Эх, бабье лето, бабье лето… Кому оно бабье, а у кого под боком не имеется ни бабы, ни теплотрассы, тот насчет лета шутки шутить не станет. Мерзни, мерзни, волчий хвост. И тащись, как хвост, без свободы воли, послушно обстоятельствам. Стучи осколками зубов. Вечером еще так-сяк, зато под утро стылый воздух тянет из тебя тепло, как палач жилы, упорно и, кажется, даже с наслаждением. Жухлая трава и та поседела от ужаса: зима на носу. Нет спасения. Сопревшая на теле кофта с одной пуговицей да дырявый плащ — вот и вся защита. Выспаться сегодня не удалось. Бетонная плита над протянутым к знакомой хрущевке отводом от теплотрассы, уже несколько месяцев сдвинутая в сторону и открывавшая лаз в блаженное тепло, оказалась уложенной на место и даже приваренной за арматурные ушки. Добились-таки своего нижние жильцы… Сколько раз гнали из-под окон, орали визгливо, травили доберманом, обливали водой, вызывали ментов, и все это были мелкие житейские неурядицы. Конечно, рано или поздно должна была случиться неурядица покрупнее…
Он не огорчился — он принял к сведению. Запасные варианты были хуже, что не замедлило проявиться на практике. «Встань и иди», — так было среди ночи сказано ему, разнежившемуся в теплом подъезде на подстилке из позаимствованных половичков. Бородач-полуночник с воспаленными от компьютера глазами вышел на площадку покурить и пинком объявил побудку. Бить не стал — побрезговал, зато не успокоился, покуда не выставил вон. Ни в коей мере не будучи Христом, Егор Суковатов не мог ответить ему: «Иди и ты», да он и не знал легенду об Агасфере.
Страдало тело, но не душа. Душа у Егора давно очерствела, иссохла и отвалилась за ненадобностью, души у него не было, а чего нет, то не способно беспокоить болью. Вот мысли — те, да, шевелились. Согреться бы где-нибудь. Дождаться утра.
Дальше утра Егор не заглядывал — с рассветом ужас мироздания слабел и прятался. В девять, а то и раньше откроется приемный пункт на Мастеровой. Пивная бутылка — восемьдесят копеек. На Перовской за темную бутылку дают целый рупь, зато светлые не берут совсем. И приемщик там гад: щупает горлышки пальцами и, чуть что, бракует. Зато прием цветмета там же, неподалеку. Десять копеек за жестяную банку, сплющенную ногой в блин. Основная добыча, конечно, бутылки, а банки — приварок.
Участок, где Егор чувствовал себя относительно вольготно, был невелик. Тащиться греться в переходе у метро — и далеко, и чужие владения. Могут накостылять. Не тот возраст, чтобы самому бить и гнать конкурентов. Лучше уж не суйся, человеческий огрызок…
Если бы Егору Суковатову сказали, что ему еще только сорок восемь, он лишь бессмысленно поморгал бы в ответ. Он не знал, много это или мало — сорок восемь. Он забыл это как ненужное. Когда не идешь, а шаркаешь, когда тупая ноющая боль прописалась в нутре навсегда и к ней в гости все чаще заходит боль острая, нестерпимая, от которой кричал бы криком, если бы не разучился кричать, — вот это старость и есть. И даже эти сведения Егор помнил смутно, начиная уже забывать. Жив — и ладно. А пока ночь и под разбитыми ботами хрустит ледок, иди ищи тепло. Шаркай ногами.
Зачем? А зачем растет дерево? Для чего жужжит муха? С какой возвышенной целью колония бактерий пожирает агар-агар? Жизнь требует: живи, вот и все. Ползи к теплу.
Вот и ползешь.
Запертый подъезд. Следующий — тоже заперт. И третий, и четвертый… Егор передвигался от подъезда к подъезду, от дома к дому. Проверял и подвалы. Найдя дверную ручку — тянул. Он твердо знал, что рано или поздно найдет дверь со сломанным или просто незапертым кодовым замком, а домофонов и уж тем более консьержек на Мастеровой улице отродясь не водилось. В районе пролетариев всегда полно малолетней шпаны; не может быть, чтобы хоть один замок не был выворочен… Это было даже не мыслью — смутным ощущением. Инстинкт приказывал: ищи. И Егор искал.
Некому рассказать, сколько прошло времени, прежде чем он, временами останавливаясь, чтобы переждать резь в кишках, переместился от одного конца короткой улицы до другого по правой стороне, а затем вернулся по левой, нигде не найдя отпертой двери. Инстинкт соврал. Вероятно, во всех близлежащих подъездах недавно поставили новые замки, до которых еще не добрались местные гопники, но этот вывод был непосильно сложен для Егора. Полуатрофированный мозг отметил одно: заперто. Холод донимал уже совершенно жутким образом. Проклятая ночь и не думала кончаться. Мертво, негреюще светили озябшие фонари на торчащих «глаголях». Примороженные к небу звезды в ужасе глядели на стекленеющий внизу мир. Ни кошек, ни собак — все попрятались. Лишь слева от Егора за бетонным забором грохотал и лязгал железнодорожный узел, там катились с горки вагоны да временами кричал что-то по громкой связи сердитый женский голос. Звали тетку Клавкой, и была она толстая и рыжая, с жирно накрашенными губами. Егор никогда ее не видел, но иной она просто не могла быть.
Главное: тепла там не водилось и водиться не могло. Справа светились огни автозаправки. Тепла там было в избытке, но кто же пустит ночевать бомжа? Если где-то и сохранились толстовцы, то на заправках они не работают, это точно…
Все же Егор свернул направо. Быть может, потому что ближайшая станция метро находилась в той же стороне, а скорее всего, потому что так велел инстинкт. До метро Егор вряд ли добрел бы.
И инстинкт не подвел. Инстинкт вывел на захламленный пустырь, где под ноги немедленно подвернулась старая автопокрышка. Егор едва сохранил равновесие и тут же споткнулся снова. Ба, да тут была настоящая свалка разнокалиберных покрышек и рваных, негодных камер! Топливо! Жизнь!
Мыслей не было уже совершенно — тело работало, как дурно смазанный, разладившийся, но все-таки еще не до конца сломанный автомат. Прежде всего надо было найти относительно сухую растопку, что Егор и сделал, доковыляв до мусорного бака. Подобранная вчера на асфальте дрянная зажигалка, наполовину еще полная, никак не желала давать язычок огня. Подышал, согрел в ладонях, ссадил о колесико кожу на заскорузлом пальце — зажглась! Нехотя занялся клок оберточной бумаги, от него дала огонь и вонь камера тонкой резины — от «Оки», наверное. Еще несколько минут томительного ожидания — и языки пламени побежали по покрышке.
Егор блаженствовал. Усевшись на другую покрышку, он грелся, ничуть не замечая смрадной копоти, и выражал удовольствие стонами и ворчанием. Жизнь начинала удаваться. Если бы подлый враг, сидящий в животе, не резал кишки изнутри, было бы совсем замечательно.
Никто не гнал Егора, да и кто мог бы согнать? Милицейский патруль? По своей инициативе? Ха-ха. Станет он пачкаться о бомжа, с которого нечего взять. Притом бомж никому не мешает: жжет резину на свалке, где ему, собственно, и место, а вокруг пустыря никаких жилых домов, одни унылые заборы, которым все равно, коптят их или нет. Сиди, млей в тепле, моргай на огонь.
Как все счастливцы, Егор не наблюдал часов. Когда небо на востоке начало понемногу бледнеть — от холода, наверное, — покрышка уже догорала, рдея багряным мотком обнажившегося корда. Пожалуй, можно было посидеть в неподвижности еще немного, прежде чем с неизбежностью подняться и доволочь до костра новый резиновый бублик…
Тут-то все и произошло. Совершенно неожиданно и без видимой причины.
Неожиданности Егор инстинктивно делил на два вида: идущие на пользу и идущие во вред. Вторых всегда было больше, но случались и первые: раньше конкурентов обнаружить батарею пустых бутылок возле парковой скамеечки, найти на свалке почти целый пиджак, скоротать в тепле морозную ночь. Если кишки несколько часов подряд не сводит судорогой — это тоже приятная неожиданность. А неожиданности, так сказать, нейтральные, ни в плюс и ни в минус, лучше всего вообще не замечать, не стоят они того.
В первую минуту неожиданность показалась неприятной, даже опасной, во вторую — нейтральной. Что-то внезапно хлопнуло над головой, как хлопает разбившаяся лампочка, резко, но несильно. Тем не менее Егор отреагировал — склонился набок и, искосырившись, глянул вверх.
Бледно-лиловое кудрявое облачко, чуть заметно светящееся внутренним светом, нависало над головой, вспухая и разрастаясь, как обыкновенный клуб дыма. Вроде безопасно… То ли петарда хлопнула, то ли это фейерверк такой… Егор с усилием покрутился вправо-влево, обозрел панораму. Никого не наблюдалось ни на пустыре, ни возле. Ни души. А значит, явление, по-видимому, относилось к безопасным…
Он остался на месте. Очень скоро лиловатое облачко, распухая и быстро теряя яркость, достигло его нос-а. Ничем особенным оно не пахло, во всяком случае с такой силой, чтобы перебить вонь горелой резины и собственный запах Егора. У него лишь защекотало в носу, он чихнул и надолго скорчился от нутряной боли.
Боль грызла зло (как всегда) и долго не хотела отпускать. Разгорался рассвет, догорал костер. Отмаявшись, Егор пробурчал под нос что-то невразумительное, разогнулся насколько мог, хотел было привстать, да так и остался сидячим истуканом: рот полуоткрыт, голова набок, в гноящихся глазах — испуг и недоумение. Недоверчиво прислушался к новым ощущениям.
Внутри него что-то происходило.
— Надеюсь, ты уже допила кофе.
Впоследствии было много споров о количестве «точек проникновения», «проколов метрики», «координат впрыска» и как там это еще называлось. Обилие выдуманных терминов все же не шло в сравнение с числом самих точек: от тысяч до десятков тысяч, по мнению большинства исследователей. Распределились они (не исследователи, а «проколы») по земной поверхности вполне хаотически, и надо думать, что подавляющая их часть пропала без толку над мировым океаном, однако и на сушу хватило с избытком. Достоверно известно, что на территории Москвы возникла всего одна «точка проникновения», в Питере их не оказалось вовсе, тогда как жители населенного пункта Пошехонье-Володарск обрели аж две. Само собой, жители брегов Невы острили о пошехонцах и особенно о москвичах, что-де «им нужнее», а в общем, пытались прикрыть остротами обыкновенную зависть.
— А что такое?
И зря. Никакой почвы для зависти не имелось. Всем и каждому, начиная от нобелевского лауреата и кончая дауном из Восточной Африки, почем зря позорящим славное племя хуту, досталось сколько нужно, а лишнее не пошло впрок, выдыхаясь вместе с углекислотой, вычихиваясь и распространяясь традиционным для инфекций воздушно-капельным путем. С той, однако, разницей, что, в отличие от бацилл, частицы таинственного тумана вовсе не собирались гибнуть вне организма и охотно разносились ветром, вовсе не теряя своих свойств. Прошли считанные дни, а для самых невезучих недели — и всем досталось поровну.
Мардж вошла и закрыла за собой дверь.
Даром.
— Репортёры меня донимают. Пэрис Викерс из «Дейли Гринд» звонила три раза.
Никто не ушел обиженным, да и уйти, по правде говоря, было некуда, разве что заживо похоронить себя в подземном убежище с очищенным через молекулярный фильтр воздухом. Впрочем, противников принципа «дают — бери» оказалось немного, а тех, кто располагал при этом подземным бункером, и того меньше. Разумеется, кое-кто из надышавшихся полагал себя обделенным уже вследствие того, что получил ровно столько же, сколько и другие, однако не будем говорить о рвачах, не стоят они того.
Бри нахмурилась.
По Электродной улице, прямой и серой, как сварочный электрод, Егор двигался в сторону метро. В рваной кошелке, служившей прежде временным хранилищем найденной стеклопосуды, помещались извлеченные из какого-то по счету мусорного бака ветхие брюки, потерявшая первоначальный цвет футболка и почти приличный пиджак, разве что не в цвет брюк и с прорехой под мышкой. Пяток обнаруженных попутно бутылок Егор прикопал пока в куче прелых листьев — подождут. У него было дело, не терпящее отлагательств.
— Чего она хочет?
— Она попросила интервью или комментарий, но это звучало так, как будто на самом деле ей нужна была возможность сказать, что она связалась с нами и не получила ответа. Судя по всему, в соцсетях появилась петиция, призывающая отправить тебя в отставку.
Каменный срам статуй принято прикрывать фиговым листом — серая промзона попыталась отгородиться от более приятных на вид примет цивилизации овальным прудом, выкопанным невесть когда и зачем. Одна полудуга овала едва не упиралась в каменную нору метрополитена; другая, утонувшая в зелени кустов и корявых деревьев, исстари служила местом распития недорогих напитков и бесплатным туалетом. Туда и ковылял Егор, оставив на время мысль о тепле подземных хором. Ему и без того было жарко.
Бри потёрла лоб.
Жарко… и противно. Он никак не ожидал этого от себя. Пришлось спешить. Путь, на который здоровый мужчина потратил бы от силы пятнадцать минут, был пройден Егором за полчаса. Но еще вчера он вряд ли доковылял бы и за час…
— За что?
Оставив слева забор, а справа рассвет, он углубился в заросли и скоро вышел к пруду. Здесь, скрежеща от омерзения осколками зубов, он принялся раздеваться. Дырявый полусгнивший плащ полетел в кучу мусора. Туда же отправились бабья кофта с безжалостно оборванной последней пуговицей и вонючие штаны. Сбросив несусветные боты — их тоже надо было заменить, но пока не попалось ничего подходящего, — голый Егор сел на криогенный парапет и, собравшись с духом, бочком сполз в черную обжигающую воду.
— За непристойное поведение.
Скрутило. Стеснило дыхание. Он решил, что сию секунду умрет, но не умер, а вынырнул и забарахтался у самого берега, баламутя прибитый к парапету мусор. Вода пахла мазутом и гниющей ряской, то есть не пахла ничем особенным, и Егор принялся яростно скрести тело черными ногтями, смывая присохшую, впитавшуюся в кожу скверну. Никто не мог ему помешать в этот час и в этом месте. Он выбрался на берег не раньше, чем начал стучать зубами, и воздух показался ему жарким, как в бане. Чудеса: он сам осознал это сравнение. Он вспомнил, что такое баня!
— Но фото и видео — очевидный фейк, — Бри не знала, что её так потрясло. «Дейли Гринд» не была оплотом журналистской честности — это была бульварная газета.
— Я знаю, что всё это фейк, но придётся тебе с этим смириться.
Голый человек дико выплясывал на берегу городского пруда и смеялся. С многолетней отвычки смех его больше походил на надрывный кашель, но то был смех чистой радости. Егор смеялся для себя, а не для других, и вряд ли кто мог его услышать. Сегодня он родился во второй раз, осознал это и вовсе не собирался плакать, как при первом рождении. К чему повторять пройденное? Чтобы показать, что ничему не научился за прожитые годы?
— Что мне делать? Всё это выложено в Интернет.
А кроме того, ему вовсе не хотелось впадать в уныние. Хотелось начать действовать, и как можно скорее. Еще не успев просунуть ноги в новообретенные штаны, Егор определил для себя круг первоочередных задач и выделил среди них те, к решению которых надо было приступить уже сегодня. Точнее — прямо сейчас.
— По всей видимости, тебе придётся подать на них в суд, и как можно публичнее, и сделать ряд возмущённых заявлений о безответственном поведении СМИ.
Тут же, без всякого перерыва, он вспомнил свое имя — Егор. Во-обще-то Георгий… э-э… Степанович. Гоша. Жора. Если угодно, даже Жорж, хотя никто никогда его так не называл, даже в школе не дразнили Гогочкой и Жоржиком… Какой он Жоржик! Гиббоном — да, дразнили. Гамадрилом тоже…
У Бри не было ни времени, ни желания устраивать шоу. Она не была актрисой. Гнев и тревога бурлили в её животе.
Имя Жора ассоциативно напомнило о еде, рот моментально наполнился слюной. Егор сглотнул. Потом, потом… Есть дела более важные…
— Мне нужно раскрыть убийство.
Экспресс-поиск близ входа в метро и по окружности пруда принес еще шесть бутылок. На улице Плеханова Егор выудил из урны седьмую. Наличного капитала, считая и ту стеклотару, что была прикопана в куче листьев, уже хватало на то, чтобы перекантоваться полдня, но средств требовалось куда больше. Не беда: до открытия приемного пункта оставалась еще бездна времени — драгоценного «ни свет, ни заря», когда конкуренция слаба и есть смысл расширить поиски…
— Ты не раскроешь больше ни одного убийства, если тебя уволят, — резонно заметила Мардж.
Чёрт.
Давно уже взошло и пригрело солнце, когда Иван Неподоба, мрачный и трезвый приемщик стеклопосуды, открыл свой пункт на Мастеровой. С утра несли вяло, по преимуществу — старухи, дрожавшие над каждой копейкой и неизменно уносившие с собой отвергнутые бутылки. Скаредная природа старух оставляла мало возможностей. Вот-вот должны были начать подтягиваться дребезжащей рысцой испитые и нетерпеливые источники настоящего дохода, они же носители широкой русской души, — те, кто вчера хорошо принял и не припрятал ничего на опохмел. Местные бомжи, известные Ивану наперечет, появлялись со стеклянным уловом без всякой системы, но чаще ближе к пяти, когда пункт закрывался. Чтобы утром — редко.
— Может быть, это просто неподходящая для меня работа, — Бри уже не в первый — и даже не в сороковой — раз сомневалась в выборе профессии. Мардж скрестила руки на груди.
Вот почему Иван был удивлен и даже слегка озадачен при^виде знакомого бомжика-доходяги, которому, по мнению Ивана, осталось ползать по свету недели полторы, да и того много.
— Только не говори, что позволишь им победить.
— Они выдернули меня из естественной среды обитания, Мардж. Я просто коп, у меня нет способностей к политике, необходимых, чтобы быть шерифом.
Во-первых, бомжик притащил разом двадцать две бутылки и отнюдь не выглядел помирающим от натуги. Во-вторых, он был одет непривычно и, пожалуй, излишне легко. Куда-то делись его несусветные обноски, распространявшие столь редкостное благоухание, что даже уличные собаки избегали брехать на эту помесь клозета со скотомогильником. Если бы не замызганная вязаная шапочка да свисающие из-под нее на манер сосулек сальные патлы, пожалуй, Иван и не узнал бы бомжа. Надо же — пиджак!..
— Ты хороший шериф, и в политике ты разбираешься лучше, чем думаешь. Или, во всяком случае, так кажется.
Пивную тару Иван принял без разговоров. Две винные посудины — отверг:
— Я не хочу в этом разбираться, — проворчала Бри. — Тодд уже дома? Мардж покачала головой.
— Не возьму.
— Я его не видела.
— У него было задание на утро, — Бри прикинула, сколько времени ему понадобится, чтобы проехать мимо домов подозреваемых. Час или два? — Дай мне знать, когда он придёт.
Против всех ожиданий, бомж не оставил бутылки на поживу Ивану и не ахнул их об асфальт, а деловито прибрал в кошелку.
Телефон у неё на столе зазвонил. Мардж потянулась через стол и сняла трубку.
— Твое дело. На Перовской сдам, тут рядом.
— Офис шерифа Таггерт, — её взгляд, без того хмурый, стал ещё мрачнее, — минуточку, пожалуйста, — она удержала вызов и сказала Бри: — Это окружной надзиратель, Мадлен Джагер.
Иван только пожал плечами. Он собрался было матюкнуться на бомжа, чтобы тот улетучивался поживее, как вдруг бомж вновь привел в движение руины речевого аппарата и сказал довольно сипло, но настолько внятно, что ошибиться было невозможно:
Бри протянула руку к телефону, но Мардж не сразу отдала ей трубку.
— Слышь… Где тут можно купить зубную щетку… подешевле?
— Будь осторожна. Мадлен ради пиара и детей своих сожрёт.
Рот Ивана несколько раз открылся и закрылся сам собой, не произведя ни звука. Рука зачем-то ощупала набитый бутылками ящик. Быть может, мироздание еще не рушилось, но уже явно начало шататься. Оставалась гипотеза о слуховых галлюцинациях.
Бри вздохнула.
— Дыши глубже, — велела Мардж, и Бри вняла совету. Мардж проработала в органах местного самоуправления дольше, чем кто-либо другой. Она знала всех, и опыт дал ей поразительную способность читать мысли и видеть людей насквозь. Бри выдохнула, и Мардж наконец передала ей трубку.
А заодно о зрительных и обонятельных.
— Миз Джагер, чем могу быть полезна?
Наклонившись вперед, Иван втянул ноздрями воздух, заранее изготовившись немедленно гасить рвотный позыв. Ничем особенным от бомжа не пахло. Разве что затхлостью и почему-то прудовой тиной…
— Граждане требуют вашей отставки, шериф.
— Почему? — спросила Бри.
Иван что-то пробормотал в ответ. Затем вдохнул еще раз и в большом изумлении ощупал себя от шеи до выпуклого животика. Вытаращил глаза. Уронил челюсть и забыл подобрать, поглощенный чем-то важным и крайне необычным.
— Вы знаете, почему.
Внутри него что-то происходило.
— Объясните мне, — Бри с трудом удержалась, чтобы не добавить «как будто мне пять лет», но, вероятно, это подразумевалось.
2.
— Моральная порядочность — необходимое качество для государственного служащего, — в голосе Джагер звучало превосходство.
— Вот как? — спросила Бри. Джагер фыркнула.
Всякому известно: идиотов на свете куда больше, чем необходимо. Данный тезис настолько банален, что можно сказать и так: «Любой идиот знает: идиотов на свете…» — ну и так далее. Так вот: настоящий идиот этого не знает. Он вообще ничего не знает, поскольку необучаем. Его коэффициент умственного развития не выше 0,20. Если выше, то такой слабоумный классифицируется медициной как олигофрен, а то и дебил — аристократ среди дефективных, не нуждающийся в постоянном уходе.
— Во всяком случае, так должно быть. В вас видят образец для подражания, особенно молодёжь. Как родители смогут объяснить своим детям ваши съёмки в порнографии?
— Кажется, мы скоро останемся без работы, — невесело констатировал доктор Говард, главный врач Кливлендского приюта для слабоумных.
— Почему родители разрешают своим детям смотреть порнографию?
И сам же понял, что не высказал ничего оригинального. Примерно то же самое могли сказать тысячи, если не десятки тысяч его коллег по всему миру.
— Дело не в этом, — отрезала Джагер.
— Если так пойдет дальше…
Бри старалась справиться с гневом. Самообладание у неё было хорошее, но ситуация истощала её терпение. Она постаралась говорить как можно спокойнее.
Доктор Говард не договорил. Что случится, если так пойдет дальше, было прекрасно известно всему персоналу. Урежут ассигнования. Придется сокращать штат. А если процесс не остановится, то… страшно подумать.
— Тогда в чём?
Психиатрические клиники, имеющие дело с иным контингентом, почти не пострадали. Другое дело — приюты для слабоумных. Тихие дебилы, способные к несложной работе под наблюдением, казалось, издевались над персоналом. Почти все прекратили бессмысленно улыбаться. Один, занятый стрижкой газона, сделал это столь художественно, что все ахнули. Другой умудрился произнести сложносочиненное предложение — и ни разу не сбился, подлец! Третий попросил подыскать ему иное занятие, желательно что-нибудь, связанное с механикой. Четвертый, поймав доктора за пуговицу, прямо спросил, доколе он будет тут торчать и за кого его принимают, если держат за забором. Заодно он потребовал квалифицированной экспертизы, заявив, что готов для начала пройти тест на ай-кью. Черт побери, где он слов-то таких нахватался?!
— Дело в том, что ваше изображение было использовано в порнографии, — сказала Джагер, и её голос был полон снисходительности, на которую она не имела права. — Это неприлично!
— Как можно контролировать использование общедоступных изображений? Мы понимаем, что фото и видео — подделка.
С пациентами других отделений тоже творилось неладное. Многие подобрали слюни. Один малый весом в триста фунтов перестал ползать на карачках и после двухдневных попыток взгромоздился на свои «тумбы». Двое идиотов осваивали членораздельную речь. Никто их не учил — учились сами.
— А мы? — ядовито поинтересовалась Джагер. В висках Бри пульсировала боль, но она решила не сдаваться и всё так же спокойно ответила:
Было отчего прийти в замешательство!
— И вы поймите.
В конце концов доктор Говард принял такое решение:
Джагер фыркнула.
— Подождем пока, — сказал он. — Понаблюдаем одну-две недели. Все может случиться. Но если тенденция сохранится, боюсь, половину пациентов придется выписать…
— Что я должна сказать людям?
Он дернул щекой, что делал всегда, находясь в состоянии раздражения, и не без яда заметил:
— Как насчёт правды? — предложила Бри. — Компьютерные криминалисты могут легко доказать, что изображения поддельны. Моё лицо было наложено на порнографическое видео. Дипфейки становятся все более распространённой проблемой, особенно для женщин-публичных деятелей. Как бы вы себя чувствовали, если бы это случилось с вами?
— У кого сейчас работы выше головы, так это у всяких реабилитационных служб…
— Это угроза?
Это было правдой. Более того, об этом уже сообщалось по телевидению. Поэтому к яду доктора Говарда примешалась и нотка зависти.
— Нет, конечно, это не угроза, — Бри массировала висок. — Просто факт. Вы публичная личность. Вы женщина. Следовательно, вы тоже уязвимы для такого рода домогательств.
Им-то не придется искать новую работу! А попробуй найди ее, когда тебе под пятьдесят…
— Вы не можете угрожать мне, шериф.
Хотя — если подумать — не все так плохо. Вчера доктор сам втихомолку подверг себя тесту на IQ. Получился неожиданный результат: 144 вместо обычных 120–125. Просто удивительно. Если телевизионщики не врут…
Боже мой. Где ибупрофен?
Бри хотелось закричать, но она не могла позволить этой женщине взять над собой верх. Джагер, казалось, была полна решимости подтолкнуть Бри к тому, чтобы она сорвалась и сказала что-то, о чём впоследствии пожалеет. Что ж, такого удовольствия Бри не собиралась ей доставлять.
Если они не врут и действительно всем досталось поровну, надо только не терять времени даром. Очень скоро желающих сменить профессию будет пруд пруди.
— Что вам нужно, миз Джагер?
Телевизионщики врали не больше, чем обычно.
Выдержав паузу, Джагер ответила:
Даже меньше. Сенсация сенсации рознь: одну приходится натужно тянуть за уши, другая сама скачет на прыжок впереди охотников, только поспевай за ней. Гони в эфир свежие факты, а домыслы оставь редакционным аналитикам и ученым экспертам.
— Наблюдательный совет считает, что вам следует подумать об отпуске.
Домыслы, именуемые «гипотезами» и «предположениями», соперничали числом и скороспелостью с опятами на осенних пнях. Кое-кто с мрачным удовольствием предрекал Конец Света, кое-кто, наоборот, начало Золотого века.
Бри не ожидала такого предложения.
— Почему?
— Чтобы разобраться с этим беспорядком с порнографией.
— Зачем мне это делать? Как шериф я обладаю бо́льшими ресурсами для решения этой проблемы, чем как частное лицо. Меня не запугают, чтобы я покинула офис. Пойти на уступки — значит дать злоумышленникам почувствовать свою власть.
— Но что-то сделать вы должны, — Джагер повысила тон.
— Обещаю, я изучу все варианты. Теперь, если у вас нет конкретных предложений, мне действительно нужно вернуться к раскрытию двойного убийства.
Джагер решила не размениваться на светские тонкости.
— Я ещё позвоню вам по этому поводу. Это не последний наш разговор. Если вы ничего не сделаете, всё сделаю я.
Связь оборвалась.
— А вот это прозвучало как угроза, — Бри положила трубку и посмотрела на Мардж. — Я держала себя в руках.
Частицы странного тумана, взятые в десятках «точек прокола» и подвергнутые исследованию, оказались идентичными. Трудно было установить, кто первый ввел в обиход термин ВНР — биологические нанороботы, или бионары. ВНР не желали вступать в контакт ни с культурами бактерий, ни с колониями плесени, ни даже с тканями высших позвоночных, включая человекообразных обезьян. Их привлекали только ткани человека. Внедрившись в клетку, бионар растворялся в ней.
— Да, и ты точно заслужила медаль. Эта женщина невыносима, — Мардж постучала по губе. — Ты говорила с Морган Дейн?
— У нас назначена встреча сегодня утром, — Бри не знала, что и думать по этому поводу. Казалось как-то неправильно, что шериф нуждается в адвокате.
Два? Десять? Миллион? Хватало и одного наноробота. Вскоре клетка превращалась в фабрику для поточного производства ВНР — совсем как при вирусной инфекции, но с двумя отличиями. Во-первых, организм и не пытался защититься от вторжения. Во-вторых, после заражения (или инициации?) всех клеток организма (или живого образца ткани) клетки немедленно «одумывались» и продолжали функционировать, как ни в чем не бывало.
— Она поможет.
Даже лучше. Повсеместно отмечалось улучшение состояния больных самыми разнообразными, в том числе неизлечимыми хворобами, ускоренное заживление ран и сращивание переломов. Но не это было главное.
Бри окинула Мардж взглядом.
Главным было вот что: интеллект зараженных людей рос как на дрожжах. Сколь бы ни был несовершенен тест на intelligence quotient, он позволил выявить следующее: IQ стремительно, чуть ли не взрывообразно рос в первые часы после заражения бионарами, затем увеличивался медленнее и спустя несколько суток стабилизировался на уровне двадцатью пятью — тридцатью единицами выше.
— Разве адвокаты защиты не на противоположной стороне закона? — Бри уже встречалась с адвокатом Дейн, ненадолго, но Дейн показалась ей умной.
Мардж задумчиво кивнула.
Человечеству помогли извне, это стало ясно в первые же дни. Вот только помогли — или «помогли»? «Поживем — увидим», — разводили руками приглашенные на телеэфир ученые мужи, с преувеличенным энтузиазмом кивая на программу «Геном человека», получившую второй старт. Целую неделю большой популярностью среди обывателей пользовалась гипотеза о троянском коне. Назовите-ка самую большую проблему, стоящую перед человечеством. Загрязнение среды? Опасность ядерного конфликта? Терроризм? Истощение природных ресурсов?..
— Миз Дейн пользуется большим уважением, она не любит театральности и не потерпит никаких выходок «Дейли Гринд».
Глупости. Самая большая проблема человечества — это люди. Те самые люди, для блага которых загрязняется среда обитания, истощаются ресурсы планеты, совершенствуется оружие и внедряются новые идеологии.
Все для людей. Остальное — вторично.
— Ну, мне нужен кто-то, кто поможет с этим дипфейковым беспорядком, — Бри никогда еще не чувствовала себя настолько жалкой. Что за шериф, который даже себя защитить не в состоянии?
Для ускоренной гибели человечества, вещали Кассандры, не хватало только всеобщего поумнения. Интеллект еще не мудрость. Интеллект — это прежде всего новые потребности, и вот для их-то удовлетворения будут еще быстрее истощаться ресурсы, загрязняться среда обитания и прочее, и прочее…
Мардж вернулась за свой стол. Мэтт постучал по дверному косяку.
С предсказуемым результатом.
— У тебя там всё в порядке?
Нормальный налогоплательщик относится к науке примерно как к тигру в непрочной клетке — и страшно, и хочется перепороть служителей зверинца, дабы приглядывали за зверем добросовестно, и вместе с тем любопытно поглазеть. На обывателя, даже поумневшего, гипотеза о троянском коне действовала чрезвычайно.
Бри жестом пригласила его войти в кабинет.
— Мне только что позвонила Мадлен Джагер, — она вкратце пересказала их ужасный разговор. Мэтт плюхнулся в кресло.
Пессимисты среди оптимистов успокаивали: откуда, собственно, следует, что действие бионаров будет продолжаться вечно? С чего бы это неведомым инопланетянам, обитателям параллельных пространств или каким-нибудь еще благодетелям делать человечеству столь значительные подарки? Постоянный патронаж, забота о гармоничном развитии юной хулиганистой цивилизации? Ой, не верится… Относительно безопасный для объекта эксперимент, ферштейн? Вспыхнет фейерверк — и нет его. Если завтра, послезавтра или спустя год бионары перестанут действовать, все вернется на круги своя без заметных последствий. Троянская лошадь — «сапоги всмятку». Не видно причины. Истребить людей, освободив планету для своих нужд, можно гораздо проще. Сохранив, кстати, ее ресурсы.
— Всё как обычно, виновата по-прежнему жертва.
Оптимисты среди оптимистов кричали иное. Неважно, что человечество получило подарок, о котором не просило. Дают — бери. Оскорбиться подачкой может только тот, чей убогий интеллект не сдвинуть с места никакими бионарами. Есть такие? Нет? Тем лучше. Приятно иметь дело с умными людьми. Да вы только представьте себе, какие перед человечеством открываются перспективы! Управляемый термояд — это первое и сиюминутное. Единая теория поля! Победа над болезнями! Настоящий, а не опереточный прорыв в космос! Полет к Альфе Центавра уже в этом столетии! Овладение антигравитацией! Постижение глубинных тайн мироздания! Расцвет наук и искусств! Заживление социальных язв, так как сказано: все лучшие человеческие качества суть функция развитого ума. Мир на Земле, поскольку умные люди всегда договорятся между собой…
Бри оперлась на локти.
— Я не хочу быть жертвой, — она могла до посинения это отрицать, но она была жертвой, и от осознания такого простого факта всё у неё внутри клокотало от ярости. Первые восемь лет жизни она была беспомощной жертвой домашнего насилия. Одна из причин, по которой она стала копом, заключалась в том, чтобы больше никогда не оказаться в этой роли. Но кто-то всё изменил с помощью программного обеспечения для редактирования фото и видео.
Пока что умные люди наскакивали друг на друга в яростных спорах. Бежали дни, ползли недели. Публиковались результаты исследований бионаров. Было, однако, ясно, что до полного понимания их сущности гораздо дальше, чем до Альфы Центавра.
— Назови хоть кого-то, кто хочет, — заметил Мэтт. Бри приподняла ладони, сдаваясь.
Но стоит ли отказываться от дороги из-за того, что путь долог?
— Хороший аргумент. Но как мне доказать, что я не виновата, если доказательства уже есть, только никому до них нет дела? Люди верят в то, во что хотят верить. Пикантная история о секс-видео куда интереснее, чем скучная реальность цифрового редактирования фотографий, — она слегка хлопнула обеими ладонями по столу. Нужно было продолжать двигаться вперёд. — Чуть позже я встречусь с Морган Дейн. А пока давай займёмся поиском убийцы.
К началу зимы вряд ли кто опознал бы прежнего Егора Оуковатова в трудолюбивом дворнике, каждодневно скребущем асфальт большой лопатой на предмет увеличения сугробов вдоль пешеходных дорожек.
— У нас есть план на сегодня? — спросил Мэтт.
Зима началась в ноябре и выдалась снежной. Егор без особого труда получил место муниципального работника низшего звена. В его ведении находился кусок уличного тротуара, двор и два дома со всеми их лестничными клетками, подъездами и мусоропроводами. Ему было доверено казенное имущество: лом, три лопаты и веерные грабли. Он гордо носил оранжевую спецовку. Начальство сперва смотрело косо, теперь понемногу начало оттаивать.
— Мне нужно связаться с криминалистами, — Бри открыла письмо. — По крайней мере, к настоящему времени у них должны быть предварительные отчёты о месте преступления и доме Бернарда Крайтона.
Претензии? Не больше, чем к другим, даже меньше. Егор показал себя образцовым дворником. Поначалу адски уставал, болела спина, дрожали руки и временами напоминала о себе боль во внутренностях. Привык. Да и боли стали совсем не те, что раньше. Терпимые.
Прежде чем она начала печатать, её мобильный завибрировал. Она взглянула на экран. Звонили из школы.
Он и раньше терпел — куда денешься, — но терпел с тупой безнадежностью. Теперь появилась перспектива.
Люк!
С лица Егора подолгу не сходила улыбка. Он был счастлив. Ему казалось, что он только сейчас родился. Прошлое было темно и ужасно, зато настоящее давало опору. Он стал полезным членом общества. У него появился свой законный дом — временная квартира в назначенной к сносу развалюхе, зато аж двухкомнатная. Из ржавого крана исправно текла вода, правда, только холодная. Чепуха. Можно нагреть. Пусть отключен газ, зато есть электричество, а предшественник оставил плитку и пару кастрюль. Что еще человеку надо?
Сердце Бри дрогнуло, когда она ответила.
Правильно: надежды на будущее.
— Шериф Таггерт.
Таковые у Егора имелись, одна радужнее другой. Потому-то он и улыбался, расчищая тротуар с монотонностью механизма. Физический труд на свежем воздухе ему нравился. Работа под мусоропроводом привлекала меньше, но ведь не все проявления жизни должны казаться медом, разве нет?
— Это директор Ньютон, — её голос был суровым, но, впрочем, как и всегда. — Мне нужно, чтобы вы зашли в школу.
Прежде, с самого рождения, с медом было совсем туго. Ребенком Егор слыл самым тупым в классе, да, пожалуй, и в школе. Учителя со вздохом рисовали ему шаткие переводные тройки. Над ним не издевался только ленивый. Сонный мозг и общая заторможенность чувств мешали юному Суковатову понять всю глубину издевок. Быть может, потому-то он и не стал впоследствии маньяком. Летаргический ум отмечал: обижают. Не любят. Никто не любит. Егор огорчался, и только. Ему не приходило в голову мстить.
Страх сжал сердце Бри.
— С Люком всё в порядке?
После восьми классов он выучился на слесаря, сразу же был призван в стройбат, кое-как отслужил, вернулся и поступил на завод. Что было дальше, Егор помнил смутно и не желал вспоминать в подробностях.
— Да, — помявшись, директор добавила: — но он подрался.
Кажется, он пристрастился к выпивке. Прошло сколько-то лет, все равно сколько. Умерли родители. Рядом с Егором появилась сожительница… или жена? Наверное, все-таки жена, коли сумела прибрать квартиру к рукам, когда Егора посадили. За что сажали — забыл. Вроде не убивал никого. Наверное, не нашлось денег на портвейн, попросил у кого-то чересчур настойчиво…
— Люк? — Бри не могла этого представить.
Нет, вспомнил! Случилось как раз наоборот. Это был единственный в своем роде звездный час в никчемной жизни прежнего Егора Суковатова. Надо полагать, с завода он уже ушел, потому что работал грузчиком в продмаге на Каланчевской. И однажды, выйдя на работу не в свою смену, занялся уборкой подсобки, сильно удивив заведующую, зато умудрившись вынести вместе с мусором три коробки коллекционного коньяка и пять бутылок старки в придачу. Не с целью наживы, совсем нет. Егор устроил праздник работягам двух кварталов. Начав с грузчиков своего и соседних магазинов, он к обеду споил благородным напитком рабочих близлежащей типографии, бригаду асфальтоукладчиков, старичка слесаря из «Металлоремонта» и неучтенное количество примкнувших граждан.
— Да, Люк, — голос директора стал жёстче. — Он ударил другого ученика.
Люк начал драку? В это было ещё труднее поверить.
Пропажи бы еще долго не хватились — тревогу забил местный участковый, узревший бдительным оком, какую жидкость распивают знакомые пролетарии, и сильно тому удивившийся: Что обидно, сам Егор коньяка и не попробовал, скромно удовлетворившись старкой. Что ему коньяк! Народная любовь куда выше. Да еще чтобы не дразнили дебилом и огрызком…
— Кто-нибудь серьёзно пострадал? — спросила Бри.
Сначала в присутствии милиции его била заведующая — свирепая тетка, утверждавшая на страх грузчикам, будто в ней девяносто восемь килограммов. Враки! — она тянула на сто тридцать нетто и весь вес вкладывала в удар. Егор летал по подсобке, как пушинка внутри торнадо. Затем ему были предоставлены шесть часов на выплату стоимости уворованного, иначе…
— Нет. Но мне нужно, чтобы вы приехали и забрали его из школы. Его отстраняют от уроков на три дня. У нас политика абсолютной нетерпимости к дракам.
Денег у жмотов-собутыльников, хотя бы и взаймы, категорически не нашлось. Равно и у супруги. Так что вышло «иначе».
Бри напряглась. Она не признавала политику нетерпимости. Взрослым, обвиняемым в преступлениях, разрешают объясниться. Почему дети этого не заслуживают? Кроме того, политика абсолютной нетерпимости поощряет издевательства. Хорошие дети следуют правилам. Нарушителей спокойствия нет. Но она придержала язык, прикусив губу так сильно, что ощутила вкус крови. Некоторые обсуждения лучше вести лично.
Дали три года. Выйдя на волю, Егор остался без жены, без квартиры и без работы. Как давно это было? Не вспомнить, да и незачем. К чему ворошить прошлое? Настало время глядеть вперед.
— Буду через десять минут.
В то утро, когда, греясь у горящей покрышки и подыхая от рези в кишках, он вдохнул лилового дыма, началось пробуждение. Почему Егор вдруг решил, что надо жить иначе, он не умел объяснить. Решил
От вшей он избавился самым простым манером: сбрил начисто растительный покров на теле, тем самым лишив паразитов их угодий, привольных, как Шервудский лес. Бриться пришлось с помощью тупой одноразовки, извлеченной из мусорного контейнера, и холодной прудовой воды. Зато имелось мыло — большой кусок настоящего, пусть и наидешевейшего, хозяйственного мыла, купленный преобразившимся Егором в первый же день. Редкие брови и ресницы Егор пожалел и оставил, тем более что они отнюдь не являлись надежным партизанским убежищем для обнаглевших членистоногих. Карательная операция, произведенная пальцами и обломком мелкой расчески, не замедлила это подтвердить.
— Люк?
— Ты тоже удивлён? — Бри пыталась найти хоть какое-то объяснение. — Он не из тех, кто лезет в драки. Не могу поверить, что он сам её спровоцировал.
В приступе гордыни Егор решил было обойтись без всяких там центров реабилитации бездомных — и обошелся бы, кабы не документы. Для начала нужна была какая-никакая ксива. Пусть пока не паспорт. Пусть мало что значащая бумажка, но официальная и с фамилией. Та справка об освобождении давным-давно истлела неведомо где…
— Он на редкость спокойный парень, — согласился Мэтт. — Если он кого-то ударил, должна быть причина.
Пришлось и бегать, и ждать. Ждал Егор деятельно: улучшил гардероб, завел полезные знакомства с грузчиками и дворниками, прикупил кое-что из необходимых мелочей. На данном этапе, как и прежде, основной доход приносила сдача стеклопосуды.
— Можешь сам связаться с криминалистами?
Потом повезло: взяли на работу, предупредив, правда, что берут лишь на зимний период, и на тот же срок выделили жилье. Егор очень быстро обзавелся старым пружинным матрацем, облезлой тумбочкой и допотопным торшером. На помойке временами появлялись и не такие богатства. Иной раз попадались книги, их Егор жадно тащил к себе. Часами валяясь под торшером, он читал все подряд: от лохматых школьных учебников до «Современного кубинского детектива», от стихов Агнии Барто до справочника по анодным трансформаторам, от подшивки журнала «Семья и школа» до книги с волнующим названием «Молодежь и трудовые ресурсы Туниса». Ничего не пропадало, все шло впрок, даже ресурсы Туниса, а изголодавшийся мозг требовал: еще! Как можно больше!
— Конечно, — сказал он. — Удачи. Держи меня в курсе.
Когда глаза уставали, в дело вступал бывший трехпрограммный, а теперь однопрограммный громкоговоритель, извлеченный из мусорного бака и тщательнейшим образом отчищенный от липких объедков. Содержанием передач Егор частенько бывал недоволен. Ведущими — сугубо. Для кого это они так глупо выделываются? Для дурачков? Ну вот он, Егор, еще недавно был дурачком, пробы негде ставить, а разве он слушал какие-то передачи? Оно дурачку надо?
— Само собой, — Бри взяла ключи, направилась в двери, но по пути остановилась у стола Мардж. — Мне нужно бежать в школу. Я вернусь, как только смогу.
Мардж кивнула.
Потом наступало время работы, и Егор уходил бороться за чистоту вверенного ему участка планеты. Он знал, что должен показать себя с наилучшей стороны. Может, возьмут не на сезон, а насовсем. За зиму не накопить средств для рывка на следующую ступень, да и без жилья — никак. О теплотрассе в качестве места ночлега теперь мерзко было и подумать.
Уважение к себе — это первое. Деньги — второе. Знания — третье. Да, еще о здоровье не забыть…
— Всё в порядке?
Зачем суетишься, человече? Чего хочешь достичь? О каких горних высях возмечтал? Стоят ли они того, чтобы карабкаться? И ждут ли тебя там?
— Я не знаю, — Бри могла только надеяться.
Прежний Егор не ставил таких вопросов. Егор нынешний ставил — и отвечал положительно. Он был лежачим обомшелым камнем, который вдруг сдвинулся с места и покатился… все быстрее, быстрее! Егор не хотел останавливаться. Каким бы ни было будущее — оно манило. Егор скреб асфальт. Ему казалось, что он расчищает дорогу к сияющим вершинам. Нет, рано вы, люди, списали Егора Суковатова! Егор Суковатов еще себя покажет!
Глава двадцатая
— Я теперь за собой как за малым ребенком ходить буду, — хвастался он Ивану, разливая по стаканам безалкогольное (иного теперь не употреблял) пиво. — Зубы вставлю. — Трогая языком гнилые пеньки во рту, он содрогался от омерзения и жаловался: — По части зубов у этих спонсоров инопланетных промашка вышла. Я поначалу как думал? Раз требуху вылечили, то и зубы поправят. Не-ет, не смогли. А может, не захотели. Ну, Бог им судья. Сам сделаю. Вот заработаю денег… Мне ж на жизнь разве много надо? Кусок хлеба, чистая простыня, книги — ну и все. Без телевизора обойдусь как-нибудь, а белье могу и сам постирать. А там, глядишь, и учиться пойду. В заочный техникум. У меня ж всего-навсего неполное среднее, это не дело…
Мэтт устроился в конференц-зале с ноутбуком, стопкой фотографий и телефоном. По громкой связи позвонил Рори.
Иван Неподоба хмыкал, но не возражал. Иван терзал воблу над расстеленной газеткой. Иван слушал нового Егора с той же охотой, с какой прежде зверел при его появлении. Иван что-то мотал на ус.
— А помнишь, как ты меня гонял? — спрашивал Егор, хитренько прищуриваясь.
— Я отправил вам по электронной почте предварительные отчеты судмедэкспертизы как с места преступления, так и из резиденции Бернарда Крайтона, — сказал Рори. — К сожалению, на месте преступления мы не обнаружили ничего выдающегося. Обнаруженные отпечатки пальцев принадлежали потерпевшим. Мы нашли много интересных следов: козья шерсть, кошачья шерсть, куриные перья, экскременты животных… но место преступления — козья ферма, так что…
— Так ты ж бутылку у меня хотел скрасть! — чуть конфузливо оправдывался Иван, припоминая инцидент. — А потом небось мне же и принес бы сдавать, что, нет?
Компьютер звякнул. Мэтт открыл письмо и скачал отчёты. Просматривая список улик, он сравнивал предметы с фотографиями места преступления. Рори продолжал:
— А как ты меня обижал — помнишь? — мстительно вопрошал Егор.
— Обыск дома Бернарда был более интересным. Мы нашли козью и кошачью шерсть на его половике. А ещё следы куриных фекалий и перьев на паре ботинок в гараже.
Иван Неподоба хрюкал и гудел басом:
Бернард уже признался, что недавно был на ферме, так что Мэтт не удивился.
— Ну обижал… Ты кто был, а? Ты себя со стороны видел? Такого как не обидеть? Надо.
— Никакой крови, кроме той, что на штанах? — спросил он.
— Допустим. А в рыло совать все равно не следовало. Неинтеллигентно!
— Нет, и по просьбе шерифа мы попросили ускорить этот тест ДНК. Лаборатория надеется получить результаты ещё через день или два, — Рори помолчал, пощёлкал клавишами. — Но они проверили одежду в корзине Бернарда на наличие остатков пороха. И ничего не нашли.
Под грузом обвинений в неинтеллигентности, невоспитанности и некуртуазности Иван понуро вешал голову, но Егор был щедр и прошлые вины прощал.
— Бернард заявил, что если бы он убил сестру и племянника, он бы избавился от своей одежды. Может быть, он так и сделал, — но если да, Мэтт не знал, как ещё объяснить окровавленные штаны, кроме того, что это в самом деле кровь Бернарда.
— Так ты все еще приемщиком?.. — менял он тему.
— Да, вот ещё что, — Рори помялся, — Наш техник нашёл в гараже Бернарда два засохших цветочных лепестка, которые совпадают с тремя найденными на месте преступления.
Как будто сам не знал. Сдача посуды и сейчас еще приносила Егору дополнительный доход.
Мэтт просмотрел фотографии фермы.
— Угу.
— Но ни на одном участке нет кустарника бабочек.
— И не хочешь сменить работу?
— Нет. И ни на ботинках Бернарда Крайтона, ни в его машине лепестков мы не нашли.
— На кой?
— Он мог подцепить их где угодно, — Мэтт погладил бороду. Они понятия не имели, когда лепестки цветов упали на место преступления. Но Оскар посетил дом Бернарда всего за несколько дней до гибели. Он мог принести их и туда, и домой.
— Ну как на кой?.. — Егор несколько терялся. — Нет, я понимаю: выгодно. Но не век же… Цель в жизни должна быть, нет? Вот я, например…
— Техники проверили всю обувь Оскара на месте преступления?
— То ты, а то я, — отрубал Иван.
— Да, — сказал Рори, — но мы не нашли ничего ни на его ботинках, ни в его машине.