— Джел, что происходит? Ты можешь объяснить мне?

Я обнимаю ее, но она напряженно застывает.

— Привет. Qa va? Que fais-tu ici?[66]

Чан отворачивается от отверстия в стене и идет в сторону приближающихся шагов. Дерьмо. Жан-Люк? Матье? Полиция?

Анжела тянет меня за руку, пытаясь отступить подальше в темноту, но в отверстии снова появляется лицо Чан:

— Эй, Шейна, я не думаю…

Она не успевает договорить, как чья-то рука обхватывает ее за шею и отбрасывает от отверстия в стене. Очки мадам падают на землю.

— Чан! — кричу я.

Тишина. В поле зрения появляется фигура. Но это не тот, кого я ожидала увидеть. В проеме отверстия стоит Себ с отвратительной ухмылкой на губах. По его щеке размазана кровь.

— Шейна, мне следует поблагодарить тебя. Без тебя я никогда не нашел бы Анжелу. Между вами действительно существует удивительная связь.

Я чувствую животный порыв бежать, но ужас приковывает мои ноги к земле. Себ пролезает в отверстие и оказывается рядом с нами.

Себ. Все это время он манипулировал мной, и я сделала все как он хотел.

Анжела хватает мою руку, но Себ отбрасывает меня к стене. Больно ударяюсь о камень локтем, и перед глазами вспыхивают белые звезды.  Я падаю на землю, схватившись за руку, и успеваю увидеть, как Анжела несется прочь по туннелю, а Себ бросается за ней вдогонку. Я тоже могу убежать — прямо сейчас.

Анжела бежит быстрее, но поскальзывается и падает. Себ настигает ее, поднимает и тащит в мою сторону. Анжела хромает на правую ногу.

Меня снова начинает лихорадить. Ухмыляющееся лицо Себа расплывается перед глазами, в его руке тускло поблескивает пистолет. Он что-то говорит, но я ничего не слышу из-за звона в ушах. Не могу пошевелиться, не то что бежать или бороться. Себ, вытаскивает нас с Анжелой на освещенное место.

Глава 31

Стой спокойно.

Putain merde mais vas-y tu sais bien ce qui t‘attend[67].

Стой спокойно, ты, глупая сука.

Затхлый запах наполняет мои ноздри, будто я в библиотеке или в кладовке. Или снова в школе. Я глубоко дышу, закрыв глаза, прислушиваясь. Тишина оглушает.

Наконец, решаюсь открыть глаза.

Толстые деревянные балки поддерживают земляной потолок — единственный барьер между нами и толщей земли, готовой в любую минуту обрушиться, чтобы похоронить нас.

— Шейна? — шепчет Анжела. — Ты меня слышишь?

В ответ я могу лишь стонать, лежа на земле. Все тело пульсирует болью, которая особенно дает о себе знать в районе ушибленного локтя. Себ наложил шину, но локоть все равно распух, как бейсбольный мяч.

— М-м-м…

— Шейна, — снова раздается голос Анжелы. — Себ ушел в больницу за антисептиком. Мы одни. — Сестра говорит медленно, будто через силу.

Ее слова возвращают меня в реальность, и я снова ощущаю приступ паники, которая сдавливает грудь и выжимает слезы из глаз. Мы одни, и обе получили травмы: я видела, что Анжела хромает.

Перекатываюсь на бок и пытаюсь сесть. Руки и ноги стянуты пластиковыми наручниками, которые, кажется, вот-вот разрежут кожу.

— Давно? — спрашиваю я, растирая запястья пальцами.

— Минут пять назад, — говорит Анжела.

Я поднимаю голову и едва не кричу от страха. На стене напротив Анжелы висят два одинаковых скелета, как зеркальное отражение друг друга.

— Ты что, забыла, где мы? — спрашивает она.

Я качаю головой, вспоминая исследования Анжелы. Комната, заполненная берцовыми костями, комната, посвященная солдатам, и комната, полная костей близнецов. Комната близнецов.

— Нет. Просто запуталась.

Книги, химикаты в гигантских бутылях, строительный прожектор, электрические шнуры и аккуратные мотки кабелей — все это свалено в углу и отбрасывает на потолок причудливые тени. Одна из стен целиком сложена из костей, плотно пригнанных одна к другой. Над моей головой на стене из утрамбованной земли висит прибитый гвоздями прямоугольный кусок войлока. К этой импровизированной доске пришпилены газетные статьи, рукописные заметки и карты, на которых красной ручкой обведены какие-то объекты. Большой, высотой до колена генератор занимает угол рядом с холодильником, за стеклянной дверью которого видны десятки флаконов, пузырьков и колб, заполненных разными жидкостями.

Когда мы пришли сюда, я попыталась вырваться и выскочила обратно в коридор, но Себ быстро схватил меня и сказал, что достанет меня и из-под земли.

— Надо выбираться отсюда.

Анжела пытается развязаться. Она сидит в паре метров от меня, прислонившись спиной к сложенной из костей стене. Кости глухо постукивают в такт ее судорожным движениям.

— Он скоро вернется… Больница в соседнем округе.

Меня охватывает ужас. К шести миллионам неизвестных вот-вот добавится еще два.

— Шейна, — шипит Анжела. — Очнись!

В глазах мутится. Я знаю, что уже полтора дня здесь. Себ сказал, что ждет, когда в больнице будет пересменка, чтобы воспользоваться этим и вытащить оттуда какое-то нужное ему для опытов оборудование.

Всего через несколько часов мой самолет улетит домой без меня. Меня исключат из медицинской школы, с моими мечтами будет покончено. И с жизнью, возможно, тоже. Анжела и так уже считается мертвой. Так что все, что я сделала за эту неделю, было напрасно.

— Анжела, — мой голос звучит так, будто кирпич трут наждачной бумагой, хотя Себ несколько раз поил нас через соломинку. — Расскажи, что с тобой случилось?

Она тяжело вздыхает.

— Я пыталась предупредить тебя. Даже написала это предупреждение на нашем с тобой языке. Но ты же никогда меня не слушаешь.

Горечь, звучащая в ее голосе, будто отбрасывает нас на три года назад, к гибели родителей. Я до сих пор не могу прийти в себя от этой неожиданной встречи с Анжелой, произошедшей при столь безумных обстоятельствах, которые привели к смерти мадам Чан.

Чан. Мое сердце сжимается при мысли о ней. Нет никакого сомнения, что она мертва. Я сама слышала, с каким глухим стуком ее тело рухнуло на землю после удара Себа.

— Я получила твою записку, — говорю я. — Но она была такая короткая. А Себ… Мне ведь нужен был проводник… Он ловко меня одурачил. Я думала, что он твой парень… Прости.

Мои слова звучат отрывисто, но не потому, что я злюсь на Анжелу, а потому что чувствую себя полной дурой. Она же сказала мне не верь никому, а я повела себя как идиотка. И подвела нас. От осознания этой мысли у меня перед глазами все расплывается. А воспоминание о поцелуе с Себом в тот день в парке лишь добавляет отвращения к себе.

Анжела вся дрожит. Когда Себ связал нас и вывел на свет, меня потрясли ее ввалившиеся щеки. Ведь они всегда были пухлыми. Наша китайская бабушка называла их пухленочками, а шотландский дедушка любил ласково пощипать за них.

— Это я виновата, — шепчет Анжела. — Это я втянула нас в эту историю. Думала, что Себ охотится только за мной, и понятия не имела, что ему нужны обе. Я была опустошена после смерти родителей и очень злилась на тебя, да и сейчас злюсь. И с Себом сблизилась только из-за того, что мы с тобой не общались.

Я делаю паузу, позволяя ее словам проникнуть в сердце. Мы никогда еще не говорили о нашей семейной трагедии.

— Тебе не нужно ничего объяснять. Последние три года были тяжелыми для нас обеих. Я тоже вела себя не лучшим образом.

Анжела возмущенно фыркает в ответ.

— Ух ты! Наша идеальная Шейна подвергает себя самокритике! Открывайте шампанское — у нас тут угрызения совести.

Ее слова оглушают меня, как пощечина.

— Что?

— Ты не понимаешь, — яростно говорит она. — Себ никогда не был моим парнем, это вовсе не какая-то ссора между любовниками. У нас было всего одно свидание. Как раз перед тем, как он запер меня в катакомбах.

Анжела подтягивает колени к груди, а я ошеломленно смотрю на нее.

— Не понимаю.

Она переводит взгляд на двух скелетов на стене.

— Я познакомилась с ним месяц назад, но он уже некоторое время наблюдал за мной. Думала, он тоже один из стажеров. Согласилась поужинать с ним, просто чтобы познакомиться. А на следующий день, во время стрельбы, он нашел меня в библиотеке, где я пряталась за шкафом. Сказал, что поможет мне выйти. Но вместо этого привел сюда. Скорее всего, он просто ждал подходящего момента, чтобы сделать свой ход. Я сбежала, когда он ушел на дежурство в больницу, где подрабатывает.

Мысленно заполняю паузы между предложениями, и ужас леденит мне грудь. Ее похитили. Избили. Запугали. Хочется бежать, спрятаться куда-нибудь от этих слов, от того, что она пережила. Воспаленные глаза снова щиплет от слез.

Анжела продолжает.

— Он знал, что у нас с тобой больше никого нет. Все заранее проверил.

— Но почему ты просто не пришла и не рассказала мне все это? Зачем надо было ждать, пока мы окажемся в ловушке под землей? Почему не обратилась в полицию?

Анжела вздыхает.

— Себ забрал мой паспорт. Сказал, что обставил все так, будто я убила подругу, так что если я сбегу, то не смогу уехать из Франции или попросить о помощи.

— Подругу — это Ману? Но ты могла бы объяснить все в полиции, они бы поняли.

Она делает паузу, подтверждая мою догадку.

— Это вряд ли. Я пыталась прийти к тебе в первый же день, когда ты приехала. Ждала на улице, пока в квартире не зажегся свет. Но тот, бездомный, который дежурил у наших дверей, попытался схватить меня. Его, видимо, нанял Себ. Каждый день он ждал меня у входа, а потом следил за тобой повсюду, куда бы ты ни пошла, надеясь найти меня. Я знала, что по отдельности мы будем в большей безопасности, и не приближалась к тебе. Оставалось только верить, что ты сама найдешь меня.

Тот вопль в первую ночь. Это был крик Анжелы. Она была там, прямо под окном. Нас разделяли только два лестничных пролета и наемник Себа.

— А я еще дала этому козлу мелочь.

— Вот уж не знала, что ты такая щедрая.

Я вспоминаю, как он чудесным образом мгновенно исцелился от хромоты, когда его прогнала полиция.

— И тогда ты оставила мне сообщение под ковриком у дверей Нур и велела пойти в ночной клуб, включив это посещение в список дел. Ты хотела, чтобы я познакомилась с Чан?

— Да. — Мы замолкаем, собираясь с мыслями. — Какой сегодня день? — наконец спрашивает Анжела.

— Не уверена. Суббота или воскресенье, двадцать девятое июля. Я должна была вылететь сегодня вечером.

Грязь забралась подджинсы, под рубашку, забилась под ногти, она проникает везде, хороня меня заживо.

— Как тебе удалось сбежать?

Анжела наконец смотрит мне в глаза.

— Просто повезло. Он ушел зачем-то в больницу и забыл на столе ножницы, и я смогла освободиться. — В ее голосе звенит надрыв. — Я не хочу умирать здесь. Особенно после того, как мне уже удалось один раз сбежать. И не хочу, чтобы ты умерла вместе со мной.

— Что?

— А больше всего, — продолжает она, и ее голос становится хриплым, а глаза влажными, — я не хочу умереть, не услышав, как ты признаешься во всем.

Я затаила дыхание. Ее слова повисают в воздухе. Каждый мускул в моем теле напрягается, опасаясь того, что она скажет дальше.

— Тетя Мередит рассказала мне об этом сразу после похорон. Я давно все знаю. Ты попросила родителей заехать за тобой, потому что напилась. Опять. И по дороге они попали в аварию.

Холодный стыд облаком боли окутывает мое тело. Мне нечего на это ответить. Призрачный вкус бурбона смешивается с запахом колючего шерстяного одеяла, под которым я лежала, когда позвонил полицейский. Краткое и сухое резюме Анжелы — как удар под дых. Больше всего на свете хочу сказать ей, что она не права. Но не могу.

В ту пятницу у меня было свидание с каким-то парнем, и я перебрала. Тем летом я по уши погрузилась в онкологические исследования, пытаясь написать статью в какой-нибудь авторитетный журнал, чтобы к началу учебы в медицинской школе у меня за плечами уже были научные публикации. Но, если быть честной, я и до того прибегала к алкоголю, чтобы снять стресс. Мама вечно твердила: «Позвони, если не сможешь вести машину, дорогая. Мы заедем». Перед Джинеси-авеню в них врезался фургон доставки выпускных венков, водитель которого заснул за рулем. Их машина рухнула вниз с обрыва. Так и не дождавшись их, я вызвала такси, а дома отключилась на диване, не в силах подняться в спальню. Продрыхла пять часов, пока меня не разбудил звонок из полиции.

Это было обычное дело: я звонила папе с мамой, и они приезжали, чтобы забрать меня после отмечания сдачи очередного экзамена, дегустации вин, дней рождения друзей в Дель-Маре. Они всегда приезжали за мной. Кто хорошо работает, тот хорошо отдыхает — этой эгоистичной мантрой я оправдывала себя каждый раз. Я знала, что они всегда приедут за мной куда угодно, в любое время.

— Все эти три года я обвиняла тебя в их смерти, — признается Анжела, и по ее щекам текут слезы. — И, честно говоря, все еще не простила. Мне очень жаль, я понимаю, что это звучит ужасно, но это правда.

— Все это время, — тихо говорю я, — я думала, что ты злишься на меня из-за дома.

— Ну, и из-за этого тоже. Я не шутила, когда говорила, что хочу его продать. Слишком много с ним связано тяжелых воспоминаний.

— Ты что, не понимаешь? — Я возмущенно трясу головой. — Я не могу этого сделать, пока ты не вернешься домой. Мне нужно было, чтобы мы попрощались с ними вместе, ведь ты же не приехала на похороны. Мне нужно было сказать тебе правду в глаза.

— Дело в том, что я все прекрасно понимаю, — Анжела отрывисто смеется. — Я хочу простить тебя. Хочу двигаться вперед, потому что это не твоя вина, что они погибли. Но не знаю, как это сделать.

— Анжела… — мой голос срывается.

Не могу передать словами, как сильно мне хочется, чтобы она сказала, что все хорошо, что она прощает меня после трех лет страданий в одиночестве. Когда мне сообщили, что Анжела умерла, я поняла, что никогда не получу прощения. Но увидев ее послание ко мне на доске, я вновь обрела надежду на это, и от переполнявших меня эмоций тогда едва не рухнула на пол.

Успокойся. Compter jusqu’a dix. Надо начать сначала.

— Анжела, прости меня… за все. За маму и папу. За то, через что тебе пришлось пройти здесь, но нам сейчас нужно сосредоточиться. Куда ты пошла, когда сбежала?

— Домой. Открыла дверь запасным ключом, который прятала в вестибюле, захватила немного наличных, которые хранила на всякий случай, написала тебе сообщение на доске, сделала закладку к своему сообщению в блоге, чтобы ты могла ее найти, и засунула под шкаф чеки. Я знала, что ты будешь искать везде и что Себ свяжется с тобой, чтобы заманить сюда. Он сказал мне, что украл тело из больничного морга и сбросил его в реку, чтобы все думали, что это я.

Я с содроганием вспоминаю запах гниющей, пропитанной водой плоти. Однако, взглянув на ноги Анжелы, я замечаю, что на ее лодыжке действительно присутствует символ Близнецов.

— Потом, — продолжает она, — я пряталась в катакомбах, надеясь, что он не станет искать меня здесь. Я думала о том, что бы ты сделала в моей ситуации, Шей. Ты всегда была такой рациональной. Но даже ты не смогла бы найти выхода из сложившейся ситуации.

— Это точно. Но зачем ты написала, что тебя преследовал Жан-Люк? Я была уверена, что это он похитил тебя.

— Возможно, этот вопрос лучше задать мне. — В дверном проеме появляется Себ. Он бросает на землю большую холщовую сумку, набитую какими-то тяжелыми предметами. — Ведь это я написал.

Мы смотрим на него: два одинаковых застывших лица. Сквозняк проникает в длинные рукава моей рубашки, и по коже бегут мурашки. Как долго он там стоял? Пытаюсь поймать взгляд Анжелы, но она упорно смотрит в потолок. Себ входит в комнату.

— Вчера вечером вечеринка была hyper chouette! Звучит знакомо?

Самодовольная ухмылка кривит его рот.

Пытаюсь вспомнить письмо дословно, и в памяти всплывает фраза, которая меня тогда покоробила. О том, что у французов нет глазков в дверях. Я тогда подумала, почему Анжела написала «глазков в дверях», а не «дверных глазков», и решила, что после трех лет, проведенных во Франции, она стала подзабывать родной язык.

Себ подходит к стоящему в углу генератору и включает его. Металлическая коробка с утробным рычанием оживает.

— Мой визит в больницу был успешным, так что можно перейти к следующему этапу.

Прежде чем я успеваю опомниться, он подходит ко мне, выхватывает шприц и задирает мой рукав. Потом наклоняется ниже и говорит почти дружелюбно:

— Шейна, пора сделать анализ крови.

Глава 32

На экране ноутбука — узкий коридор, ведущий в подземную лабораторию Себа; в нижнем правом углу видна ближайшая к лаборатории развилка. Войти или выйти незамеченным не удастся. Еще одна камера висит у меня над головой.

Себ раскладывает инструменты на полках стального шкафа, разговаривая с нами через плечо.

— Ну вот, теперь все готово. Анестезия, антибактериальные салфетки, антисептик.

— Пожалуйста, не делай этого. Ты ведь можешь отпустить нас.

Он молча возится с пластиковыми бутылками. Потом говорит едва слышно:

— Нет. Не могу, Шейна.

— Конечно можешь! — продолжаю я бодро, расслышав неуверенность в его голосе. — Отпусти нас — и обещаю, что мы не пойдем в полицию до тех пор, пока ты не скроешься.

Он запрокидывает голову, будто изучая потолок. Затем подходит к Анжеле, хватает ее за запястья и тащит к соседней стене. Подняв с земли цепь, он перекидывает ее через связанные руки Анжелы и пристегивает металлическим замком к крюку, торчащему из стены. Положив ключ в карман, он поворачивается в мою сторону.

— Пожалуйста, Себ. Ты… ты ведь хороший человек. Ты не должен этого делать! — кричу я, пока он неторопливо подходит ко мне.

Он резко останавливается передо мной, как в тот день, когда он застал меня на Елисейских Полях за покупкой широкополой шляпы.

— Взгляни на эту сцену, Шейна. Разве ты могла себе представить такое, только прилетев в Париж?

Он заливается громким неестественным смехом, который вдруг резко обрывается. Я вспоминаю угрюмое выражение лица Себа во время нашей встречи и его покрасневшие глаза. Тогда я думала, что он плакал из-за Анжелы.

— Конечно нет! Я думала, что ты мой друг, Себ. Думала, что ты позаботишься обо мне.

Он сдвигает брови, и какая-то тень того, первого дня вдруг пробегает по его лицу.

— Единственная моя забота — это найти лекарство.

— От рака?

— Да уж, от рака… От химического оружия, — шепчет Анжела, поджав под себя ноги и прижавшись к стене.

Себ смотрит куда-то поверх моей головы.

— Совершенно верно. Мой брат погиб от него. Я смотрел, как он умирает, и был не в силах ничем помочь. Оставалось только смотреть.

Валентин говорил, что Батист Брони погиб от отравления горчичным газом. Делаю медленные вдохи и выдохи, считая секунды и не желая мешать воспоминаниям Себа.

— После смерти Батиста я потерял покой.

— Что ты имеешь в виду?

— Я повсюду видел его в Париже. В толпе, в магазине, в парке, в этих катакомбах. Он встречался мне везде. Я боялся, что схожу с ума. Стал ненавидеть людей. Почему они все продолжают жить, когда Батист умер?! Это несправедливо. Почему они живы, а моего брата нет?! Это неправильно.

Его руки сжимаются в кулаки, и я борюсь с желанием отодвинуться от него подальше.

— И что ты сделал?

— Я обратился к тому, что знаю лучше всего. К науке и поиску лекарства. Сначала изучил все существующие теории борьбы с последствиями применения разных видов химического оружия. Потом я понял, что наука в этом вопросе зашла в тупик и уже давно не предлагала ничего нового, и решил начать свои исследования. И тут наткнулся на любопытный факт. Реакции однояйцевых близнецов — людей и подопытных животных — на различные химические вещества были похожи. Но как найти ресурсы для продолжения этих исследований?

Мы с Анжелой переглядываемся, но не решаемся прервать его монолог.

— Однажды здесь, в туннелях, я встретил бездомного. Мы разговорились, и он упомянул, что у него есть брат-близнец. И тут я понял, что это мой шанс. Я завел его подальше в глубь лабиринта и провел на нем свои первые опыты, прекрасно понимая, что искать его никто не будет. Взял у него образцы крови, мышечной и костной тканей и отнес их в лабораторию. Но там проводить исследования было не очень удобно, поэтому я постепенно переправил все необходимое оборудование сюда.

Холодный страх пауком проползает по моей коже, когда я представляю, что нас ждет. Облизываю губы и пытаюсь осмотреть комнату в поисках какого-нибудь оружия. Ведь я еще не закована в цепи, в отличие от Анжелы.

— Сначала у меня ничего не получалось, — продолжает Себ, — Но потом я понял, что давал подопытным слишком много анестезии во время процедур, чтобы они не кричали и не мешали мне работать. Тогда я пожертвовал милосердием и отказался от анестезии.

Он сжимает губы, словно желая показать свою твердость.

— И сколько у тебя было таких… подопытных?

Шкаф с инструментами, которые можно было бы использовать в качестве оружия, стоит слишком далеко от меня. Не достать.

— Много. Есть теория, что один из близнецов всегда чувствует, если другому плохо. Я решился ее проверить. Сначала я сосредоточился на обыкновенных, разнояйцевых близнецах, но вскоре понял, что… — он смотрит мне прямо в глаза. — Что мне нужны одинаковые особи, такие как вы. Более качественные, однояйцевые.

Все эти люди. Четыре трупа до моего приезда и три после.

— Значит, ты и есть тот серийный убийца, которого разыскивает полиция, — выдыхаю я.

Себ выпрямляется во весь рост.

— Прошу любить и жаловать. Все они — два бродяги, плотник, женщина, которую я нашел через больничную картотеку, и эта цыганка, — все они славно послужили делу науки. Я почти нашел лекарство.

— А зачем ты убил Леруа? Ведь у него не было брата-близнеца.

Вспоминаю, как Валентин прятал в карман ножницы и как я заподозрила его в убийстве Леруа. Теперь-то ясно, что он этими ножницами разрезал путы на трупе.

Из груди Анжелы вырывается рыдание; похоже, она не знала, что директор ее программы убит. Лицо Себа снова напрягается.

— Я не хотел причинять боль Анжеле. Ей предназначалась совсем другая роль, чем остальным подопытным. Вы можете мне не верить, но убивать ее не входило в мои планы. Я не маньяк, — говорит он, глядя поочередно то на меня, то на Анжелу. — Поэтому, когда она сбежала, я пошел к Леруа, полагая, что он может знать, где ее искать. Но он оказался очень подозрительным. Стал задавать много лишних вопросов. И мне пришлось его убрать.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Себ потерял на войне брата, а вместе с ним, возможно, и рассудок. Теперь его единственная цель в жизни — найти лекарство. И ради этой цели он готов убивать даже тех, к кому испытывает симпатию.

— А Ману? Она исчезла за два дня до Анжелы, а ее труп появился под раковиной только на прошлой неделе.

Себ пожимает плечами.

Варлен Стронгин

— В каждом эксперименте нужен контрольный образец, иначе результат будет недостоверным. До того, как стало ясно, что нужны именно однояйцевые близнецы, я хотел поработать с ее братом. Без него мои выводы были бы, несомненно, неубедительны.

Вспоминаю фотографию этого сердцееда сначала с Анжелой, а потом с Ману. Оказывается, он не ее парень, а брат-близнец.

Судьба пророка. Вольф Мессинг

— Ману считала, что Кристоф уехал в Бельгию из-за меня, — говорит Анжела, глядя на свои грязные кроссовки. — Несколько месяцев она ходила за мной по пятам, умоляя поговорить с ним по телефону, попросить его вернуться в Париж. Она даже украла мой проездной из сумочки, чтобы подвезти меня до дома и по дороге поговорить об этом.

О чем не знал Вольф Мессинг

— Найти взрослых близнецов, у которых нет семьи или кого-то, кто смог бы озаботиться их исчезновением, было необычайно трудно, — продолжает Себ, обращаясь скорее к самому себе, чем к нам.

Вместо предисловия

Он подходит к шкафам, стоящим вдоль стены с черепами.

— Представьте мое удивление, когда я узнал, что Маку дружит еще с одним близнецом, причем с однояйцевым близнецом, американкой, которая работает в катакомбах в качестве стажера. Оставалось только выяснить, где она живет, ее интересы, график посещения катакомб. Однажды я увидел, как она выходила из квартиры Ману, и тогда похитил цыганку. Я уже понял, что без своего брата она будет бесполезна, и похитил ее в качестве страховки. Когда Анжела сбежала, Ману стала моим козырем; Анжела не могла обратиться ни в полицию, ни в американское посольство, чтобы получить новый паспорт, так как стала главным подозреваемым сначала в похищении, а потом и в убийстве Ману. Соседка подтвердила полиции, что в день похищения Анжела была у Ману. Оставалось только сделать так, чтобы смерть Ману выглядела подраматичнее, как если бы ее убила близкая подруга в гневе — прямо выстрелом в сердце.

Я впервые увидел Вольфа Мессинга в конце 1947 года на сцене Государственного еврейского театра на Малой Бронной, которым руководил народный артист СССР Соломон Михайлович Михоэлс. Вечер состоялся в понедельник, в выходной для актеров день, и значительно пополнил бюджет малопосещаемого тогда театра. Намечался разгром еврейской культуры, и слова «еврейский буржуазный национализм» были у всех на слуху. Люди боялись ходить в этот театр. Кое-кто, чтобы помочь ему, покупал абонементы, но на спектаклях не появлялся. Зато на вечере Вольфа Мессинга зал был набит до отказа. Стулья поставили даже в центральном проходе. И несмотря на то, что вскоре в моей семье наступили тревожные времена и в феврале 1948 года был арестован отец – директор Государственного издательства еврейской литературы «Дер Эмес» («Правда»), – концерт Вольфа Мессинга поразил меня настолько, что я и сейчас, спустя полвека, помню до мельчайших подробностей все опыты этого чудо-человека.

Гнев переполняет меня, когда я вспоминаю уютную гостиную Ману, аккуратные стопки журналов на тумбочке и фотографии в розовых рамках.

— Ты болен.

Себ перестает копаться в ящиках и поворачивается ко мне.

Из зрительного зала, освещенный прожекторами, он казался волшебником, но не добрым и веселым, с легкостью творившим любые чудеса, а сосредоточенным и взволнованным. На каждый удачный эксперимент со зрителями Вольф Мессинг затрачивал немало энергии, вежливо кланялся рукоплескавшему залу и через мгновение уже работал снова, с напряжением всех своих физических и умственных сил. К концу вечера на его лбу выступили капельки пота.

— К счастью, медицина лечит почти все болезни, Шейна. Высшее благо требует моих исследований, и я буду их продолжать, кто бы ни пытался мне помешать. Эти катакомбы использовали для своих опытов нацисты во время Второй мировой войны, ты ведь знаешь?

Он наблюдает за мной, пока я копаюсь в памяти, отчаянно пытаясь что-то вспомнить.

Я не знаю, как называли бы Мессинга сейчас: экстрасенсом, парапсихологом, гипнотизером или, как прежде, ясновидящим, но не сомневаюсь, что его концертные выступления, предваряемые скромной афишей «Психологические опыты», собирали бы аншлаги.

— Лучшим из них был Йозеф Молинаре, — продолжает он. — Настоящий гений и провидец. Врач Третьего рейха, которого союзники вывезли в Бразилию после войны, чтобы он мог там продолжить свои опыты. Именно его эксперименты с близнецами навели меня на мысль о лекарстве.

Герой Себа — не обычный серийный убийца, одержимый манией, а хладнокровный садист, мучитель.

Взвешиваю варианты, как избежать той же участи, что и жертвы Молинаре, но я связана, а моя раненая сестра прикована к стене цепью.

Загадка Вольфа Мессинга, заключающаяся в его способности предвидеть будущее и с поразительной точностью «читать» мысли других людей, не объяснена до сих пор. Однако многого не знал и не понимал даже он. Будучи по существу эмигрантом, не понимал до конца порядков, царивших в СССР, не всегда – интерес к себе вождя страны. Но твердо он уяснил одно: Советский Союз спас его от гибели в фашистских застенках – в лагере смерти Майданек, где в душегубке закончили жизнь его беспечные братья, думавшие, что их заставляют раздеваться перед тем, как запустить в баню, отец, сомневавшийся, что их могут убить, их – невинных людей, не принесших никакого зла ни немцам, ни иным людям. В сознании Мессинга не раз возникали перекореженные от дикого страха лица родных и других заключенных, вылезающие на лоб безумные глаза, когда в камеры, набитые голыми телами обреченных, пускали смертельный газ.

Единственный выход — заставить Себа как можно дольше говорить.

— Ты узнал о Молинаре до или после того, как тебя с позором уволили из армии?

Душа Вольфа Мессинга содрогалась от этих видений, но глаза оставались сухими, лишь следы перенесенных страданий угадывались в его облике. Причем только тогда, когда он оставался наедине с собой. Он должен был выглядеть бодрым и оптимистичным, как и большинство окружавших его людей, строивших «первое в мире светлое и победоносное государство социализма». Но Мессинг, родившийся вдалеке от центра России, казался этим людям весьма странным: резкие, нервные черты явно не русского лица, зачесанные назад слишком длинные волосы, порой испуганные глаза – все это привлекало к нему внимание бдительных созидателей нового общества, считавших, что капиталистическое окружение так и норовит заслать в их страну шпионов и диверсантов. Святой долг этих людей состоял в том, чтобы немедленно отвести подозрительного типа куда следует. Что они нередко и делали. Личность Вольфа Мессинга устанавливалась довольно быстро, его отпускали, но он не понимал, почему в России, где все нации равны, его задерживают, как врага, наподобие того, как в нацистской Германии хватали каждого человека, похожего на еврея.

Его улыбка исчезает. Себ смотрит на меня так, словно видит впервые.

— И что же ты сделал? — У меня перехватывает дыхание от собственной смелости. — Похитил афганских близнецов?

Он не понимал, почему на его выступления в любом советском городе народ валом валит, но кое-кто из зрителей недоверчиво, а иногда и враждебно смотрит на него; почему перед концертом ведущая читает лекцию, «раскрывающую» суть его способностей, о которых он даже не подозревал и с объяснением которых был не согласен. Мессинг пробовал возражать, но компетентные люди намекнули ему, что без этой лекции он видел бы стены не концертных залов, а в лучшем случае барачных тюремных построек. Один журналист в откровенной беседе поведал Мессингу, что, отгадывая мысли на расстоянии, тот разрушает материалистическую теорию марксизма-ленинизма, но его всемогущий покровитель смотрит на это сквозь пальцы, считая, что массы не заподозрят в выступлении политического подвоха и примут это за чудо ясновидения, в которое, возможно, верит и сам небожитель.

Мы ему нужны. Причем живыми. Чан была ему не нужна, и вот теперь она мертва. Мы будем жить, пока будем функционировать.

Вольф Мессинг не знал, что среди его зрителей были и другие люди, понимающие, что живут при тоталитарном строе, что марксистско-ленинское учение построено на догмах и определенный им путь к светлому будущему ведет в пропасть. Вольф Мессинг не знал, что своими опытами зарождает у наиболее просвещенных и смелых граждан сомнение в правильности этого пути. Пожалуй, он одним из первых внес сумятицу в сознание людей, забитых коммунистической идеологией, заставил их задуматься над жизнью страны, не способной вырваться из тисков страха и нищеты.

— Всему виной смерть моего брата, — говорит он, пронзая меня взглядом. — Я был так потрясен его уходом и тем, какой смертью он умер, что ударил офицера, который пытался вытащить Батиста из палатки, чтобы подготовить его тело к транспортировке во Францию.

Мы смотрим друг другу в глаза.

Вольф Григорьевич Мессинг, сумевший постичь неведомое, на самом деле не знал многого о жизни новой для него страны, не догадывался обо всех своих возможностях, был не в состоянии научно объяснить проводимые им опыты. В его жизни доброе и злое были так круто перемешаны, что этот дикий сплав до последних дней мешал ему обрести желанный покой и удовлетворение.

Я вспоминаю наш разговор с инспектором Валентином у него в кабинете: «Вы следите за новостями?» — «Мне сейчас не до этого».

Как ни странно, но я понимаю Себа. Я бы сделала то же самое.

Местечковое детство

Он ищет что-то в картонной коробке. Может быть, книгу? Нет. Это свежая бедренная кость.

Вольф Мессинг родился в России, точнее, на территории Российской империи, в крохотном еврейском местечке Гора-Кавалерия, близ Варшавы и в двухстах километрах от Киева. Произошло это 10 сентября 1899 года – в канун двадцатого столетия. Может, конец одного и начало другого века – особое время, когда рождаются гениальные дети, посланные Богом или природой, чтобы таким своеобразным путем прославить прошедшее, заложить генетический фундамент будущего или просто напомнить людям о достойных родителях?

— После увольнения я всерьез занялся исследованиями. И вскоре выяснил, что крысы-близнецы могут выдерживать воздействие нервно-паралитических веществ и высоких доз рицина[68]гораздо дольше, чем обыкновенные крысы. Зародыши человеческих близнецов отличают друг друга от чужеродных организмов еще в утробе матери. Эта способность отличать полезное от вредного не может ограничиваться только этим.

Его голос становится тихим и задумчивым.

О первых годах детства у Вольфа осталось не слишком много воспоминаний: «Маленький деревянный домик, в котором жила наша семья – отец, мать и мы, четыре брата. Сад, в котором целыми днями возился с деревьями и кустарником отец, который нам не принадлежал. Но все же именно этот сад, арендуемый отцом, был единственным источником нашего существования. Помню пьяный аромат яблок, собранных для продажи… Помню лицо отца, ласковый взгляд матери. Жизнь сложилась потом нелегкой, мне, как и многим моим современникам, довелось немало пережить» – отзвуки погромов в Кишиневе и Киеве, беспросветную нищету, когда одну селедку делили на шестерых членов семьи…

— Что делает близнецов сильнее, чем одиночек? Ваша кровь? Или мышечная ткань? Или что-то другое? Я проверил множество вариантов на других испытуемых, и ни один из них не показал такого результата, как…

Запомнил Вольф и свою первую любовь. Наверное, она была похожа на Бузю – героиню произведения великого Шолом-Алейхема. «Наступил милый, славный день Пасхи. Нас обоих нарядили во все новое. Все, что надето на нас, блестит, сверкает, шуршит. Я гляжу на Бузю и вспоминаю „Песнь песней“, которую перед Пасхой я учил в хедере. Вспоминаю строфу за строфой: „О ты, прекрасная подруга моя, ты прекрасна! Глаза твои как голуби, волосы подобны козочкам, спускающимся с горы, зубки – белоснежным ягнятам, из реки вышедшим, все как один, словно их одна мать родила. Алая лента – уста твои, и речь твоя слаще меда“.

Он неожиданно замолкает и разворачивается к нам, держа в руках кабель.

Скажите мне, почему, глядя на Бузю, невольно вспоминаешь «Песнь песней»? Почему, когда учишь «Песнь песней», на ум приходит Бузя?.. Я чувствую себя странно легким, мне кажется, у меня выросли крылья: вот поднимусь ввысь, полечу».

— Если бы у других ученых, как у Молинаре, хватило смелости раздвинуть границы дозволенного, тогда, вероятно, Батиста можно было бы спасти.

Наверняка нищие полуголодные дети мечтали о богатстве, не представляя себе, откуда оно возьмется, видимо думая, что свалится им на голову или будет ниспослано Богом.

Я узнаю этот взгляд и этот тон. Во второй день моего пребывания в Париже, когда мы с Себом были в квартире Анжелы, он точно таким же тоном говорил об экстрасенсорных способностях близнецов.

— Это невозможно, — говорю я ему. — Экстрасенсорика, даже если она существует, не имеет отношения к клеточным…

«Будь я Ротшильдом!» – восклицал юный Мессинг, вторя герою Шолом-Алейхема и мечтая устроить своей Бузе на земле рай небесный, но принимая за него лишь сносные условия быта. И Бузя благодарно смотрела на юношу только за то, что он желает положить к ее ногам целый мир, впрочем не представляя его лучше и богаче, чем Вольф.

Он наотмашь бьет меня по щеке, и голову заполняет звон, как будто кто-то звонит в колокол внутри моего черепа. Перед глазами всплывает образ: Себ убивает муху, севшую ему на плечо. Без малейших эмоций — не вздрогнул, не поморщился…

— Не стоит меня недооценивать, Шейна. Я найду лекарство, чего бы мне это ни стоило.

Анжела продолжает изображать глухонемую, а Себ поднимает руку, в которой держит нечто вроде шприца с тяжелым цилиндрическим основанием и моторчиком, к которому от генератора тянется длинный шнур.

Детей пускали на свадьбы – удивительные вечера, где можно было вдоволь поесть и забыть обо всех своих горестях и несчастьях. На свадьбах пели много веселых песен. Вольфу особенно нравилась та, где тесть шутливо хвастался наиболее уважаемыми гостями, включая легендарно богатого Лазаря Полякова, получившего дворянский титул и скончавшегося в 1914 году. Из Парижа тело его перевезли в Москву. На похороны из Лондона приехала побочная дочь Полякова – знаменитая на весь мир балерина Анна Павлова. Помимо строительства двух синагог – ныне центральной и ортодоксальной – Лазарь Поляков по просьбе И. В. Цветаева содействовал сооружению Музея изящных искусств (ныне Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина). Давал деньги на музыкальное и балетное образование Анны Павловой, помогал молодежи: построил гимназию, лицей цесаревича Николая, в Ельце – железнодорожное училище, в Петербурге – ремесленное, а также еврейскую больницу в Москве. Один из сыновей Полякова перебрался в Англию, где за развитие мануфактур получил от королевы звание сэра. Однажды, путешествуя по Европе, он зашел за кулисы к уже известному тогда Мессингу, представился.

— Ты готова?

— К чему? — Меня начинает трясти от страха.

— К своей первой татуировке.

– Вы тот Поляков? Из песни?

Себ присоединяет к шприцу чернильный картридж.

— Ты знаешь, что местные торговцы людьми любят клеймить свой товар? Когда я избавлюсь от ваших тел, полиция увидит эти татуировки на них и дырки от выстрелов в голову и решит, что вы стали жертвами этих бандитов.

– Нет, – усмехнулся гость, – в песне пели о моем отце, а вот кто-то из рода Поляковых остался в России. Там сейчас запрещена коммерция. Чем он занимается? Как живет? Я грущу, вспоминая о нем… Вы – ясновидящий, может, поможете мне? Вы – моя последняя надежда, – со слезою на реснице вымолвил Поляков.

Себ нажимает на кнопку, и аппарат включается. Жужжание напоминает звук бормашины, только бесконечно страшнее. Медленно отползаю назад со связанными руками и ногами и прижимаюсь спиной к стене. Себ подходит ближе и хватает меня за левую лодыжку. Стиснув зубы, пытаюсь найти опору, чтобы отпихнуть его, но он уже подносит к моей ноге татуировочный пистолет.

— Не шевелись.

– В России остался один из Поляковых. Он жив! Владимир Соломонович Поляков! – постарался обрадовать гостя Мессинг.

Игла вонзается в кожу лодыжки, я вздрагиваю от боли и начинаю извиваться ужом.

— Лежи спокойно, Шейна! — Себ выключает аппарат и кладет руку мне на икру. — Я не могу делать татуировку на мертвом теле.

– Вы серьезно говорите? Вы видите его?! – изумился «английский» Поляков, заметив, как напряглось лицо Мессинга и в экстазе задрожали руки. Потом его тело окаменело. Он впал в транс. Поляков уже хотел было вызвать врача, но неожиданно его остановил пришедший в себя Мессинг.

Аппарат снова начинает жужжать, и я, чтобы отвлечься, снова бросаю взгляд на стол с инструментами Себа.

– Ведь вы из моего детства, – грустно произнес он. – Вы – одно из моих редких радостных воспоминаний. Отец, братья и другие родственники погибли в Майданеке. Мама умерла раньше, наверное, предчувствовала беду, грозящую семье, всем евреям. И у меня не осталось даже фотокарточки от тех лет. Ничего… А ваш родственник, Владимир Соломонович Поляков, живет в Ленинграде, он пишет веселые сценки для гениального артиста, сценарии для кинокомедий (В. С. Поляков тридцать лет сотрудничал с Аркадием Райкиным, был, совместно с Б. Ласкиным, сценаристом кинофильма «Карнавальная ночь». – В. С.). И я вижу… вижу… как вы встречаетесь с ним немолодые. Плачете от радости. Обнимаетесь. Потом – тринкен – выпиваете за встречу и… поете. Кажется, ту песенку, где упоминается Лазарь Поляков.

Я ошибалась. Так долго ошибалась, что убедила себя в своей правоте. Уверенность Анжелы в том, что мы связаны на эфирном уровне, и мое неприятие этого, моя упрямая вера в противоположные вещи — в науку, логику и в саму себя, вероятно, выросли из нашей реакции друг на друга. Общество постоянно натравливало нас одну на другую, настаивало на том, что мы разные, и мы по глупости подпитывали эту идею своим поведением. В нашей семье я всегда считалась благополучным ребенком, а Анжела играла роль изгоя, и втайне мне это нравилось, но я не понимала, что вижу только половину картины. Мы с Анжелой всегда нуждались друг в друге, и каждая на подсознательном уровне знала, что никого роднее сестры у нее нет. В трудные моменты мы всегда действовали заодно, начиная от выпрашивания у родителей чего-нибудь вкусненького в детстве и заканчивая тем, как Анжела притворилась мной в восьмом классе. Я думаю о неотправленных письмах Анжелы и о том, как она пыталась пережить нашу размолвку здесь, в Париже. Мы пошли в жизни разными путями, но при этом остались близкими людьми. Только рядом с ней я могу быть самой собой; она мой первый друг и мой первый враг; единственный человек в мире, который сделает для меня все что угодно. Как и я для нее. Вместе мы сильнее.

Себ заканчивает и отходит на пару шагов, чтобы полюбоваться своей работой.

– Не может быть! – изумляется гость. – При «железном занавесе», опущенном между нашими странами, эта встреча невозможна!

— Вуаля. Символ Близнецов. Получилось идеально, хоть ты и мешала мне работать. Дугу набивать трудно, но с каждым разом у меня получается все лучше и лучше.

– Извините, но занавес, даже железный, иногда приподнимается, – улыбнулся Мессинг, – вы встретитесь в Лондоне! – сказал он, направляясь на сцену.

— Думаю, твой брат гордился бы тобой, — отвечаю я.

Себ поднимает на меня глаза. Анжела сидит напротив нас. В воздухе висит нервное напряжение. Мне страшно, но я сосредотачиваюсь на игре «будь как Анжела». Она всегда умела давать людям то, чего они хотят, интуитивно угадывая их желания.

– Мне верить в это или нет?! – вдогонку Мессингу крикнул Поляков, но ответа не услышал. Он вспомнит об этом разговоре только через полвека, когда к нему, девяностолетнему, приедет в гости из Москвы семидесятилетний Владимир Соломонович с молодой женой. Они обнимутся, заплачут, выпьют по рюмке русской водки и огрубевшими, хриплыми от старости голосами запоют популярную у бедных евреев свадебную песню…

Себ кладет татуировочный аппарат на стол и пристально смотрит на меня.

— Как благородно.

Что еще запомнил Вольф Мессинг из своего детства?

— Я серьезно. Вот я, например, проделала весь этот путь из Сан-Диего сюда только ради Анжелы. Так что понимаю, каково это — сделать что-то крутое для своего брата.

Ну что ж, иногда можно и подыграть противнику. И даже сыграть по его правилам. Нужно дать ему то, чего он хочет.

Как ни странно, корыто, глубокое, с закругленными краями, такие продавались на базарах. Хозяйки ходили вокруг него и цокали языками. Полезная в хозяйстве вещь, но дороговатая. Сколько раз спотыкался об него Вольф, когда летом направлялся к открытому окну, за которым в небе сияла луна. Мать наполняла корыто водой, и Вольф, попав в нее ногой, останавливался. Луна по-прежнему манила к себе, но он понимал, что ему никогда не добраться до этого чудесного загадочного светила в окружении бесконечного множества звезд. Вольф думал, что небо похоже на землю, если смотреть на нее с большой высоты. Одни люди излучают свет, как эта луна, другие, менее удачливые и не столь именитые, кажутся звездочками, а остальных, бедных и несчастных, скрывает темнота, их не видно. Косые улочки, угловатые дома, заборы, лавки, синагоги, русские церкви – все они спрятаны во мраке. Может, поэтому Вольфу хочется засверкать хотя бы как самой малой звездочке на небе, заявить о себе, доказать, что он не зря появился на этом свете…

— Знаю, ты любил своего брата. Если бы моя сестра умирала в пустыне от какого-нибудь ядовитого газа, я была бы благодарна тому человеку, который создал противоядие.

Его темные глаза сужаются.

Ноги мерзли в холодной воде, и Вольф возвращался в кровать, но завтра, перед сном, он незаметно от родителей заберется на крышу дома и оттуда будет любоваться луной и звездами. Это зрелище окрыляет, и он мечтает вырваться из беспросветной нужды, взлететь высоко к звездам, держа за руку юную Бузю. Потом он удивится, увидев воплощение своих грез на картинах известного художника Марка Шагала, своим творчеством перелетевшего далеко за пределы родного Витебска…

— Когда мы были детьми, Батист всегда боялся меня. Но я любил его, ты права.

Он подходит ближе.

История с корытом упомянута не случайно.

— Продолжение эксперимента — единственный выход для всех нас, Шейна. Надеюсь, ты понимаешь. Ты тоже внесешь свой вклад в медицину. Правда, не как врач, как хотела.

Он выкатывает из угла на середину комнаты стальной стол и начинает раскладывать на нем инструменты: три скальпеля, хирургические ножницы, ретрактор, дерматом, зажимы, два шприца, баллончик с антисептиком, свернутую трубку и рулон бумажных полотенец.

Сон мамы был чуток, и однажды она проснулась, услышав, что Вольф встал с кровати, подошел к окну, за которым ярко светила луна, и попытался влезть на подоконник. Мать перепугалась, рано утром побежала к раввину, который, по ее мнению, знал все, и рассказала ему о происшедшем. Раввин задумался, почесал бороду, затем открыл толстенную книгу и вычитал из нее, что мальчик, по всей видимости, страдает лунатизмом, то есть снохождением.

Думай, думай, думай. От жалости к себе у меня сдавливает горло. Что нужно Себу? Мне кажется, ответ содержится в словах Жан-Люка: «Психопаты подкрадываются незаметно». Все слезы Себа по Анжеле были игрой. В нем нет ни капли эмпатии. Он высокомерен и рационален до предела. То, что я скажу ему, должно быть частично правдой и даже лестью. Я прочищаю горло.

— Себ?

– Ой! – в страхе вскрикнула мама. – Спит и ходит и не чувствует, не замечает этого!

— Да?

— Помнишь тот день на скамейке в парке? Тогда я ничего не сказала, но хочу, чтобы ты знал. В тот день я оттолкнула тебя из-за сестры, и зря. Она всю жизнь только трепала мне нервы. Но ты, Себ… — Я смотрю ему прямо в глаза. В его взгляде осторожное любопытство. — Я впервые встретила человека, равного себе по интеллекту. И отвергла его ради своей сестры, которая сама бросила меня и уехала за шесть тысяч миль. Мне жаль, что все так обернулось. И хотя ничего уже изменить нельзя, я хочу, чтобы ты знал это.

– Да, пребывая во сне, ходит, совершает другие более сложные движения и может даже производить различные непредсказуемые действия, – не вынимая носа из книги, проговорил раввин.

Его реакция оказалась совсем не такой, как я предполагала. Осторожное любопытство мгновенно превращается в дикую ярость. Раздувая ноздри, он пинает ногой столик и хватает меня за плечи.

— Неужели ты ничего не поняла из всего того, что я сказал? Верность сестре — это единственное, чем ты должна дорожить в этом мире.

Мама заплакала, приложив платок к глазам, но раввин стал успокаивать ее и предложил очень простой способ – будить мальчика, когда он направляется к окну.

Я чувствую, что его пальцы оставляют на мне синяки, он трясет меня, как куклу.

— Ты должна каждый день благодарить небеса за то, что она все еще жива. Что тебе был дан этот дар, эта самая глубокая в мире связь.

– Значит, нам с отцом придется не спать по ночам? – вздохнула мама, но тут же убедилась, что раввин настолько умен, что способен найти выход из любого положения.

Он снова трясет меня, и моя голова ударяется о камень. Перед моими глазами вспыхивают звезды, но я вижу, как корчится Анжела, будто тоже чувствует боль, разрывающую мой череп.

— Ты никогда не узнаешь, что потеряла, пока не станет слишком поздно! — разоряется Себ.

– А вы поставьте между кроватью ребенка и окном большой таз с водой, – сказал раввин, довольно почесывая бороду. – Мальчик намочит ноги и очнется!

Несмотря на дикую боль, я замечаю, что хирургический стол Себа от удара ногой откатился к Анжеле. Она сможет дотянуться до чего-нибудь острого.

— А что, если она не стоила такой жертвы?

Так и получилось. Вольф, ступая в холодную воду, просыпался. В своих мемуарах он пишет об этом кратко и с одной целью: возможно, какой-нибудь на первый взгляд совсем незначительный эпизод окажется важным для разгадки его способностей и принесет пользу науке.

Я тяну время, надеясь, что Анжела воспользуется случаем.

— А что, если…