается у нее в ушах бешеный стук моего сердца.

Андреа надавила на лопату и застыла, когда на нее надвинулась тень. Тень от головы с двумя косичками, торчащими по бокам. Фрэнсис попятился и споткнулся, чуть не сбив Андреа с ног. Она бросила лопату и успела подхватить брата прежде, чем тот упал. Они обернулись, ожидая предательства.

Я провел рукой по коротко остриженным волосам.

– В каком году ты сюда пришла? – спросила Пенни, ее ноздри ходили ходуном, руки повисли вдоль тела, а кулаки были плотно сжаты.

– Держись от нас подальше! – Андреа закрыла собой Фрэнсиса и смотрела через голову Пенни в поисках Песочного Человека. Но там были только торговые ряды, лавочки и тени детей, толпящихся на площади.

– Брею голову всякий раз, когда нервничаю. Почему-то стоит только постричься – и становится легче.

– Пожалуйста, – Пенни подняла руку и направилась к ним маленькими медленными шагами. Ее розовые щеки были в следах от пролитых слез, а глаза покраснели, – я не скажу Песочному Человеку о том, что вы делаете. Мне просто нужно знать, какой был год, когда ты пришла сюда. Пожалуйста.

Я почувствовал, как ее руки опустились мне на плечи, а пальцы цепко впились в кожу.

Андреа взглянула на Пенни, пытаясь понять, что та затеяла. Была ли она на стороне Песочного Человека и разыгрывала сейчас перед ними спектакль за вознаграждение, или Андреа была права, и Пенни только что осознала, что она была здесь намного дольше одной ночи, и теперь пыталась собрать воедино кусочки своей головоломки.

И поцеловал ее влажные горячие губы.

– Андреа, – нерешительно промолвил Фрэнсис, выглядывая из-за нее. – Она выглядит очень грустной.

Еще не один месяц потом я находил у себя в постели длинные черные нити ее волос.

Андреа не могла не согласиться. Но все же она не была уверена, что этой девчонке можно доверять.

* * *

– Откуда мы можем знать, что ты не дурачишь нас? – спросила она Пенни.

Городки наподобие Эшфорда наверняка есть в каждом графстве. Нескончаемая цепь круговых развязок. Цементные джунгли, раскинувшиеся в центре города, главная улица, которая змейкой бежит под гору, чтобы потом слиться с оживленным шоссе, универмаг с вывеской «все за фунт», будто реинкарнация бывшего «Вулвортса», пестрая вереница магазинчиков под стеклянной крышей, которую в конце восьмидесятых, торжественно перерезая ленточку на входе, наверняка величали по меньшей мере оплотом будущего.

– Потому что благодаря тебе я знаю, что Песочный Человек – лжец. И, я думаю, он лгал нам всем уже… очень долгое время. Вот почему я хотела, чтобы вы взяли меня с собой, когда пытались уйти. Я видела вас с Фрэнсисом вместе и следовала за вами до ворот. Я спряталась в магазинчике. Я верю, что ты нашла своего брата, и я слышала все о том, как долго его не было дома.

Пенни кивнула в сторону Фрэнсиса. Ее голос смягчился:

– Мне тоже нужно знать, как давно меня не было дома.

Теоретически местечко вполне себе райское. Здесь есть и средние школы, и сетевой универмаг «Джон Льюис», и два кинотеатра, и пивоварня, и дизайнерский аутлет, и пригородные деревеньки – как, к примеру, Уай, – где цены на недвижимость взвинчены за счет легионов внедорожников, выстроившихся вдоль улиц, и групповых занятий йогой на открытом воздухе. Есть тут даже вокзал, с которого можно уехать на континент. Сел в поезд, а вышел уже в Париже.

Андреа посмотрела сначала на Фрэнсиса, затем на Пенни. Фрэнсис кивнул сестре, развеяв ее последние колебания.

Если Пенни окажется предательницей, им придется быть хитрее и приложить больше усилий, чтобы сбежать. Но если она действительно потерявшаяся девочка, Андреа не могла утаивать ответ на ее вопрос. Тем более она подозревала, что Пенни тоже находится здесь дольше, чем она думает.

Но, думаю, в реальности люди, переехав сюда, недоуменно чешут затылок. Пускай тут построили целых три «Макдоналдса» и «Чэмпниз-спа», городок кажется незавершенным, словно бы он еще не нашел себя. Новые районы процветают, а блочные многоэтажки шестидесятых ветшают, пытаясь привлечь к себе хоть чей-то интерес, но тщетно: даже градостроители и те не спешат отправить сюда свои бульдозеры. Дизайнерский аутлет собирает толпу, но расплачиваться за это приходится главной улице, протянувшейся в полумиле отсюда и задушенной кольцевой магистралью на четыре полосы.

– 2020. Я пришла сюда в октябре 2020 года, – сказала Андреа. – Фрэнсис исчез в том же месяце, двадцать первого числа, но в 2017 году.

По соседству с магистралью, на клочке земли, втиснувшемся между островком травы и парковкой, разбито крошечное кладбище. Точнее, на самом деле это вовсе и не кладбище. Несколько лет назад я прочел о том, что надгробия, которых тут просто пруд пруди, привезли с расположенного неподалеку центрального городского кладбища, когда его решили переделать в зону отдыха. Городской совет распорядился поставить там несколько лавочек, разбить клумбы и переместить могильные плиты на несколько футов, запрятав их в угол. С тех пор они и громоздились в стороне, глядя на здание боулинг-клуба девяностых годов постройки, возвышавшееся по ту сторону оживленного шоссе, в то время как пустые лавочки венчали безымянные могилы. Как-то раз я даже присел на одну из этих лавочек и закурил, слушая шум машин и глядя на завесу смога, сотканную из выхлопных газов. Все здесь казалось мне до безобразия несвязным.

Розовые щеки Пенни поблекли, а руки бессильно опустились по бокам.

Фрэнсис сделал шаг к ней и спросил с той же искренней невинностью в голосе, с какой обычно спрашивал у Андреа, как она провела день, или не хочет ли она с ним поиграть, или из чего сделаны облака:

Кстати сказать, о могилах: как-то раз Анна потащила меня на кладбище Байбрук искать надгробие философа Симоны Вейль. Под самый конец обеденного перерыва мы наконец отыскали неподалеку от забора, за которым возвышалось здание мультиплекса, где мы работали, невзрачную квадратную плиту из гранита с выбитыми на нем именем и датами жизни. Мы молча застыли у могилы.

– А ты когда сюда пришла, Пенни?

– Она не знала, стоит ли верить в Бога, – проговорила Анна, не сводя глаз с плиты. – Потому что его существование нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть.

Пенни помотала головой короткими, быстрыми движениями, не в состоянии говорить.

Я молча кивнул, решив не упоминать о том, что узнал ее имя лишь потому, что точно так же называлось четырехполосное шоссе, ведущее к супермаркету «Сейнсберис».

– Все в порядке, Пенни. Мы друзья, – сказал Фрэнсис. – Нам-то ты можешь сказать. Это безопасно.

Детство наше прошло в деревеньке у самой окраины города. Местечко это было тихое, сельское; с деревьями вдоль дорог и большой лужайкой, на которой местные жители играли в крикет по выходным. Вот только его название знали лишь местные жители – и потому всякий раз, когда меня спрашивали, откуда я, я говорил: «Из Эшфорда».

Пенни посмотрела на Андреа, затем перевела взгляд на Фрэнсиса. Ее глаза были полны сожаления и напряженного холодного ужаса.

Поступив в университет, я переехал на север, где тут же обзавелся репутацией «южного неженки», а заодно и человека, который неправильно заваривает чай. «И нечего так гласные растягивать, в слове “бар” всего одна “а”, а не пять». Пожалуй, они были правы. Чай я и впрямь готовлю паршиво.

Андреа поддержала Фрэнсиса, заверив ее:

Я подумывал о том, чтобы остаться тут навсегда. Жизнь в Манчестере обходилась куда дешевле, каждый здесь мог сам решать, как ему жить, и я уже начал было представлять, как устроюсь хоть кем-нибудь в газету и начну строить карьеру. Но в Эшфорде остался Сэл, а я, даже после трех лет в университете, так и не нашел себе места. Да и дожди мне порядком надоели.

– Он прав, Пенни. Ты можешь сказать нам.

В том-то и волшебство Эшфорда. Люди без конца на него жалуются, а некоторые даже уезжают, чтобы начать жизнь с чистого листа, но те, кто остается, находят успокоение в том, что знают здесь все названия улиц, все потайные тропы, все лица в пабе.

Пенни сглотнула, устремив взгляд на железные ворота, которые держали их всех взаперти, и сказала голосом, таким же пустым, как дупло, как яма, которую Андреа только что вырыла:

Некоторые из нас не созданы для того, чтобы начинать с чистого листа.

– Я вошла в Замечтанье в 1956 году.

* * *

У Андреа защемило сердце. Она неуверенно шагнула навстречу Пенни, ясно увидев теперь ее старомодное платье с завышенной талией, короткие косички и белые носочки с отворотами поверх блестящих черных туфель-оксфордов.

А началось это все довольно непримечательно.

– О, Пенни, – пробормотала Андреа, – это же было более шестидесяти лет назад.

«Это». Ну и словечко. Будто наша семья была предметом. Вещью, изготовленной по заказу. Хрупкой и требующей к себе самого бережного отношения. Но семьи появляются совершенно иначе, ведь так? Они растут и ширятся одна за другой, не всегда преднамеренно. Чье-то тело извергает семя, презерватив рвется, и вот уже вся жизнь устремляется по совершенно новой, доселе неизведанной дороге. А порой и обвивается вокруг тебя бечевкой и тащит за собой, а ты силишься высвободиться и отбрыкаться, но мало кому хватает сил изменить предначертанное.

Андреа и Фрэнсис подбежали к своей подруге и заключили ее в объятия, которые были ей сейчас так нужны, но которых, к сожалению, было недостаточно, чтобы что-то изменить.

И все же с семьями и впрямь стоит обращаться как можно бережнее. Ведь они, как мне прекрасно известно, имеют свойство распадаться. Как знать, может, если бы мы мумифицировали себя, плотно обмотавшись почтовой полупрозрачной лентой с крупной красной надписью «ХРУПКИЙ ГРУЗ», какой проклеивают картонные коробки, ни у кого уже не нашлось бы оправданий за слова вроде «Ты все принимаешь слишком близко к сердцу» или «Да как я мог знать, что ты чувствуешь?». Потому что все в самом что ни на есть буквальном смысле читалось бы у нас на лице.

Подкоп

«Хватит уже сыпать загадками, – с укором говорит отцовский голос у меня в голове. – Давай ближе к сути».

Когда друзья отошли от Пенни, она взглянула на лопату и на гору земли рядом с ней:

– Вы думаете, он просто позволит вам выкопать яму под воротами? – девочка вытерла тыльной стороной ладони следы слез со своих щек.

Конец восьмидесятых

– Он пока еще не остановил нас, а мы уже давно этим занимаемся, – ответила Андреа, морщась от боли в ладонях и собственных слов.

Раз в две недели, в дни домашних матчей «Арсенала», папа вез нас в Лондон на очередной своей насквозь проржавевшей развалюхе, одной из тех, которые ему всегда доставались. Мы с Сэлом, ни на миг не снимая наушников, сидели сзади и то и дело прибавляли звук в плеере, лишь бы не слышать спортивных новостей, которые передавали по радио. Пока папа еще не успел сесть в машину, мама каждый раз неизменно предупреждала нас о том, что от громких басов у него начинает болеть голова, и просила слушать музыку потише, чтобы никому не портить поездку. Басы всегда выводили его из себя («Ох уж эти вибрации, аж все ходуном ходит!»), как и открытые окна в машине.

Они уже понимали, что время в Замечтанье было искаженным, запутанным и заключенным в самом себе. Андреа не хотела думать о том, сколько времени в привычном исчислении они копали и как долго она отсутствовала дома.

Андреа задрожала и швырнула лопату обратно на землю.

Бабушка с дедушкой жили в муниципальном доме в Сток-Ньюингтоне, в приземистой постройке шестидесятых годов с залитым бетоном двориком и решетками на окнах приткнувшейся в ряду себе подобных. Дедушку бесчисленное множество раз грабили по пути из казино, но он ни разу не сопротивлялся, напротив, даже пытался завязать с грабителями беседу. Почему-то он так и не научился носить часы подешевле и не щеголять лишний раз ювелирными изделиями. «Они ведь приносят радость, – хрипло посмеиваясь, любил повторять он. – Так пусть и ребятки немного порадуются».

– Я никогда не видела, чтобы кто-то уходил, – сказала Пенни. – Но и не видела, чтобы кто-то пытался бежать.

Эти субботние дни всегда проходили по одному и тому же сценарию. Мы приезжали поздним утром, когда дом уже вовсю пропитывался ароматами жаркого, которое готовила на кухне бабушка. Мама тут же надевала фартук и спешила к плите, чтобы ей помочь, а папа целовал бабушку и устраивался на диване с газетой. Мы с Сэлом садились за кухонный стол и принимались листать каталог магазина «Аргос», мысленно составляя список подарков, которые нам бы хотелось получить на следующие пять дней рождения. Больше всего Сэл мечтал об игрушечном автотреке и как завороженный смотрел на фотографию, на которой какой-то мальчишка играл с роскошной трассой, извивавшейся восьмерками по всему полу. Порой я гадал, что же приковывает к себе его взгляд: сам трек и машинки на нем или лицо мальчишки? Может, он думает, каково это – захотеть что-нибудь и тут же получить.

– Я тоже, – сказал Фрэнсис.

А иногда мы тайком открывали раздел с лифчиками, чтобы посмотреть на них хоть одним глазком.

Пенни оглянулась на Башню Сновидений.

– И если все это сработает… если я убегу вместе с вами и попаду в ваш год… – ее голос дрогнул и глаза снова наполнились слезами.

Ее губы скривились:

Около полудня после карточной партии в клубе возвращался дедушка, окутанный облачком табачного дыма. Не успев снять дубленку и фетровую шляпу, он присаживался на корточки и заключал нас с Сэлом в крепкие объятия, осыпая наши худые щеки влажными поцелуями. Его колючие седые усы вечно оставляли на коже красные следы, которые потом зудели, но когда все проходило, я даже немного скучал по ним.

– А что, если я уже старая? Что, если, оставаясь здесь так долго, я пропустила собственную жизнь?

«Маккоевское племя!» – торжественно восклицал он всякий раз. Я решил, что это, видимо, означает, что он страшно гордится своими внуками.

Андреа потянулась и взяла Пенни за руку.

Часто в эти дни в гости наведывались и Стелла с Биллом. Наш дядя был тихоней в маленьких очках-половинках, неизменно сдвинутых на самый кончик носа. Говорил он мало, а еще имел странную привычку пятиться на выходе из комнаты, слегка пригибая голову, точно дворецкий. На фоне нашей эффектной тетушки Стел с этими ее крашенными в огненно-рыжий волосами, пальто леопардовой расцветки и энергичными движениями дядя Билл выглядел по меньшей мере странно. Прозвучит жутко, но когда спустя несколько лет он умер от рака, этого почти никто и не заметил.

– Иногда я чувствую себя старше, чем выгляжу. Намного старше, – Пенни выдохнула с печальным выражением лица, считая свои годы на пальцах. – В реальном мире, если бы у меня была нормальная жизнь, я бы уже была бабушкой. У меня, наверное, были бы внуки, и я делала им лимонад и пекла песочное печенье. И я бы сделала так, чтобы со мной они чувствовали себя лучшими детьми во всем мире, как всегда делает моя бабушка… точнее, делала для меня.

После обеда папа, дедушка и дядя Билл уезжали на стадион Хайбери. Перед выходом они задерживались на кухне, натягивая верхнюю одежду. Причем почти все свободное пространство занимал дедушка в своей огромной дубленке, теплой шляпе с перьями и с неизменной сигарой в зубах. На папе обычно была кепка и кожаная куртка, а единственным намеком на любовь к «Арсеналу» служил его полосатый красно-белый шарф. Зато дядя Билл не упускал возможности принарядиться. Он облачался в форменную футболку с длинными рукавами – из комплекта, идентичного тому, в котором игроки «Арсенала» в 1971 году выиграли чемпионат и Кубок Англии, – а в придачу к ней в красную вязаную шапку, полосатый красно-белый шарф и красное стеганое пальто с эмблемой клуба, гордо вышитой на кармане. У него даже имелась поясная сумка. Изредка папа брал на матч и меня, и всякий раз, когда соперникам удавалось обвести «Арсенал» вокруг пальца, я застывал как завороженный, а мой застенчивый дядюшка превращался в истинного безумца, который кричал на судью и все девяносто минут сидел крепко сжав кулаки.

Она пыталась часто моргать, чтобы не плакать, но слезы все равно катились по ее щекам. Андреа крепко пожала руку Пенни, а затем продолжила копать.

Пока мужчины были на стадионе, мама, бабушка и Стелла сидели за кухонным столом и готовили угощение к вечернему чаепитию. Они попивали колу из золотистых баночек, а мама со Стеллой по очереди садились на стойку у окна и курили. Всякий раз, когда я вспоминаю их встречи, мне неизбежно вспоминается и эта самая кухня. И по прошествии лет стоит мне только закрыть глаза, и я вижу маму с тетей, которые хохочут над какой-нибудь сальной шуткой и чистят картошку.

Фрэнсис следил за появлением любых признаков Песочного Человека, пока Андреа и Пенни по очереди работали лопатой. Они уже вырыли довольно большую яму под железными воротами. Пока они делали подкоп, Андреа рассказала Пенни, как она нашла своего брата и что скрывалось в воспоминаниях, которые она отдала за входной билет. Она даже показала Пенни пузырек с песком, который держала в кармане с ночи исчезновения Фрэнсиса. Все остальное время после ее рассказа они пытались разобраться во всем, что произошло с того момента, как Песочный Человек сказал им, что они не могут вернуться домой.

– Ну что, Сэл, как жизнь молодая? – как-то раз поинтересовалась Стелла с кухни.

Даже если и были дети, которые хотели здесь остаться, существование Замечтанья было неправильным. Даже если ребенок и стремился сбежать из мира, где он чувствовал себя отвергнутым, было несправедливо забирать его навсегда, предлагая ему иллюзии взамен реальной жизни, пока мир шел вперед без него. Чем больше Андреа думала об этом, тем яростнее она становилась и тем глубже вонзала лопату в землю.

– Хорошо, тетя Стел, спасибо! – ответил брат, который в это время смотрел «Индиану Джонса», развалившись на диване. Одним из главных преимуществ дедушки с бабушкой мы считали их спутниковую тарелку.

Ссадины и волдыри на руках Андреа ныли с каждым новым поворотом лопаты. Когда они закончат, отверстие будет достаточно большим, чтобы они могли по очереди проползти под воротами.

– Я тебя просила не называть меня тетей! Я для этого еще молода! Мое имя Стелла, и почему бы вам, мальчикам, не звать меня именно так?

Девочки были потные, грязные и уставшие, и им почти удалось навсегда убежать из Замечтанья.

– Пол будет против, Стел, – заметила мама.

В ту самую секунду, когда Андреа поддела лопатой последнюю порцию земли, мешающую им пролезть под забором, надежда разлилась по ее телу, сначала робко, затем разрастаясь, заполняя все пересохшие трещины ее души.

– Тогда передай моему братцу, что мне его запреты до…

– Стелла, – строго осадила ее бабушка.

Андреа повернулась к брату и своей новой старой подруге. Она уже видела выход из дыры, которую они проделали под железными воротами. По ту сторону просматривался темный и густой лес, который, как надеялась Андреа, приведет их всех домой. Все трое вошли в Замечтанье в разное время, но выйдут из него вместе.

Я лениво сполз с дивана и пошел на кухню – взять себе чего-нибудь попить.

– Песочного Человека не видно? – спросила Андреа своего брата, стоящего на страже.

– Ладно-ладно, – сказала Стелла, сидевшая на краю стойки. Она почесала ногу, и я заметил у нее на колготках стрелку, протянувшуюся от лодыжки до колена. – Как всегда, уступлю старшему братцу. Но если честно, мам, по-моему, я вправе решать, как ко мне обращаться окружающим, черт возьми! – Она затушила бычок о дно пепельницы и соскочила на пол. – Ну а у тебя, Нико, как делишки? Никого еще не обрюхатил, а?

– Нет.

– Хорошо.

– Стелла! – на этот раз не выдержала уже мама.

– После тебя, – артистичным жестом указала Пенни на отверстие в земле, заставив всех улыбнуться.

Я улыбнулся, а щеки тотчас залила краска.

– Если там снаружи…. что-то пойдет не так, – сказала Андреа, положив свою изможденную руку на плечо Пенни, – мы все равно тебя не бросим. Мы будем рядом с тобой, пока не убедимся, что с тобой все в порядке. Обещаю.

– Нет, – робким шепотом ответил я.

Она рассмеялась.

Пенни посмотрела на землю под ногами.

– А взгляд-то какой виноватый! Меня не обманешь! Помяни мое слово, Лу, у этого парня будет немало секретов. И девчонки за ним будут стадами бегать.

– Я знаю, – ответила она и сжала руку Андреа, в ее усталых глазах вспыхнула решимость. – Я верю тебе.

– А может, от него! – крикнул Сэл с дивана.

– Мы готовы?

– Ну все, все, – сказала мама. – Давайте закроем эту тему, пока все не зашло слишком далеко.

Фрэнсис, Андреа и Пенни повернулись к огням Замечтанья, глядя на них в последний раз. Магазинчики, тяжелая полная луна, Башня Сновидений и верхушка карусели в конце ряда, где проход выходил на площадь.

– Мне еще и десяти не исполнилось, тетя Стел, – пояснил я. – Девчонки и не знают о моем существовании.

– Мы готовы, – почти в один голос ответили Фрэнсис и Пенни.

– Погоди немного, – сказала она, многозначительно подмигнув. – Пройдет несколько лет, ты влюбишься, и твоя жизнь превратится в сущий ад. С самыми лучшими оно так всегда и бывает.

– Что бы ни случилось, – сказала Андреа Пенни, – я рада, что встретила тебя. И я рада называть тебя подругой.

– А разве любовь – это не прекрасное чувство? – спросил я.

– Иногда да. Но порой от нее становится невыносимо. Тогда-то и понимаешь, что все взаправду. Когда от любви голова идет кругом, когда тебя мучает голод, но при этом кусок в горло не лезет…

Запачканные грязью щеки Пенни покраснели, и ее лицо расплылось в широкой улыбке, засияв от радости.

Мама фыркнула:

Она крепко обняла Андреа.

– Что-то незаметно, чтобы Билл так на тебя действовал.

– Я чувствую то же самое, – сказала она, наконец-то отстранившись от Андреа. – Пенни Перивинкл. Запомни мое имя, Андреа Мерфи. На случай, если тебе нужно будет найти меня, когда мы расстанемся.

– А кто сказал, что я о Билле? – парировала тетя, и они с мамой звонко расхохотались. А потом Стелла продолжила: – Взять хотя бы твоих родителей. Ты в курсе, что я их и познакомила? Мы с твоей мамой как-то пошли на районную дискотеку. Но сперва долго прихорашивались у нее дома – помнишь, Лу? А то серебристое платье фламенко, на которое ты целый месяц копила?

– Хорошо, – ответила Андреа.

Мама просияла:

Она пошла первой, протиснувшись через отверстие и показывая Фрэнсису путь, чтобы он следовал за ней не отставая. Пенни замыкала их ряд. Пульс Андреа участился, ее ладони стали влажными от пота, который обжигал те места, где она стерла кожу о черенок лопаты. Когда Андреа ползла, она представляла, как очутится по ту сторону ворот и как они побегут в темный лес прочь от Замечтанья. По тропинке, которая приведет их домой. Возможно, она как-нибудь подаст сигнал другим детям за забором. Может быть, Пенни останется с ними, пока не адаптируется в реальной жизни, в которой она не была так долго. Или, может быть, Пенни выйдет из туннеля в 1956 году, и Андреа с Фрэнсисом пойдут домой без нее.

– Мое любимое! А еще я тогда сделала прическу как у Фэрры Фосетт.

Она выкарабкалась наружу, сразу же потянувшись за Фрэнсисом, чтобы помочь выбраться и ему. Вслед за ними вылезла Пенни.

На пороге появился Сэл, и мама обхватила его за плечи и крепко прижала к себе.

Все трое застыли на месте как вкопанные. Стук сердца Андреа раздавался в ее ушах, словно барабанный бой.

– Так вот, на дискотеке парней совсем не было. Точнее сказать, достойных парней. Разве что пара-тройка голубых, но едва ли мы могли их заинтересовать.

Фрэнсис крепко прижался к сестре.

– Голубых? – переспросил я.

– Не слушай ты ее, – вклинилась бабушка.

Низкий зловещий смех наполнил воздух, а кто-то, возможно Пенни, издал истошный вопль.

– Иными словами, геев, – пояснила Стелла.

Они не увидели темный и густой лес с воротами Замечтанья позадни них.

Мама закрыла лицо руками.

Они не выбрались на свободу.

– Стелла, не отклоняйся от темы.

Подкоп вывел их на центральную площадь в самое сердце Замечтанья.

Прямо перед проходом.

– Я предвидела, что твой папа будет от нее без ума, поэтому мы с твоей мамой пораньше ушли с дискотеки, а по пути домой заглянули в «Красного льва». Я подозвала брата, твоя мама пару раз состроила ему глазки, накрашенные голубыми тенями, и мне сразу стало понятно, что они созданы друг для друга. Его нисколько не смутило, что она попросила у него «Чинзано» и лимонад. Его было уже не спасти – пропал человек, поминай как звали. Бармен наверняка решил, что перед ним слабоумный.

Они по-прежнему были в ловушке.

Мне нравилось слушать тетю Стеллу. Она умела пересказывать одну и ту же историю так, что каждый раз неизменно казалось, будто ты ее еще не знаешь; и хотя мы с Сэлом уже слышали о знакомстве наших родителей, все равно жадно ловили каждое ее слово в надежде разузнать новые подробности. Что-нибудь такое, о чем можно будет думать всю долгую дорогу домой.

– А расскажи ту историю про Пола и музыкальный автомат, – попросила мама, подперев рукой подбородок. Видно было, что эти рассказы по душе и ей.

Старик на Башне Сновидений

Мы с Сэлом навострили уши.

Андреа еще раз пролезла через отверстие и исчезла, чтобы через несколько секунд снова появиться внутри Замечтанья. Снова. И снова.

– Про Новый год, что ли? – уточнила Стелла, закурив новую сигарету. – Господи ты боже… Помнишь…

Фрэнсис и Пенни сидели, подперев спинами запертые ворота.

Но тут в замке щелкнул ключ. Мужчины вошли в дом, женщины встали со своих мест, и беседе пришел конец.

– Я не понимаю, – сказала Андреа, глядя на бесполезную кучу земли, разозленная на Песочного Человека, который играл ими, будто пешками. – Как это работает?

– Он обладает магией, Андреа, – пояснила Пенни спокойным голосом. – Нет никакой возможности победить его.

* * *

Андреа пролезла через яму в последний раз и изо всех сил пнула лопату. Лопата отлетела на каких-то несколько метров по земле, удар о твердый металл прострелил болью ногу Андреа. Это было последней каплей, вишенкой на этом ужасном необъятном торте. Пенни была права. Все они оказались в колдовской ловушке. Ни одна попытка вырваться отсюда не сработала. Щеки Андреа запылали. Как она только могла подумать, что отсюда возможно выбраться и что она сможет противостоять козням Песочного Человека? Она должна была помнить о том, как глупа бывает надежда.

Недавно я был в Сток-Ньюингтоне и прогулялся по Арундел-Гроув. Там по-прежнему теснятся невысокие дома с антеннами на плоских крышах, с кружевными занавесками, раздувающимися от ветра, и с мусорными баками во дворе. Но решеток на окнах уже нет, а по пути к автобусной остановке мне повстречалась целая вереница кафе с нарядными уличными столиками. За одним из них сидел парень с крохотным стаканчиком кофе и ноутбуком и энергично стучал по клавишам, ничуть не опасаясь грабителей.

Ее брат смотрел на нее с вопросом в глазах, но Андреа нечего было ему ответить. Она отвернулась от Фрэнсиса, чтобы его доверчивый взгляд не бередил ее душу, и посмотрела на Башню Сновидений. Эта дурацкая Башня Сновидений. С этим нелепым изображением дружелюбного старика в ночном колпаке, которого никто никогда не видел.

Уже давно нет ни дедушки с бабушкой, ни прежней жизни. Но воспоминания шагают за мной неотступно.

– Что уставился? – закричала Андреа единственному взрослому лицу, которое можно было найти здесь вне шатров. – Улыбаешься всем нам, как будто мы прекрасно проводим время!

Июль 2003

Он так отличался от знакомого им Песочного Человека, который незаметно подглядывал за ними, творил свои злые шутки и удерживал детей взаперти. Андреа даже не знала, существовал ли когда-либо этот человек на часах, но сейчас он был единственной мишенью, на которую она могла направить свою злость.

– Боже мой, ты только глянь!

– Я не так много знаю, – Пенни стояла и стряхивала грязь с подола своего платья, – но есть кое-что, что может помочь. Есть одно место. Место, где я как-то по-особенному себя чувствую. Я часто бываю там, когда ночь начинает казаться мне слишком долгой. И это место имеет отношение к человеку на часах. Думаю, там что-то есть. Какая-то подсказка о том, что же на самом деле происходит в этом месте. Я просто чувствую это. И, возможно, вместе мы сможем разобраться.

Я был уже на середине дорожки, ведущей к дому, сжимая в руке ключ и надеясь, что папа еще на работе или забежал в паб. Когда Анна спросила, почему бы нам сегодня не посидеть у меня, я решил, что она шутит, но мой нервный смешок привел ее в замешательство. А теперь она замешкалась у калитки – по всей видимости, осознав, что напрасно это все предложила.

– Можешь идти, если хочешь, – сказал я, уставившись на ключи.

Андреа не знала, как старик на часах может разгадать загадку Замечтанья и помочь им освободиться, но ничего лучше она придумать не могла. Они оказались в западне. Она не смогла найти дорогу домой для своего брата, и они были накрепко заперты в кошмаре, который поначалу казался красивым забвением. Андреа жаждала найти доказательство того, что ее надежды не были напрасными. Если она не попробует другие способы выбраться отсюда, то как она будет смотреть в глаза Фрэнсису? Такого она не могла допустить.

– Что-что?

– Замечательно, – сказала Андреа без колебаний. – Пойдем.

– Тебе наверняка есть куда пойти? Если так, я не обижусь.

Если кто-то, кроме Песочного Человека, и знал, где спрятаны тайны Замечтанья, то это была Пенни.

И, возможно, она была права. Если там будет подсказка, может быть, они смогут вместе во всем разобраться.

Она нахмурилась и посмотрела на меня, и я сразу почувствовал нетерпение, которое моментально вспыхивало в ней каждый раз, когда она не понимала, к чему я клоню.

Лицо Пенни уже так не сияло от радости, как было, когда Андреа впервые последовала за ней по тропам Замечтанья.

– О чем ты? С какой стати мне уходить?

– Мы составим план, правда, Дреа? Мы разберемся со всем этим. План нам поможет, – воскликнул Фрэнсис, с каждым словом его голос становился все менее уверенным.

– Мне показалось, что…

Андреа изо всех сил боролась с собой, чтобы не заплакать. Она не мигая смотрела на луну, чтобы хоть как-то отвлечься. Она дала лунному свету высушить еле заметные следы навернувшихся на глаза слез.

– Я вот что тебе показать хотела, – она кивнула на три высоких, футов в пять, подсолнуха у подъездной дороги. Они легонько покачивались на ветру, красуясь перед нами, будто чувствовали, что ими восхищаются.

Это было не так просто, как раньше. Слезы подступали все сильнее и настойчивее. Ее разбитое сердце было напряжено до предела, как летний воздух перед сильной грозой. Шторм, который мог породить торнадо. Она приложила ладонь к груди, изо всех сил нажимая на нее пальцами, как будто это могло помочь ей взять себя в руки.

Я кивнул, сделав вид, будто с самого начала правильно ее понял.

Андреа не могла обещать многого, но она обещала то, что могла.

– Ах да, я уже так к ним привык, что и не замечаю.

– Да, малыш, – сказала она, обнимая брата за плечи. – Мы постараемся.

Анна молча ждала продолжения.

Фрэнсис шел между Андреа и Пенни. Обе девочки вглядывались в толпу людей в поисках любых признаков Маргарет Грейс или Песочного Человека или намека, что его невидимые глаза продолжали следить за ними.

– Стелла, моя тетя, посадила их в первое лето после маминого ухода, – на последнем слове мой голос предательски дрогнул. Но я торопливо продолжил: – Сказала, что после школы нас должно встречать что-то яркое и нарядное, чтобы радостнее было возвращаться. Предложила либо цветы посадить, либо выкрасить входную дверь в ярко-желтый, но на это наш папа ни за что бы не согласился.

– Может, расскажем остальным? – шепотом спросила у Андреа Пенни.

– Красота какая, – сказала Анна, переведя взгляд с цветов на меня. – И как они, делают свое дело?

– В смысле?

Андреа оценила группы снующих вокруг них детей. Усталые глаза, смех, выброс энергии при перебежках из шатра в шатер. Если они расскажут этим детям, что те были заперты здесь многие, многие годы до того, как разработают план, как одолеть Песочного Человека и его магию, Замечтанье превратится в мир детей, полных страдания, страха и печали. Это была плохая идея.

– Ты улыбаешься, когда их видишь?

– Они должны знать, – прошептала Андреа. – Но давай сначала определим последовательность наших действий.

Если бы они могли понять, что нужно делать. Если бы их будущее было чем-то большим, чем вечное шатание в толпе детей по переулкам Замечтанья, не старея, до скончания веков.

Я уставился на цветочные спинки. В этом году подсолнухи набрались силы и роста. Они уже расцвели в полную мощь, гордо выпрямили крепкие стебли, расправили листья так широко, что почти касались друг друга. А я ведь за все лето впервые обратил на них внимание.

Когда они проходили мимо запертого Хранилища Снов, Андреа представила миллиарды и миллиарды песчинок, огромной горой скопившихся в башне. Несколько таких песчинок она носила в кармане в пузырьке с той самой ночи, как Песочный Человек забрал ее брата. Она сердито смотрела на добродушное лицо человека на Башне Сновидений, на то, как он подмигивал детям, как будто собирался прочитать им на ночь добрую сказку. Он не был похож на того, кому нравилось видеть детей грустными. Но если старичок и существовал на самом деле, он, несомненно, ничем не помог им вернуться домой. И это делало его ничуть не лучше Песочного Человека.

– Ну да, пожалуй. Стелла каждый год их пересаживает. Это уже традиция, которую она свято чтит. – Я подошел поближе к Анне и коснулся темной середины одного из подсолнухов. – Видишь сердцевину? Под конец сезона, когда цветок умирает, она засыхает и превращается в семена. Часть из них Стелла хранит до весны, а потом снова сажает в землю.

Пенни повела их по переулку, который вначале выглядел так же, как и все другие, но его внешний вид быстро изменился. Шатры здесь были покосившимися и грязными, с серо-коричневыми полосками, а не с сине-белыми, словно Замечтанье одело их в камуфляж, чтобы они не бросались в глаза. Пустые стаканчики, палочки от леденцов и рожки от сахарной ваты с ярмарки скопились вокруг них. Андреа не очень-то хотелось заходить хотя бы в один из этих шатров.

– Получается, нынешние подсолнухи – это потомки тех, которые она посадила в самом начале?

Я задумался над ее словами:

– Многие дети думают, что эти шатры, старая часть Замечтанья, сломаны, – пояснила Пенни, оглядываясь назад. – А другие не идут сюда, потому что их вид нагоняет тоску.

– Видимо, местечко тут хорошее, солнечное.

Андреа почувствовала волнение. Если Песочный Человек, который управлял всем в Замечтанье, стал утруждать себя сооружением невзрачных шатров, чтобы сделать этот ряд таким непривлекательным, то, возможно, он прячет здесь нечто ценное.

– Подсолнухи мне никогда особо не нравились, – призналась Анна и, вытянув руку, погладила лепестки. – Но я видела их только в вазах да в супермаркетах, в пластиковой обертке. И всегда в них было что-то такое отталкивающее. Но эти – совсем другое дело. Они тут удивительно к месту.

Похоже, у Фрэнсиса в голове промелькнули такие же мысли, потому что он схватил Андреа за руку, а в его глазах появился озорной огонек. У него становились такие глаза, когда они вместо того, чтобы лечь спать, читали книги под одеялом с фонариком. Или когда он просыпался голодным посреди ночи и они пробирались вниз на кухню, чтобы перекусить.

– И представь себе, выживает всегда только три цветка.

Свободной рукой Андреа зажала нос, потому что у последних шатров в этом ряду неприятно пахло гнилью, как от мусорного ведра в мамином гараже в ночь перед тем, как его забирал мусоровоз. А может быть, даже хуже. Если бы кошмары могли свободно перемещаться и выбирать себе шатры, в которых можно притаиться, то Андреа готова была поспорить, что они выбрали бы именно эти. Странные птичьи трели и волчий вой доносились со всех сторон. Кислый воздух обернулся вокруг Андреа плотным кольцом, не давая ей дышать, пока наконец не улетучился. Фрэнсис прижался к ней плотнее и уцепился за руку сестры. Она бы повернула назад, если бы не Пенни, которая вела их.

– Только три?

Переулок сузился, а шатры уступили место зарослям колючего кустарника и дикого винограда. Заросли со всех сторон обступили идущих, холодные порывы ветра откуда-то доносили неразборчивый отчаянный шепот.

– Тетя обычно сажает четыре, но один каждый раз погибает. Мы раньше даже ставки делали, какой из них не вытянет.

– Мне очень жаль, – виновато сказала Пенни, – но это единственный путь. Мы почти пришли.

Я почувствовал на себе взгляд Анны.

Андреа старалась идти, уворачиваясь от колючих веток, но шипы все равно то здесь, то там впивались в ее кожу через одежду. По крайней мере Фрэнсису не так доставалось: его тело было еще маленькое, и у него было больше места для маневра между ветками.

– Нравится мне эта твоя тетя Стелла, – сказала она и нежно толкнула меня в сторону дома.

– Еще… немного… надо… пройти, – Пенни пробралась сквозь очень узкое отверстие и исчезла в зарослях.

* * *

Андреа последовала за ней. Еще одна колючка впилась ей в левое плечо, прежде чем она смогла выбраться.

– Ну а в твоей постели сколько парней побывало? – спросил я.

Несмотря на захолустный вид, само место излучало какую-то магию. Оно дышало волшебством, распространяя вокруг тихий золотистый свет. Запах лаванды и ванили витал вокруг заброшенных, но когда-то хорошо послуживших аттракционов, среди которых было покосившееся колесо обозрения, горка и проржавевший паровозик. Все было давно забыто здесь, крепления скрипели на ветру, на полуразвалившиеся части каруселей налипла грязь. Территория была окружена густой завесой тумана, настолько плотной, что они ничего не могли за ней разглядеть, словно стояли посреди облака ночью. Или были на краю света.

Как оказалось, в Замечтанье были еще аттракционы, кроме одинокой карусели на центральной площади. Точнее, когда-то были, если брать в расчет их техническое состояние. Но все же они стояли здесь, разбитые, но спрятанные в конце пустынного ряда за колючими зарослями.

– Я покажу тебе свое любимое место в Замечтанье, – пообещала Пенни, – но сначала я расскажу тебе свою историю. Ты уже поведала мне свою, теперь моя очередь.

Дело было после нашей первой ночи. Я проснулся утром, в то время, когда народ за окном вовсю спешил на работу, осторожно перебрался через спящую Анну, спустился на первый этаж и приготовил сэндвичи с беконом. Когда я вернулся с тарелкой и чашкой чая и открыл дверь, она лежала посреди кровати, закинув на одеяло обнаженную ногу. Она уже не спала, ее черные волосы разметались по моей подушке, а взгляд скользил по комнате. Даже спустя столько лет я до мелочей помню атмосферу, которая тогда царила в моей спальне, а все потому, что Анна в моей постели и по сей день стоит у меня перед глазами.