– Я же деревенская девчонка! – воскликнула я, стараясь вложить в свой ответ как можно больше гордости.

– Вот только у нас всего одна пара перчаток. И это неудивительно – ни Анна, ни Майкл не отличаются склонностью к прополке.

Так что меня отправили в сад за розмарином, тимьяном и лавровым листом. Послеобеденный зной звенел от жужжания насекомых, в воздухе витал аромат майорана – я ходила по нему босиком, словно по ковру, устилавшему землю и расползающемуся по газону. Нежные паутинки дикого фенхеля заползали в огромные терракотовые горшки с геранью и пикантным лимонным тимьяном. Когда я вернулась к Дженни, она, уже шинковавшая овощи и зелень, велела мне заняться баклажанами.

– Хм-м, похоже, за этот месяц мы сделаем из тебя отличного поваренка, – объявила она, подхватывая с доски ломтик блестящего красного перца.

– Вся готовка тут на вас?

– Ну вообще-то это моя работа.

– Так вы повар?

– Пишу поваренные книги.

– О, как это круто! – восхитилась я. С каждой репликой Дженни все больше приближалась к моему идеалу. – А как вы к этому пришли?

– Ну, я в своей суперуспешной семье всегда была в некотором роде паршивой овцой. Оксфорд бросила – просто не хотелось туда возвращаться, – и вообще понятия не имела, чем хочу заниматься. Один из моих старших братьев работал на BBC, так что я написала туда письмо и некоторое время там проработала.

«Вот и еще одна важная деталь для Эммы», – подумалось мне.

– В общем, отбыв обязательную повинность в виде возни с разными бумажками, я вполне предсказуемо попала на «Женский час»[109], а там у нас всегда были кулинарные вставки, так что в этой области я основательно поднаторела – особенно по части итальянских блюд (в то время они как раз входили в моду).

Я с увлечением кивнула.

– Наверное, тогда все и началось. Родители были ужасно разочарованы – хоть и воспринимали меня как «избалованную младшенькую». Ведь они оба были серьезными людьми. Мама у меня испанка – они с отцом познакомились, когда он в составе Интернациональной бригады оказался в Испании. Старший брат стал военкором, средний ушел в политику. Сестра уехала в Штаты и занялась наукой, – она пожала плечами. – И тут я такая – малышка Дженни, редактор радиошоу про помидоры.

– Мои брат с сестрой тоже совершенно нормальные люди, – отозвалась я. – Родители считают, что жить за границей уже само по себе достижение.

– Ну, нельзя сказать, что моя жизнь от этого существенно улучшилась. Я познакомилась с Брайаном, который оказался самым настоящим хиппи. Только что окончил школу искусств – занимался керамикой. Моим родителям, социалистам из Хэмпстеда, это очень понравилось: они решили, что он отверг стезю художника, чтобы стать ремесленником. В конце концов мы превратились в совершенно типичных представителей своего поколения. На некоторое время я вообще выпала из карьерной гонки. Мы много путешествовали, ели много всякой всячины, и я постоянно писала об этом. Потом забеременела, появилось много свободного времени, и я наконец свела все, что накопилось, воедино. – Она вытерла руки кухонным полотенцем. – Так появилась моя первая книга.

Тут только до меня дошло, кто передо мной: я вдруг осознала, что, борясь с перманентной скукой своей юности, каждую субботу читала ее колонку в газете! В мозгу принялись всплывать образы, выдуманные и разложенные по полочкам подсознания в те бесконечно-пустые вечера, на полу гостиной. Женщина без лица (в самом деле без лица? Ведь наверняка я придумала для нее лицо, как всегда поступала с героями романов) жарит рыбу на пляже далекого греческого острова или знакомится с пчеловодами-любителями на заброшенных автостоянках Хакни-Уика.

Но я не стала признаваться, что знаю, кто она, и продолжила резать плотные, упругие баклажаны.

* * *

На другое утро после завтрака Майкл увел меня в сарайчик в дальней части сада, где организовал себе кабинет. Я всегда считала, что в таких местах должно пахнуть бензином, опилками и потом, а на стенах развешаны изображения фигуристых женщин в трещащих по швам клетчатых рубашках, верхом на мотоциклах или орудующих бензопилами (в детстве у меня был довольно сомнительный идеал красоты). Но это помещение сараем назвать было нельзя даже с натяжкой. Кто-то когда-то выкрасил его в сочный зеленый цвет – так что даже окна отливали зеленью. Внутри царила прохлада и пахло сыростью, а этот бутылочный оттенок создавал стойкое ощущение, будто бы я в буквальном смысле проваливаюсь в чьи-то воспоминания. Письменный стол – длинный, на опоре в виде козел, – занимал целую стену. Чего на нем только не было: кипы бумаг и записных книжек; вырезки из газет и клейкие листочки для заметок, рассованные по ржавым баночкам из-под чая и выгоревшим на солнце коробкам от конфет; безделушки, открытки и фотографии с обтрепанными краями. Я невольно умилилась старой хозяйственной сумке Woolworths, явившейся сюда как будто прямиком из моего детства.

– Я собираю все на свете, – заявил Майкл. Повернувшись ко мне спиной, он принялся возиться с упрямой зажигалкой, походной плиткой и жестяным чайником. – Чаю?

– Да, пожалуйста.

Наконец ему удалось разжечь конфорку, и он перевернул пару ящиков из-под вина, жестом предложив мне сесть. Потом вздохнул, сцепил руки – и принялся грызть заусенцы.

– Здесь я пишу, так что почти целый день я тут один. Если понадоблюсь, приходите в любой момент.

– Ладно, – сказала я.

Он сел на ящик напротив.

– Помимо того, чем вы уже занимаетесь – всякая администраторская работа, чтение, обработка корреспонденции, – я думаю, уже можно приступить к следующему проекту. По-моему, у нас с вами сложились неплохие отношения. По правде говоря, Лия, вы, наверное, сочтете меня сумасшедшим. Мой редактор так и думает, да и жена с детьми считают меня психом. Не в творческом смысле, а в самом прямом – как выживают из ума на старости лет. Я вас едва знаю, а в этом деле нужно доверие. Доверие и… взаимопонимание. – При этом слове он заметно содрогнулся – как будто оно было слишком велико для того, чтобы произнести его вслух. – Доверие и взаимопонимание. Именно то, чего я обычно избегаю.

В дальнем углу высились составленные одна на другую картонные коробки.

– В этих коробках, – он указал на них пальцем, – вся моя жизнь с 1968 по 1970 год. Эти записи никогда не публиковались. Многие из них очень личные – чрезвычайно личные, я бы сказал. Большая часть, наверное, полный бред. Я хочу, чтобы вы перебрали их и разложили в хронологическом порядке, потом перечитали и напечатали.

– Ладно, – повторила я.

– К концу месяца вы узнаете меня – или того, кем я был тогда. Надеюсь, осуждать не станете, и, думаю, будет излишним говорить, что я рассчитываю на полную конфиденциальность с вашей стороны.

– Разумеется.

Он вздохнул.

– Считайте то, что прочтете, художественным вымыслом. В конце концов, разве не таковы обычно дневники?

Пронзительный свист чайника разорвал тишину, и Майкл встал, чтобы заварить нам чаю.

* * *

Я решила перенести коробки в свою маленькую спальню – и лишь опустив на пол последнюю, осознала, сколько же места они занимали в этом временном тесном обиталище. Всего их было три, и я минут пять не могла решиться их открыть – так и сидела на полу, глядя на них, словно ожидая, что они вот-вот вспыхнут ярким огнем. Потом написала Эмме:

«По большому счету он нанял меня для чтения своих дневников».

«Не понимаю, – ответила та. – Он что, не слышал про оцифровку? А главное – обладаешь ли ты для этого должной подготовкой?»

«Под “этим” я имею в виду необходимость быть его психиатром».

«Ну вообще-то у меня такое чувство, будто он передо мной раздевается, – как те старые извращенцы, которые показывают всем свой член в метро, только через текст».

«О боже, да он мозгоэксгибиционист!!!» – и она сопроводила свои слова многочисленными «баклажанчиками».

Собравшись с духом, я сорвала скотч с первой коробки и вдохнула запах времени. Каждая коробка была доверху заполнена одинаковыми темно-синими тетрадками; каждая тетрадка – исписана черными чернилами изящным почерком Майкла. Я открыла одну наугад и прочла несколько строк.

«…страдал от жуткого похмелья в Сенат-хаусе; потом явился Дж. и потащил меня на обед к своей матушке – мол, она упрашивала его привести “долговязого друга с севера”. Похоже, алкоголизм – это у них семейное: миссис Гресфорд уговорила пару бутылок джина, а потом стала подбивать нас присоединиться. Эта старая пьяница как будто из аристократов: лошадиное лицо, куча имен да еще и талант уничтожать джин-тоник, точно он испаряется сам собой… Грязные шуточки… К тому времени, когда мы добрались до пудинга, она была просто неотразима…»


* * *

Родители Жерома жили в сорока пяти минутах ходьбы от Янгов. Оставшуюся часть дня я провалялась на полу в спальне, открывая по очереди тетрадки, сверяя даты первых записей и раскладывая по годам, при этом стараясь не читать. Последнее было непросто: фразы типа «Кэти положила мне волшебную таблеточку под язык, будто священник – просфору» будто нарочно возникали через страницу. Так что я ощутила благодарность, когда Майкл не вышел к обеду во двор. Если уж считать его эксгибиционистом в бежевом плаще, то я чувствовала себя скорее вуайеристом, чем испуганной жертвой.

Меня отвлек доносившийся из сада голос Дженни: она требовала «увлажнения организма».

– Где-то на земле уже шесть вечера, Брайан!

Мои часы показывали половину шестого. Я спустилась на пляж поплавать, а потом присоединилась к ним, чтобы пропустить по бокальчику пастиса. Майкл по-прежнему где-то пропадал. В семь я отправилась на apéro.

Нужный мне дом оказался одним из приземистых темно-коричневых бунгало с покатыми черепичными крышами, что располагались в паре километров от Сен-Люка, в густых зеленых зарослях, создававших эффект уединенности. Он стоял в самом конце дороги – пыльной и усыпанной бурыми сосновыми иглами. Поблизости был припаркован видавший виды красный «рено», на ржавом капоте которого, распластавшись, нежился в лучах вечернего солнца толстый рыжий котище. Я протянула руку и почесала огромное пузо. Из сада слышались раскаты смеха и ритмичное бренчание на гитаре. Котяра лениво приоткрыл желтый, как у рептилии, глаз, шевельнулся было – и снова замер. Я испытала чувство глубокой солидарности с лежебокой.

Всего в бунгало собралось пять человек: Жером, Камий, Нико и две девушки, которых представили как Али́с и Элизу. После стольких лет жизни среди парижан они показались мне такими приветливыми и дружелюбными, что на мгновение я даже приняла их радушие и явный интерес за какую-то странную садистскую шутку.

– Как хорошо ты говоришь по-французски! – восхитилась Элиза.

С восемнадцати лет меня окружали люди, для которых владение иностранным языком было чем-то естественным и само собой разумеющимся. Когда я только приехала в Лондон, я была совершенно очарована ребятами, без всяких видимых усилий переходившими с одного языка на другой. Помню, как один из них – самопровозглашенный гражданин мира, учившийся в международных школах, – сказал: «Боже, когда англичане хвалят мой английский – это так высокомерно! Они что, думают, мы настолько тупы, что не способны выучить их язык?»

– Я уже несколько лет живу во Франции, – смущенно ответила я.

Все пятеро расположились у пруда, будто позируя для группового портрета. Даже цвета – бирюза воды, как на картинах Дэвида Хокни, насыщенный терракотовый черепичных крыш, сочный фиолетовый цветов бугенвиллеи и светящаяся как лампочка бутылка пастиса на журнальном столике – были подчеркнуто насыщенными. Жером вручил мне рюмочку Ricard.

– А ты знаешь, что твой писатель в некотором роде легенда в Сен-Люке? – спросила Алис.

– Правда?

– Ага, хотя тут быть легендой нетрудно, – хмыкнул Камий.

Все они перебрались отсюда в города покрупнее – Лион, Монпелье, Ним. Знакомые друг с другом с детства, они, вместо того чтобы вспоминать общие курьезные случаи и подшучивать друг над другом, всецело сосредоточились на мне. Обсуждали учебу по обмену в Манчестере и Фолкстоуне (в контексте последнего была упомянута некая семейка «дикарей», которые, судя по всему, питались исключительно сэндвичами с картошкой фри). Расспрашивали меня о Лондоне и с наслаждением жаловались на Париж. Но больше всего их интересовало семейство Янгов.

– А дети их тоже там? – оживленно спросила Элиза.

– Пока нет, – ответила я, – но скоро должны приехать.

– Когда мы были подростками, они казались такими утонченными и стильными. Приезжали сюда каждое лето с друзьями из Лондона, и первую неделю мы вились вокруг них. Потом один из нас…

– Это всегда был я, – вставил Камий.

– C’est clair[110] – Камий приглашал их к кому-нибудь в гости, в город, где мы все учились. Ты ведь запал на сестру, а, Нико?

– Моя первая большая любовь, – вздохнул тот. – Но тогда я не мог из себя выдавить ничего, кроме «Мне нравится играть в футбол в парке, а моя любимая группа – The Kooks».

– А потом однажды летом, когда нам было лет по пятнадцать-шестнадцать, – подхватила Алис, – она – как там ее звали? Клэр?

– Кларисса, – подсказала я.

– Точно, Кларисса. Так вот, они с подружкой пошли с нами на вечеринку, и Нико так старался…

– К тому времени моих лингвистических навыков вполне хватало для обсуждения запрещенных веществ, кино и сравнительных характеристик возобновляемых источников энергии. Спасибо старшим классам!

– Так вот, Нико выкладывался по полной, – продолжала Алис, – и тут появляется этот придурок на год старше нас, только что вернувшийся из Айдахо или из какой-то подобной дыры где-то на краю Америки…

– Ворвался, охмурил ее и увел прямо у меня из-под носа! И все потому, что мог грамотно с ней поболтать. Козел!

– После этого мы их больше не видели, – заключила Элиза. – Наверное, теперь у них есть дела поинтереснее, чем торчать с предками в каком-то городишке.

– Хотя, конечно, Нико все следующее лето фантазировал, как Кларисса совокупляется с этим чуваком из Айдахо в таких позах, что не хватало даже самого буйного подросткового воображения, – встрял Жером.

– Да пошел ты! – притворно рассердился Нико. – Ради нее я даже предпрошедшее время выучил!

Мы посидели у бассейна еще пару часов, ничуть не ограничивая себя в выпивке. Я и забыла, как опасно легко пьется пастис и как его анисовые нотки обволакивают горло, незаметно – до тех пор, пока не решишь встать наконец на ноги и не поймешь, что они превратились в кисель. Хотя эта вечеринка была одной из лучших в своем роде – из тех, когда чувствуешь, что новая, сверкающе-пестрая компания полностью тебя приняла, громко и совершенно свободно с ними болтаешь или захватываешь колонки, чтобы ставить на повтор La Isla Bonita, объявляя ее «лучшей поп-песней всех времен и народов», и, забыв обо всем, радостно под нее отплясываешь. Когда все наконец слегка выдохлись и зазвучали намеки на то, что пора бы уже всем по домам, я присоединилась к Алис, чья мать жила неподалеку от Майкла и Анны.

– Знаешь, Жером хороший, – сказала она мне, когда мы отъехали.

– Ça se voit[111], – ответила я, стараясь в равной мере вложить в свой голос нотки отстраненности и дружелюбия, и, чмокнув ее на прощание, исчезла за непроницаемой стеной сосновых стволов.

* * *

На следующее утро я определила свой новый распорядок дня. Проснулась рано, наслаждаясь полным отсутствием всяческих социальных обязательств, заварила себе чайничек чаю и устроилась поудобнее в саду, чтобы почитать. Затем отправилась на пляж – поплавать перед завтраком. Пока меня не было, Дженни съездила в деревню и купила целую гору круассанов и хлеба – еще теплого, только что из печи. Я уселась за стол рядом с Томом. С мокрых после купания волос вокруг меня натекла лужица соленой воды – которая тут же высохла в лучах жаркого утреннего солнца. Я налила себе черного кофе из серебряного кофейника. Кофе был терпкий, густой, с горьковатым послевкусием – настоящий средиземноморский напиток. Том, зевая, протянул мне ломтик арбуза.

– Спасибо, – пробормотала я.

– Хорошо спала? – ухмыльнулся он.

Дженни весело глянула на нас с другой стороны стола. Брайан с головой ушел в свой скетчбук. Анна еще не появилась, а Майкл, должно быть, уже заперся в своем сарае.

Позавтракав, я удалилась в свою аскетичную келью – работать. Ведь, в конце концов, именно благодаря этой работе мне выпал шанс так шикарно провести лето. И хотя с начала августа количество писем сократилось, проверку рукописей никто не отменял: пафосные антироманы, нудные шпионские триллеры и «пробы пера», пропихиваемые литературными агентами как «актуальные» и «обязательные к прочтению». Накануне вечером я закончила раскладывать дневники в хронологическом порядке и уже во вторник начала их читать и перепечатывать. Как и предупреждал Майкл, начинались они с лета 1968 года. Тогда он только перебрался в Лондон, где поступил в магистратуру, но, по правде говоря, не производил впечатления слишком уж увлеченного учебой. У меня даже возникло ощущение, что поступил он просто потому, что был достаточно умен для того, чтобы держаться на плаву, а учеба в магистратуре представлялась ему самым простым способом достичь цели всей своей жизни – переехать в Лондон (хотя тогда он и понятия не имел, для чего родился на свет, – разве что для величия).

Легкомысленность его, однако, касалась исключительно академической сферы; что же до ведения дневника, тут уж никто бы не посмел упрекнуть его в небрежности. К концу дня я уже запомнила всех основных действующих лиц, окружавших его на том этапе жизни; все они – кроме Дженни – были описаны с ядовитой точностью сатирика. В этой гремучей смеси фигурировали распутные тусовщики из Сохо, начинающие хиппи из среднего класса и «дряблые», «пресные», а то и «страдающие недержанием» члены университетского преподавательского состава. Записи были полны сарказма, одновременно отталкивали и захватывали.

С точки зрения содержимого дневники представляли собой почти непрерывное повествование об авантюрных похождениях гедониста-бездельника в Вест-Энде. Периодически он делал некие отсылки к текущим событиям – например, Вьетнамской войне или, как сам он их весьма претенциозно назвал, les événements[112] в Париже. И хотя он откровенно высмеивал свое давнее стремление стать писателем, записи изобиловали обрывками стихов (отвратительных), идеями для рассказов (поучительных) и весьма забавными лимериками (мягко говоря, нестандартными). Но самое главное – и это меня не на шутку встревожило, учитывая, как выразилась Эмма, «извращенную и нездоровую обстановку» самой работы, – юный Майкл постоянно грезил о сексе. Он был типичнейшим интеллектуальным ловеласом шестидесятых. Отчасти это казалось пугающе эротичным; отчасти – отвратительным; порой мне хотелось выколоть себе глаза – лишь бы не читать о «головокружительном аромате ее киски». Но я повторяла про себя: это работа, нечего играть в неженку.

Дженни созывала всех к столу около двух пополудни, так что в половине второго я позволяла себе разочек окунуться в море, чтобы с новыми силами вернуться в реальный мир. Обстановка за обедом зависела от присутствия Майкла. Как правило, он являлся взволнованным и был немногословным – и это, разумеется, отравляло настроение остальным. Мизантропия его обострялась, когда к нам присоединялась Анна, – что, к счастью, случалось довольно редко. С самого моего приезда она вдруг полюбила «гулять сама по себе» и подолгу пропадала вне дома – встречалась с друзьями в Монпелье, Марселе или еще где-нибудь, загадочно называя эти вылазки «своей новой коллаборацией». Напряженность между супругами, к которой я привыкла в Париже, после переезда на юг переросла в открытую враждебность. Том выразил искреннюю радость, когда однажды они оба не явились к обеду, а через неделю даже решился заговорить об этом со мной – по сути, посторонней, – когда мы однажды отправились пешком в городок, пропустить по стаканчику в Le Bastringue.

– Майкл не всегда был таким, – начал он, когда мы шли по пыльной грунтовой дороге, словно прорезанной в зеленой щетине кустарника. – Ну, то есть, конечно, был брюзгой, но при этом смешным и харизматичным. И никогда не был таким… хм… капризным, что ли. В прошлом году я не приезжал и не видел его, но знаю, что мама давно за него беспокоится. И если ей верить, то еще до переезда в Париж он был сам не свой.

– Думаешь, между ним и Анной что-то произошло?

Он приподнял брови.

– Думаю, все гораздо серьезнее. Ты же знаешь, что такое творческий застой? Ну, когда у него просто не встает – если уж проводить аналогии.

Я кивнула, не желая лезть с расспросами, но про себя надеясь, что он все-таки расскажет поподробнее.

– Так вот, он ничего не писал аж с начала нового тысячелетия. Да, думаю, тогда это и было в последний раз – я видел по телику, как-то вечером в воскресенье.

– По телику?

– Ну да, – продолжил вспоминать Том. – Это был его первый и единственный сценарий – и приняли его просто зашибись как круто! И в первое время все прямо с ума посходили. Всего-то небольшая полнометражная драма для BBC – но ему вдруг стали звонить из Голливуда, прикинь, даже знаменитости. Просто чума.

– А потом?

– Ну, он ненадолго съездил в Калифорнию и вернулся. А потом – ничего, – Том пожал плечами.

– Хм-м, – протянула я, останавливаясь, чтобы собрать букетик чистотела. – А о чем был фильм?

– О, это был самый настоящий хит – все как по учебнику! Лондон, шестидесятые, шикарная молодежь и одна совершенно очаровательная девочка из Ист-Энда, чтобы немного оживить обстановку. Может, конечно, это был и шлак… телевизионная поделка для Средней Англии и чтобы потешить самолюбие и без того не обойденной вниманием либеральной общественности. Мама считала это полной ерундой. Я был тогда ребенком, и мое критическое мышление еще не развернулось в полную меру.

Когда мы вернулись, сумочка Анны лежала на кухонной столешнице, и на следующее утро она вновь превратилась в радушную и словоохотливую хозяйку, не позволяя мне даже налить самой себе кофе.

– На этой неделе я буду отсутствовать чаще обычного, – объявила она, когда Дженни неопределенно качнула головой в сторону списка покупок. – Нужно кое-что сделать в Марселе. Да, кстати, в пятницу я никак не смогу быть к ужину – может быть, даже уеду еще до обеда, путь туда неблизкий.

– Куда это – туда? – поинтересовался Майкл.

– В Марсель, – коротко вздохнула Анна, и с ее лица ненадолго сползла маска жизнерадостности. – Встретить твою дочь – она тем вечером приезжает.

– Ах, да, – пробормотал он без видимого интереса. – Очень хорошо.

* * *

В эти первые дни случилось нечто весьма примечательное. Я шла по тропинке вдоль берега после вечернего купания – как вдруг услышала за спиной шаги. Внизу простиралось бескрайнее сапфировое Средиземное море, лучи закатного солнца озаряли белые паруса вдалеке; чайки кружили над волнами, как брызги морской пены от вздымавшихся и опадавших волн. Я остановилась и обернулась.

– Salut, – поздоровалась я. Позади стоял Жером.

– Прогуляемся?

Я кивнула и вслед за ним свернула с тропинки.

– Ты купалась, – сказал он, когда мы карабкались по скалистому склону, и протянул мне руку. – У тебя волосы мокрые.

– Куда идем?

– В мое любимое место.

– Как ты узнал, что я здесь?

– Я не знал, – ответил он. – Просто гулял, и судьба вот так широко мне улыбнулась (примерно это он и сказал – хотя я, возможно, слишком вольно и поэтично передаю его слова).

Мы поднимались все выше и выше – пока наконец не оказались в зарослях, где воздух был густым, мшистым и плотным от запаха соленой воды и выброшенных на берег коряг. Жером почти всю дорогу молчал, так что я лихорадочно говорила сама с собой, совсем как Том, и выложила все о поведении Майкла и его отношениях с Анной.

– Думаешь, он хочет тебя трахнуть?

– Что, прости? – переспросила я, переводя дыхание.

– По-моему, он хочет тебя трахнуть, – повторил Жером, не глядя на меня. – Уверен в этом.

Мы вышли из-за деревьев, вновь окунувшись в облако невероятного белесого света.

– Ого, – выдохнула я.

Мы очутились на потаенной смотровой площадке. Из этой части бухты видна была раздвоенная скала, спускавшаяся прямо в лазурные волны. На ее вершине приютилась церковь, чей изящный белый шпиль пронзал бескрайнее синее небо. Синее на синем в обрамлении всех оттенков зелени – от нефритового до оливкового.

– Потрясающе!

Жером сел и закурил. Я, опустившись подле, обхватила колени.

Лицо его как будто постоянно освещало солнце – он излучал свет. Безупречная кожа оливкового оттенка, упругая, плотно обтягивавшая все углы и изгибы его тела. Он затянулся, и прядь темных волос упала на темные глаза. Потом передал мне сигарету, и я с радостью ее приняла, надеясь, что никотин успокоит сердце, которое по какой-то неведомой причине пустилось вскачь. Он посмотрел мне прямо в глаза и ухмыльнулся – будто бы какой-то только ему понятной шутке. Забрал окурок, затушил его и, взяв обе мои ладони в свои, прижал меня к земле. Прильнув всем своим телом ко мне, он засмеялся, обнажая ряд ровных белых зубов. Лицо его было в каких-то сантиметрах от моего. Я прикусила губу.

– Я ждал этого момента несколько дней, – сказал он и поцеловал меня. Это был один из тех поцелуев, что ощущаешь всем телом и от которых все члены словно каменеют и в то же время плавятся.

12

Майкл

Проснулся я, мягко говоря, сам не свой: всю ночь меня неотвязно преследовали сны об Астрид – такие живые и яркие, что, казалось, я мог коснуться ее рукой. Совершенно отчетливо я чувствовал запах ее свободной замшевой куртки, купленной в Oxfam на Аппер-стрит и все еще хранившей сигарный дух своего прежнего владельца. Иногда, отработав смену, она помогала Джорджо и Розе на кухне, и тогда кончики ее пальцев пахли чесноком. Запах этот был для меня чем-то новым и непривычным – но в то же время непостижимым образом напоминал о чем-то давно забытом, как будто из детства. (Спустя годы, на Олд-Мур-роуд, по дороге от родителей в церковь, где должна была венчаться моя племянница, он застиг меня врасплох. Дикий чеснок. Была весна, юная и свежая, благоухающая ароматами – и особенно черемшой. Я присел прямо на влажный пень – искрящийся на солнце и бурлящий жизнью – и уставился на свои трясущиеся руки, словно ждал, что они вот-вот превратятся в ее.)

Во сне мы с ней ехали в 38-м автобусе в сторону Хакни. На вечеринку, сказала она – точно такая, как в юности, словно неподвластная старению. А я то и дело поглядывал в ужасе на свои руки – руки древнего старика, узловатые, с фиолетовыми прожилками вен. Выйдя из автобуса, мы оказались среди букмекерских контор, цветочных магазинов и наркоманов, и я вдруг ощутил прилив социальной тревоги, какой не испытывал уже несколько десятков лет. Она, одетая в точности как Кларисса и ее подружки – ботинки Dr. Marten’s и крошечный кроп-топ с одной из моих старых джинсовок, – буквально приклеилась к своему телефону.

– Что ты делаешь? – спросил я.

– Спрашиваю у Джулиана адрес, – ответила она без всякого выражения, уставившись в экран.

Когда мы наконец прибыли в какие-то жуткие трущобы с обманчиво оптимистичными, слащавыми названиями улиц, она почти сразу бросила меня в дверях квартиры совершенно противоестественной планировки, и я бродил в этом сумрачном нереальном пространстве словно в чистилище. Коридоры вытягивались и искривлялись; клетушки-комнатки в считаные секунды заполнялись половозрелыми юношескими телами – и тут же пустели. Лоуренс, прислонившись на кухне к замызганному холодильнику, курил и потягивал из жестяной банки Red Stripe, о чем-то болтая с девушкой, очень похожей на Астрид. Я все пытался с ними заговорить, но оба с нарочитым презрением игнорировали меня.

Наконец я оказался перед запертой дверью, из-за которой доносилась барабанная дробь, волнующий звон струн и голос Григориса Бификоциса, зовущий вперед. «Когда сжимаются кулаки», – пел он по-гречески. Я взялся за ручку, но, как ни старался, как ни силился, не мог ее повернуть. Шум из-за двери тем временем все нарастал, и металлическая ручка больно врезалась мне в ладонь, словно канат в школьном спортзале. И чем больше усилий я прилагал, тем больше дверь сопротивлялась и тем оглушительнее становился рокот за ней.

Внезапно на моем плече оказалась чья-то ладонь. Это была Лия. Она жестом пригласила меня в комнату и без слов открыла дверь. Та медленно распахнулась, и дневной свет залил темный коридор. Я решительно ступил внутрь. В комнате было тихо и пусто, и из распахнутого настежь окошка открывался вид на августовское Эгейское море. Тут уж все понятно и без диплома психиатра.

* * *

Каждое утро, примерно без четверти восемь, она идет на пляж и возвращается с влажными волосами, закрученными на макушке в узел, который медленно разворачивается, пока она выжимает для Дженни апельсины или утирает с подбородка сверкающие капли дынного сока (ест она всегда неаккуратно – это я заметил). Этим утром я хотел ее перехватить – поговорить, объясниться, – но когда взобрался на гребень дюны, что спускается к бухте, то не нашел в себе силы ее потревожить. Так и стоял, глядя, как она плавает, и думал: до чего же это банально – древний старик наблюдает издалека за юной девушкой. От ее длинных загорелых ног расходились по воде круги, переливающиеся в лучах утреннего солнца.

Вот она выбралась на каменистый выступ, и я к своему потрясению увидел, что она почти совершенно обнажена, не считая тоненьких черных трусиков от бикини. Знаю: в тот момент мне следовало бы отвернуться, но я продолжал сидеть, по-турецки скрестив ноги, будто пригвожденный к дюне, совершенно не замечая песчаных мушек и высохших на солнце колючек и испытывая то же удовольствие, которое, должно быть, чувствовала и она, зажмурившись и подставив лицо ласковым лучам нового солнца.

Полуприкрыв глаза, я ощутил высшую степень блаженства – вереница образов пронеслась перед моим мысленным взором и сложилась в восхитительную картину: обнаженная Астрид на балконе в Афинах (уму непостижимо: даже тела у них были одинаковые! я вдруг испытал мимолетное чувство вины от возбуждения при мысли о том, что в точности знал, какова на ощупь грудь Лии), ее золотистая кожа на фоне зелени фиговых деревьев. Воспоминания накладывались на реальность – как афиши в подземных переходах, когда сквозь разорванный лист объявления о выставке Сезанна проступает физиономия комика из «Аполло»: сверкающий белоснежный оскал среди скромных яблок цвета закатного солнца.

* * *

– Интересно, где Лия? – Дженни глянула на свои старенькие часики и, наверное, в сотый раз, встряхнула салат.

– Мам, я уверен: она не утонула. Море сегодня спокойное, как пруд, так что ее жизни ничто не грозит.

Дженни панически боялась утонуть – так было всегда. Это совершенно не вязалось с ее характером, но единственный раз на моей памяти, когда она по-настоящему разозлилась – в буквальном смысле взорвалась от гнева, – был, когда Джулиан толкнул ее в Чаруэлл[113]. Так что Тома научил плавать я – что, учитывая полное отсутствие у меня терпения, было ярким свидетельством любви к его матери. Мы поехали в Корнуолл – Тому тогда было лет шесть, значит, на дворе был конец восьмидесятых. Да, точно – восемьдесят восьмой, потому что Диана как раз была беременна Лоуренсом. Должно быть, поэтому я увлекся морским делом – пытался пробудить в себе зачатки отцовского инстинкта.

Брайан положил ладонь на руку жены. По сравнению с остальными он был молчалив – говорил редко, но, когда все же делал это, слова его были взвешенными и обдуманными. В молодости, когда мы только познакомились, я не мог отделаться от ощущения, что не нравлюсь ему – своим позерством и язвительностью, – тогда как сам он оставался незыблемо спокойным, как скала (за что я прозвал его Монахом). Сколько себя помню, слова всегда служили мне броней и оружием, и его немногословность довольно долго обескураживала меня и ставила в тупик.

– Пойдем-ка за стол, мам, – сказал Том. – Вот увидишь: только сядем – она и появится. Это как в ресторане – целую вечность ждешь своего заказа, а только выйдешь в туалет – как его приносят.

И тут же, будто услышав его, со стороны пляжа прибежала Лия – сгусток нервной энергии.

– Простите, – запыхавшись, выдохнула она. – Совершенно потеряла счет времени. Надеюсь, вы начали без меня?

Лицо ее раскраснелось, глаза блестели, а волосы уже совершенно высохли.

13

Майкл

Конечно, я опоздал: она сказала – встречаемся в семь, но, когда я вышел из метро, была уже половина восьмого, и я рванул по Чаринг-Кросс-роуд в попытке хоть немного наверстать. Клуб представлял собой питейное заведение в полуподвале на Денмарк-стрит. Хозяином его был перебравшийся сюда из Гарлема фанат джаза по имени Джереми, которому, судя по всему, нравилось регулярно увольнять своих пианистов и потом мужественно садиться на их место, оставляя бар почти на целый вечер без твердой администраторской руки. Должно быть, успешность его бизнес-модели зиждется главным образом на обаянии, харизме и везении, заключил я.

Изрядно поплутав, я все же нашел почти неприметный вход, а за ним – крутую лестницу. Спустился по ней в подвал и оказался перед не вызывающей доверия черной дверью, из-за которой доносились приглушенные звуки музыки и голоса, перемежавшиеся взрывами смеха. Толкнув ее, я внезапно оказался в мощных объятиях стереозвука. Сквозь клубы синеватого дыма пробивались отблески галогеновых ламп и огоньки сигарет. Бледные лица в полумраке светились от восторга. Щетки томно поглаживали малый барабан, мягко позвякивали клавиши.

Она сидела на высоком барном стуле посреди небольшой импровизированной сцены, элегантно скрестив ноги. На ней были темно-синие укороченные брюки-дудочки и белая мужская рубашка; весело переговариваясь с контрабасистом, она курила сигарету. Челка коротко подстрижена, волосы убраны в высокий хвост – кроме пары прядей, обрамлявших сияющее лицо. Сноп мягкого молочно-белого света осенял и пронзал ее, словно иголка – бабочку.

Я заказал себе джина у типа, который, должно быть, и был Джереми, и уселся за барной стойкой, с демонстративной враждебностью поворачиваясь спиной к любому, кто попытается завести со мной беседу. Астрид взяла микрофон и запела; в голове у меня все поплыло. Контрабасист закрыл глаза и с одобрительной улыбкой кивнул ударнику, тот расплылся в ответ. Позади меня Джереми присвистнул.

– Весьма неплохо, дружище, – хрипло сказал кто-то из завсегдатаев.

– Хм-м, – отозвался тот. – Насчет нового клавишника – пока непонятно.

Я был совершенно чужд их реальности. Песня закончилась, бар взорвался аплодисментами, и Астрид вся зарделась от смущения. Потом заметила меня – и ее детская улыбка сделалась втрое шире. Я поднял свой бокал и тут же почувствовал, что в этом переполненном помещении мы с ней – совершенно одни, как влюбленные в каком-нибудь из старых голливудских фильмов, на которые субботними вечерами водила меня сестра. Словно луч прожектора выхватил нас двоих из тьмы, скрывшей весь прочий мир с его будничными проблемами.

* * *

Наверное, с моей стороны было наивно полагать, что она еще девственница. За пару недель до того, в пабе, Джулиан сделал весьма колкое замечание, облеченное в форму почти что комплимента.

– Что в таких девушках хорошо, – сказал он, – так это то, что они всегда точно знают, что им нужно. Готов поспорить, она та еще шалунья, а, Мики?

Дженни, заметившая, как я неловко поежился (она всегда была весьма чуткой к малейшим оттенкам моего настроения), закурила и, уставившись на жуткую хрустальную пепельницу, произнесла:

– Что ж, может быть, это и неплохо. Разве тебе нужна краснеющая скромница?

Я столько раз представлял себе этот момент, прежде чем он стал явью; сидя в 68-м автобусе, или в библиотеке, или на Картрайт-гарденс, вздымая ногами шуршащие ворохи мертвых листьев, похожих на конфетти из пергамента. Мысленным взором я видел, как она чуть приоткрывает свой красивый рот, расширив глаза от смеси страха и желания; слышал ее быстрое и прерывистое дыхание; представлял, как провожу языком по мочке ее уха, шепча какую-нибудь банальность, перед которой она не сможет устоять, – что-нибудь вроде «я никогда не сделаю тебе больно» или «доверься мне». Хотя подобная чушь не действует на фригидных недотрог (тут в моем воображении мимолетной вспышкой возникало лицо Сэры-то-есть-Сары) – но, несомненно, подействует на Астрид. Я знал, что она хочет этого не меньше меня: ее поцелуи уже стали чуть дольше. И когда она прижалась ко мне, наступило время сделать это – без промедления и с жадностью.

В тот вечер мы шли по Рэтбоун-плейс и Астрид будто бы парила в облаке эйфории после концерта. В дверях, под мутным синим фонарем, мы остановились, чтобы поцеловаться, и она прошептала мне на ухо, сжимая ладонями мои напрягшиеся лопатки: «Я хочу, чтобы это случилось сегодня ночью». И мы бросились вверх по лестнице, в мою квартиру, окрыленные и опьяненные друг другом. Она потянула меня прямо на мой жесткий одноместный матрас и расстегнула на мне рубашку – с легкостью и неожиданной ловкостью.

Когда все было кончено, она прижалась головой к моей груди, ее густые волосы щекотали мне ноздри. Мы закурили одну сигарету на двоих.

– Ты уже это делала, – сказал я.

– А ты разве нет? – иронично спросила она.

– Хотелось бы думать, ответ очевиден.

– Хм-м, – хихикнула она и перевернулась, уткнувшись подбородком мне в ключицу. – Но обычно бывает не так, правда?

– Нет, – согласился я, – не так.

* * *

– Провидица! – триумфально объявил я.

– С какой это стати провидице носить такую скучную куртку? – спросила Дженни. – Без обид, дорогая, – добавила она, повернувшись к Астрид. – Конечно, она не скучная, но от провидицы как-то ждешь облачений в блестках и узорах – ну, как у Джулиана.

– Хо-хо-хо! – отозвался тот. – Великий эксперт по стилю и комик в одном лице! Знакомство с тобой такая честь для меня, Джен! – он отхлебнул пива. – Но она права, провидица бы такую куртку не надела. И уж точно от куртки провидицы не несло бы сигарами – скорее, шалфеем и сандаловым деревом!

– Ох, Джулс, ты просто неисправимый англиканин. Эти благовония скорее встретишь в церкви, чем в логове ненасытного шарлатана.

– Вот оно! – вскричал я. – Та самая энергетика! Эдакая мадам Сосострис[114]. Обитает в каком-нибудь мрачном уголке квартала красных фонарей, где поселилась сразу после Первой мировой войны. Старая, умудренная сединами прорицательница – в прошлом проститутка, – добавил я. – Курит кубинские сигары и спит с продажными легавыми и священниками, чтобы те ее защищали.

– В двадцатые годы таких курток не носили, мой хороший, – вздохнула Дженни.

– Так в том-то и дело – она же провидица! – не сдавался я. – Она увидела будущее моды!

Мы вчетвером сидели в баре у Кингс-Кросс. Был канун Рождества, и весь Лондон, казалось, впал в предпраздничное пьяное оцепенение. До отправления моего поезда в Лидс оставалось сорок пять минут, и с самого обеда я только и делал, что опустошал пивные кружки, стараясь усмирить охватившую меня панику – всегдашнюю спутницу путешествий на север. В тот момент я безумно их всех ненавидел – не исключая Дженни, чьи категорически нерелигиозные родители (потомки иудеев и католиков) не позволяли даже упоминать «этот капиталистический праздник» и жили в отрицании Дина Мартина[115], рождественских мандаринов и концепции непорочного зачатия. По крайней мере она оставалась здесь, в центре вселенной, могла ходить на шумные вечеринки и бросать монетки колядующим в метро. Джулиан отбывал куда-то в глушь (я представил себе Ноэла Кауарда, просторные гостиные и целые легионы нетрезвых родственников с безвольными подбородками), а Астрид – в дом чистого диккенсовского Рождества (Джулиан не удержался от вопроса «Ты случайно не кузина Крошки Тима[116], а, милая?» – и я пнул его под столом).

По мере приближения времени отъезда во мне все усиливалось ощущение, будто у меня вот-вот безвозвратно отнимут ту жизнь, которую я с таким трудом здесь построил. Но еще невыносимее (хоть я и не хотел себе в этом признаваться) была мысль о том, что придется на целых пять дней расстаться с Астрид. С того концерта в среду ночи, проведенные нами вдали друг от друга, можно было сосчитать по пальцам одной руки. По сути, она переехала ко мне на Шарлотт-стрит. Прежде о подобном я читал лишь в романах – и находил безумно смешным, – но теперь мы целые дни проводили в постели. При этом необязательно занимались любовью – просто были вместе, как в бергмановском «Лете с Моникой».

Я смотрел, как она перемешивает кубики льда в бокале шотландского виски, и грудь мою внезапно сдавило странное чувство. Что все они будут делать, когда я сяду в поезд? Может быть, Дженни поедет в Блумсбери к подруге или пойдет с сестрой на обед куда-нибудь неподалеку от студенческого клуба. А Джулиан, возможно, предложит Астрид подвезти ее домой в своем дурацком кабриолете…

– Или частный детектив, – провозгласила Дженни. – Я почти уверена: раньше эту куртку носила дама – частный детектив!

Мы считали себя невероятно умными. В этот день Астрид явилась в своей новой куртке, которой безмерно гордилась, и теперь мы строили догадки о том, с чьего хладного трупа Oxfam снял это сокровище.

– У нее уютная квартирка в самом конце Мэрилебон-Хай-стрит, она курит сигары, когда получает заказ от мужчин – чтобы произвести на них впечатление, – но сама предпочитает Sobranie. Родилась, конечно, в Индии, а родителей…

– …съели тигры! – вставил Джулиан.

Дженни поморщилась.

– Ладно, тигры так тигры, – согласилась она – как будто пытаясь угодить капризному ребенку. – В общем, после, кхм, инцидента с тиграми ее отправили в какой-нибудь жуткий интернат, а каникулы ей приходилось проводить в Шотландии, со своей тетушкой – грымзой и старой девой… – тут глаза ее сверкнули, и она посмотрела на меня: – Нет! Хуже: в Йоркшире…

Джулиан взревел – как всегда, когда приходил в замешательство.

Взгляд Астрид встретился с моим – и я тут же забыл обо всем, что говорили мои друзья. Под столом я нежно провел сводом стопы по ее икре.

– Буду скучать, – сказал я одними губами, и она широко мне улыбнулась.

– На вас двоих смотреть противно! – пробормотала Дженни, забыв об игре. – Давай, Джулс, пойдем за добавкой.

В этот момент из музыкального автомата зазвучали первые ноты White Christmas.

– Думаешь, это песня про снежок? – спросил Джулиан у Дженни, отодвигая свой стул.

– Ой, Джулиан, ты иногда такой придурок!

– Что ж, – хмыкнул он, – значит, Рождество у меня будет повеселее твоего!

* * *

Холодной январской ночью где-то неделю спустя я вернулся в Лондон. Она поставила пластинку Дасти Спрингфилд. Петли оконной рамы заиндевели, и, когда мы говорили, изо рта вырывались облачка пара и на секунду повисали в воздухе.

– Люблю такие ночи, – прошептала она. Каждый произнесенный ею слог образовывал кружок на моей коже, на мгновение застывая там, чтобы потом раствориться. Она уткнулась носом мне в шею. Я сжал ее ладонь в своей, притянул к себе – теперь мои губы соприкасались с ее губами.

– Я тоже.

Мне нравилось отсутствие отопления – и всяческой мотивации покидать квартиру. Металлический свет, пробивавшийся снаружи через запотевшее окно, казался чуждым и враждебным. Я чувствовал, что все, что мне нужно, – здесь, у меня под рукой, внутри магического круга отслаивающихся плинтусов.

– А твои родители знают про меня? – спросила она однажды, прижавшись ко мне в поисках тепла, когда мы шли по Гауэр-стрит к кафе.

– Мои родители вообще ни о чем не знают, – ответил я и сам удивился спокойствию собственного голоса, признававшего сам факт их существования. Она тихонько охнула – а может, я даже и не слышал ее вздоха, а лишь заметил его след в застывшем ночном воздухе.

Я толкнул дверь кафе – зазвенел колокольчик у входа и вспыхнул жгучий ацетоновый свет. По радио передавали репортаж с гонок. Кругом канцерогены да соль.

– Тебе тоже рыбу?

Она кивнула, сосредоточенно изучая пятнышки на линолеуме. Я завел светскую беседу с пареньком за прилавком, отчетливо ощущая, что чем-то ее расстроил, и желая поскорее уйти. Между тем репортаж по радио закончился, и мужской голос с мучительным выговором выпускника частной школы заговорил о матче Пяти наций, в котором Франция только что проиграла Шотландии.

– Как сегодня спокойно, – сказал продавец.

– Наверное, потому что холодно? – банально ответил я, глядя на Астрид и барабаня пальцами по влажному прилавку. – Говорит как Джулс, да? – хмыкнул я, указывая на стену, откуда лился бестелесный голос. Она лишь пожала плечами.

– Соль и уксус?

– Можно я сам? – попросил я – в кафе вечно жадничали.

Вернувшись в квартиру, мы поели. Пальцы ее были перепачканы газетными чернилами и жиром – как вдруг она спросила, не стыжусь ли я ее.

– С чего это ты взяла? – опешил я.

Она скомкала страницы Evening Standard в маленький шарик и подошла к умывальнику, чтобы вымыть руки.

– А почему твои родители обо мне не знают?

– Так вот что тебя расстроило?

– А что они думают о твоих шикарных друзьях? Им нравится Дженни?

Я поднял руки ладонями вверх.

– Мои родители не знают даже, что Дженни существует. Она бы съела их на обед, а они приняли бы ее за коммунистку. Или, увидев ее волосы, решили бы, что она за свободную любовь или что-то в этом роде.

Астрид посмотрела прямо на свет, как будто пытаясь не заплакать.

– А обо мне что бы они подумали?

– Господи, да не знаю я. Хрен его знает. Но ты бы им обязательно понравилась. Во всяком случае отцу… Не знаю. Когда моей матери в последний раз кто-то нравился, масло, наверное, еще давали по карточкам.

Вытерев руки о джинсы, я встал, пересек комнату и обхватил ее за плечи.

– Надеюсь, мы никогда об этом не узнаем. Надеюсь, ты никогда с ними не познакомишься.

– Но я хочу с ними познакомиться, – возразила она.

Я посмотрел на нее – в эти глаза со словно искрящимися радужками – и в тот момент отчетливо понял, что она единственный человек, которого я считаю своей семьей. Я притянул ее к себе и произнес, уткнувшись ей в макушку:

– Ты – моя семья. А на родителей мне плевать.

Крепко прижимая ее к себе, я вдруг остро осознал, насколько меня пугает мысль о том, что она – отдельный организм, что мы не связаны целиком и полностью в единое, неделимое целое, – хотя именно так я себя чувствовал. Интересно, подумал я, насколько крепко нужно ее обнять, чтобы слиться с ней? Вслух же – снова в макушку – добавил:

– Родители всю жизнь обращались со мной как с гребаным подкидышем, – очень тянуло закурить, но не хотелось ее отпускать. – Я вырос, ощущая себя чужаком, а потом поступил в универ, думая, что найду там таких, как я, – и оказался в окружении таких, как Джулиан.

Она хихикнула.

– Я люблю и Джулса, и Дженни, но они ничего обо мне не знают. И вообще ни о ком не знают – они живут на Марсе… Слышала, как они иногда разговаривают?

Я отстранил ее на пару сантиметров, снова заглянул в глаза, полюбовался вздернутым кончиком ее носа.

– Ты – моя семья, – повторил я, на этот раз тверже.

Она улыбнулась мне, и я впервые ощутил ответственность за нее. Ощущение было почти что приятным.

14

Лия

Кларисса не преувеличивала: по тому, как хлопнула дверь машины, стало ясно, что в Марселе между ними что-то произошло. Была суббота, десять утра. Они должны были вернуться прошлым вечером, но в последнюю минуту Анна позвонила и сказала, что слишком устала, чтобы вести машину, и они переночуют у друга.

– Слишком устала? – скептически произнес Том. Дженни сурово на него глянула. Похоже, в моем присутствии по-прежнему нужно было соблюдать некое подобие конфиденциальности в отношении вопросов личного характера. Но Том, как обычно, забыл.

– И вообще, что это за друзья на юге Франции?

– Ну, ты же знаешь Анну, – твердо сказала Дженни. – У нее связи повсюду.

– Хм-м, – Том пожал плечами и лениво спросил: – Ну что, отгадала тринадцатое?

Весь вечер он возился с кроссвордом, потом отдал его мне со словами:

– Пора выбираться отсюда. Этот отпуск состарил меня лет на тридцать.

– Тринадцатое разгадать невозможно – это какой-то ребус, – откликнулась я.

– А, – протянул он. – Должно быть, в этом все и дело. Это же там спрашивают про Destiny’s Child и Альфреда Великого? Попробуй мысленно выкинуть гласные – может, тогда что-то прояснится.

Устало вздохнув, Дженни отправилась искать Майкла. Том подтолкнул мне свой телефон.

– Смотри, что написала Кларисса, – в его голосе звучал азарт заговорщика.

«Что вообще творится с Анной? Она опоздала где-то на час забрать меня с вокзала, а когда все-таки появилась, то вела себя, как будто под “Прозаком”. Теперь вот говорит, что переночуем у этого чувака, а тут какая-то богемная коммуна… Нет слов, правда. Похоже, домой мы приедем завтра утром. Мне столько нужно тебе рассказать – просто нереально! Как там папа? Все такой же странный? Почему ты ни о чем таком не предупредил?»


Я хмыкнула.

Том ухмыльнулся.

– Мама считает, что у Анны есть любовник.

– А ты что думаешь?

– Если и так, давно пора – она заслужила.

– А как же Майкл?

– Да блин, у Майкла было столько интрижек, что проще признать, что у них открытые отношения, – и дело с концом.

– А сейчас?

– Да хрен знает. Но раз Клариссы сегодня не будет, давай поедем в Сен-Люк с твоими новыми друзьями? Лишь бы не сидеть тут в этой жуткой атмосфере. А еще говорят, что это мы эмоционально зависимы.

* * *

– Прекрати, – простонал Том, когда Кларисса хлопнула дверью; потом положил голову на руки. – У меня во рту как будто тысяча пепельниц.

Я же ощущала удивительную бодрость. Накануне вечером Том и Камий весьма вовремя углубились в детали работы камеры, и, воспользовавшись этим, мы с Жеромом сбежали на пляж, где и провели остаток ночи. Во всем было нечто восхитительно подростковое: помню его кожу, серебристую в звездном свете, и возбуждение, обостренное ощущением риска (а ну как увидят?), и его руку, зажавшую мне рот на пике.

– Завидую твоей юности, – процедил Том. – Вот погоди: стукнет тебе тридцать…

Тогда-то я и услышала голоса со стороны дороги – сначала Анну (в чьем тоне не было ни капли уже привычной мне медовой сладости).

– Не понимаю, Кларисса, зачем ты ведешь себя как упрямая корова.

Том бросил на меня быстрый взгляд.

– Упрямая корова? – будто не веря своим ушам, переспросила Кларисса. – Ты только что назвала меня упрямой коровой?

– Поверить не могу, и когда ты стала такой ханжой? Кто похитил мою славную падчерицу и подсунул вместо нее чертово подобие Мэри Уайтхаус?[117]

– Славную падчерицу? – еле слышно повторил Том, в ужасе расширив глаза.

– Анна, дело не в ханжестве! Просто пойми: этот чувак – мерзкий.

– Ты прямо как твой отец! – закричала Анна.

Вслед за этим раздался быстрый топот шагов вверх по лестнице, а потом – плеск воды из душа.

Выйдя к нам, Кларисса вела себя как ни в чем не бывало – порывисто обняла Тома, а потом, совершенно неожиданно, и меня. Я почувствовала себя словно благословленной ее благодушным сиянием.

– Вы оба потрясно выглядите, – воодушевленно воскликнула она. – А вот я как бледная немочь. Столько всего надо наверстать!

– Ты надолго? – спросил Том.