– Да, похоже на то.

– А какую она любит музыку? – спросила Лата. – Твоя сестра.

Амит задумался.

– Безрадостную, – наконец сказал он, однако пояснять не стал и вместо этого спросил: – А тебе какая музыка нравится?

– Мне?

– Тебе.

– Ой, разная. Я уже говорила, что люблю классическую индийскую музыку. А один раз я была на концерте, где исполняли газели, – и мне тоже понравилось! Только тсс, не говори Иле. А ты что любишь слушать?

– Тоже все подряд.

– Почему Куку любит безрадостную музыку? На то есть причина?

– Ну, полагаю, сердечко ей разбивали не раз, – несколько бездушно заметил Амит. – С другой стороны, если бы ее не обидел предыдущий кавалер, она не встретила бы Ганса.

Лата удивленно – почти строго – посмотрела на Амита.

– Даже не верится, что ты – поэт, – призналась она.

– Мне тоже, – кивнул Амит. – Читала мои стихи?

– Пока нет. Я думала, что уж в этом-то доме найду твою книгу, но, увы…

– А вообще поэзию любишь?

– Очень.

Они помолчали. Потом Амит сказал:

– Какие достопримечательности Калькутты ты успела посмотреть?

– Мемориал Виктории и мост Ховра[313].

– И все?

– И все.

Пришел черед Амита делать строгое лицо.

– Какие планы на сегодня? – спросил он.

– Никаких, – удивленно ответила Лата.

– Хорошо. Покажу тебе несколько мест, представляющих литературный интерес. Очень кстати, что машина сегодня в нашем распоряжении. В багажнике и зонты есть – так что мы не промокнем, пока гуляем по кладбищу.

Хотя это был «всего лишь Амит», как подчеркнула Лата, госпожа Рупа Мера настояла, чтобы их кто-то сопровождал. Амит, по ее разумению, не представлял никакой угрозы репутации Латы – он же брат Минакши! – но все-таки приличия надлежит соблюдать: нельзя, чтобы ее дочь видели наедине с мужчиной. С другой стороны, слишком усердствовать с выбором дуэньи тоже не стоит: сама госпожа Рупа Мера гулять не желала, а вот Дипанкар вполне мог бы…

– Я не могу, – начал отпираться Дипанкар. – Мне в библиотеку надо!

– Тогда я позвоню Тапану, который сейчас у друга, и спрошу его, – предложил Амит.

Тапан согласился поехать – при условии, что возьмет с собой Пусика. На поводке, разумеется.

Поскольку Пусик формально принадлежал Дипанкару, тот должен был дать разрешение на такую прогулку. Он охотно его дал.

И вот дождливым субботним днем Амит, Лата, Дипанкар (которого надо было забросить в Азиатское общество), Тапан и Пусик отправились кататься и гулять по городу – с позволения госпожи Рупы Меры, которая несказанно радовалась, что Лата понемногу оживает.

7.29

Массово покидая Индию после объявления независимости, англичане оставили здесь немало роялей, один из которых – большой, черный, изготовленный специально для эксплуатации в тропиках «Стейнвей» – стоял теперь в квартире Ганса Зибера на Парк-стрит, в жилом доме под названием «Королевская усадьба». Каколи сидела за роялем, а Ганс пел – по тем же нотам, что были раскрыты перед ней. Душа ее ликовала, хотя песня была мрачнее некуда.

Ганс обожал Шуберта. Сегодня они выбрали «Зимний путь», песенный цикл об обреченности и страданиях, переходящих в безумие. Снаружи лило как из ведра. Теплый калькуттский дождь струился по улицам, булькал в водосточных канавах, не справлявшихся с такими потоками, стекал в Хугли, а оттуда попадал в Индийский океан. В прежних своих инкарнациях эта вода могла быть мягким немецким снегом, что кружил над головою одинокого странника, предающегося воспоминаниям о поре любви и неги; позднее она вполне могла стать частью замерзшего ручья, на льду которого он высек имя вероломной возлюбленной, а то и горячим ключом его слез, грозившим растопить весь зимний снег и лед…

Каколи поначалу спокойно отнеслась к Шуберту, ей куда больше нравился Шопен, которого она предпочитала играть мрачно и свободно – рубато, – но теперь, аккомпанируя Гансу, она все больше проникалась Шубертом.

Точно такие же метаморфозы претерпевали ее чувства к Гансу: поначалу чрезмерная галантность даже смешила ее, потом раздражала, а теперь – наполняла радостью. Сам же Ганс был совершенно очарован Каколи, сражен наповал, как и все прочие ее друзья-грибы. Однако он чувствовал, что она относится к нему легкомысленно – ведь иначе она отвечала бы на все его сообщения и звонки, верно? Если б он знал, что остальным друзьям она перезванивает еще реже, он бы понял, как высоко его ценят.

Состоявший из двадцати четырех песен цикл подходил к концу: они добрались до предпоследней, называвшейся «Ложные солнца». Ганс запел ее бодро и весело, а Каколи, наоборот, играла медленно и заунывно. Налицо был конфликт интерпретаций.

– Нет-нет, Ганс, – сказала Каколи, когда он наклонился к нотам и перевернул страницу. – Ты поешь слишком быстро.

– Слишком быстро? – удивился Ганс. – А мне казалось, что аккомпанемент не поспевает! Ты хотела медленнее, да? «Вчера все три струили свет, а нынче двух на небе нет!»[314] – протянул он. – Так?

– Да.

– Ну, он ведь сошел с ума, Каколи. – На самом деле Ганс спел эту песню так энергично лишь потому, что его бодрило присутствие возлюбленной.

– Почти сошел, – возразила та. – Вот дальше уже окончательно спятит – можешь тараторить сколько душе угодно.

– Нет, следующую песню как раз нужно исполнять медленно, – сказал Ганс. – Вот так… – Он опустил правую руку на правый конец клавиатуры и сыграл несколько нот. На секунду его пальцы задели руку Каколи. – Вот, видишь, он смирился с судьбой.

– То есть он уже не безумец, что ли? – спросила она, а сама подумала: что за бред!

– Безумец вполне может смириться с судьбой.

Каколи попыталась сыграть, как хотел Ганс, и помотала головой.

– Ну нет, я так засну, – заявила она.

– То есть, Каколи, «Ложные солнца», по-твоему, надо играть медленно, а «Шарманщика» – быстро?

– Вот именно! – Ей очень нравилось, как Ганс произносит ее имя – делая одинаковое ударение на каждый слог. Он почти никогда не называл ее Куку.

– Но я считаю, что «Ложные солнца» быстрые, а «Шарманщик» – медленный.

– Да, – кивнула она.

При этом Куку с прискорбием думала: «Мы совершенно несовместимы. Все должно быть идеально; все, что неидеально, – ужасно».

– Стало быть, каждый из нас считает, что одну из песен следует исполнять быстро, а вторую – медленно! – логически рассудил Ганс. По его мнению, это доказывало – пусть и с некоторыми оговорками, – что они с Каколи просто безупречно дополняют друг друга.

Куку взглянула на его точеное красивое лицо, светившееся от удовольствия.

– Видишь ли, обычно обе эти песни исполняют медленно!

– Обе? – переспросила Каколи. – Но это же никуда не годится!

– Совершенно никуда, – согласился Ганс. – Давай попробуем еще раз – как ты хочешь?

– Давай, – обрадовалась Каколи. – Только скажи мне, ради бога – или черта ради! – как понимать эту песню про солнца?

– Ну, у него их было три, а потом два погасли, и осталось одно.

– Ганс, ты невероятно милый, – сказала Каколи. – И с арифметикой у тебя все в порядке. Но, увы, понятнее мне не стало…

Ганс покраснел.

– Наверное, два солнца символизируют его любимую женщину и ее мать, а третье – его самого.

Каколи вытаращила глаза (что ж, возможно, Ганс не такой уж закоснелый, каким кажется) и изумленно воскликнула:

– Ее мать?!

Он оробел.

– Или я ошибаюсь… Но кто тогда третье солнце? – Он напомнил Каколи, что где-то в начале цикла мать упоминалась.

– Ничего не понимаю. Загадка! – сказала Каколи. – Но это совершенно точно не мать. – Она чувствовала, что назревает очередной кризис. И это бесконечно ее печалило, почти так же, как нелюбовь Ганса к бенгальской кухне…

– Да? – переспросил он. – Загадка?

– Ладно, не важно. Ганс, ты очень хорошо поешь, – сказала Каколи. – Мне нравится, как ты поешь про сердечную боль. Чувствуется опыт и профессионализм. На следующей неделе надо повторить!

Ганс вновь покраснел и предложил Каколи выпить. Хотя он был известный любитель целовать ручки замужним дамам, ее он пока не целовал – боялся встретить отпор. А зря.

7.30

У кладбища на Парк-стрит Амит и Лата выбрались из машины. Дипанкар решил остаться в машине с Тапаном: заехали они ненадолго, а зонтика было всего два.

Амит с Латой вошли в кованые ворота. Кладбище представляло собой сетку узких дорожек между скоплениями могил. Тут и там торчали мокрые пальмы; карканье ворон перемежалось громовыми раскатами и шумом дождя. Место было мрачное. Открытое в 1767 году кладбище быстро заполнилось европейцами. Здесь покоились и старики, и молодые (по большей части – жертвы непривычного климата), компактно сложенные под величественными плитами и пирамидами, мавзолеями и кенотафами, урнами и колоннами, посеревшими и побитыми калькуттской жарой и дождями. Могилы располагались так тесно, что порой между ними нельзя было даже пройти. Тропинки поросли сочной, напитанной влагой травой, и все это сейчас поливал дождь. Калькутта – по сравнению с Брахмпуром и Варанаси, Аллахабадом и Агрой, Лакхнау и Дели – не могла похвастаться богатой историей, однако климат с лихвой восполнил недостаток лет и придал всему вокруг атмосферу запустения, лишенного какой-либо прелести и романтики.

– Зачем ты меня сюда привез? – спросила Лата.

– Знаешь Лэндора?

– Лэндора? Нет.

– Никогда не читала Уолтера Сэвиджа Лэндора? – разочарованно спросил Амит.

– Ах да! Уолтер Сэвидж, конечно… «Роз Айлмер, лучшая из роз, ты вся в моей судьбе…»

– Да, только не «вся», а «всё». Вот эта самая Роуз покоится здесь. А еще отец Теккерея, один из сыновей Диккенса и прототип главного героя байроновского «Дон Жуана», – с истинно калькуттской гордостью сообщил Амит.

– В самом деле? Здесь? В Калькутте? – Лата так удивилась, будто ей сказали, что Гамлетом был делийский султан. – «Пускай и мне послужит вновь…»

– «…божественный размер!» – подхватил Амит.

– «Вся мощь его и любовь…» – неожиданно воодушевилась Лата.

– «…лишь для тебя, Айлмер!»

Последнюю строку четверостишия отметил громовой раскат.

– «Роз Айлмер, лучшая из роз, – продолжала Лата. – Ты вся в моей судьбе».

– Всё, – опять поправил ее Амит.

– Ой, точно, извини. «Ты – всё в моей судьбе! Ночь вздохов, памяти и слов…»

– «…я отдаю тебе!» – произнес Амит, потрясая зонтом.

Он вздохнул и восторженно поглядел на Лату:

– Прекрасное стихотворение, прекрасное! Только там не «Вся мощь его и любовь…», а «Вся мощь его, его любовь…».

– А я как сказала? – спросила она, думая, что и ей в последнее время выпало немало таких «ночей вздохов, памяти и слез».

– Ты забыла второе «его».

– «Вся мощь его и любовь». «Вся мощь его, его любовь». Да, поняла, что ты имеешь в виду. А есть разница?

– Конечно есть. Ритм сбивается. И потом, речь ведь о любви, которая заключена в самом стихотворном размере.

Они зашагали дальше. Идти рядом и так было непросто, а тут еще зонтики мешали. Могила Роуз Айлмер находилась недалеко, у первого перекрестка, но Амит решил сделать крюк.

Могилу венчала спиральная, сужающаяся кверху колонна. На табличке под именем и возрастом покойной была стихотворная эпитафия, которую Лэндор написал незамысловатым пятистопным ямбом:

Как зла судьба!.. Зачем столь рано часдуши ее нежнейшей резко пробил —бутон прекрасный так и не расцвел;что наши судьбы рядом? – ворох листьев,влекомых ветром жизненных невзгод.

Лата взглянула на могилу, затем – на Амита, глубоко о чем-то задумавшегося. Какое у него уютное лицо, подумала она, а вслух спросила:

– Ей было всего двадцать?

– Да. Почти твоя ровесница. Они познакомились в платной библиотеке Суонси, а потом родители увезли ее в Индию. Бедный Лэндор… Благородный дикарь. Прощай, прекрасная Роза!

– А отчего она умерла? Не вынесла разлуки?

– Объелась ананасами.

Лата распахнула глаза.

– Вижу, ты мне не веришь, но, увы и ах, это правда! Ладно, давай возвращаться к машине, нас уже заждались… Ты промокла до нитки, что, впрочем, неудивительно.

– Ты тоже, – заметила она.

– Ее могила, – продолжал Амит, – похожа на перевернутый рожок мороженого.

Лата промолчала. Амит начинал ее раздражать.

Когда Дипанкара завезли в Азиатское общество, Амит попросил водителя ехать в Чорингхи, к Президентской больнице.

– Итак, говоришь, мемориал Виктории и мост Ховра – все, что ты знаешь о Калькутте, и больше тебе ничего знать не нужно?

– А вот этого я не говорила. Просто я нигде больше не успела побывать. Ах да, недавно меня водили в «Фирпо» и «Золотую туфельку». И еще на Новый рынок[315].

Тапан встретил эту новость двустишием в духе Каколи:

Пусик, Пусик, славный пес,сэра Хогга цапни в нос!

Лата была озадачена, но, поскольку ни Тапан, ни Амит не соизволили внести какую-либо ясность, продолжала:

– Еще Арун сказал, что мы поедем на пикник в Ботанический сад.

– О да, непременно отобедайте под раскидистым баньяном.

– Он у нас самый большой в мире, – добавил Тапан с таким же, как у брата, подлинно калькуттским высокомерием.

– Неужели вы поедете туда в такой дождь? – спросил Амит.

– Ну, если в этот раз не удастся, значит на Рождество.

– Так вы приедете зимой? – обрадовался Амит.

– Да, собираемся.

– Славно, славно. В это время у нас постоянно проходят концерты индийской классической музыки. И вообще здесь хорошо, я все тебе покажу – развею мрак твоего невежества! Расширю горизонты твоего сознания! И бенгальскому заодно научу.

Лата засмеялась:

– Жду с нетерпением.

Пусик издал душераздирающий рык.

– Да что с тобой такое? – спросил его Тапан. – Подержи, пожалуйста, – сказал он, давая Лате поводок.

Пусик утих.

Тапан наклонился к псу и внимательно осмотрел его ухо.

– Он сегодня еще не гулял. А я еще не пил молочный коктейль.

– Ты прав, – кивнул Амит. – Что ж, ливень закончился, давайте взглянем на вторую поэтическую реликвию и пойдем на Майдан – там вы двое набегаетесь и перепачкаетесь вволю, а на обратном пути заглянем в «Кевентерс».

Он обратился к Лате:

– Я хотел показать тебе дом Рабиндраната Тагора на севере Калькутты, но это довольно далеко, и погода не очень, – пожалуй, в другой раз. Ты еще не рассказала о своих пожеланиях. Что ты хотела бы посмотреть?

– Хочу побродить вокруг университета. Колледж-стрит и так далее. А больше пожеланий вроде и нет. Неудобно отнимать у тебя время.

– Пустяки, – ответил Амит. – Вот мы и пришли. В этом маленьком здании Рональд Росс открыл возбудителя малярии. – Он показал на соответствующую табличку на воротах. – И написал в честь своего открытия стихотворение.

Тапана с Пусиком табличка не заинтересовала, зато Лата с любопытством прочитала стих. Прежде она не читала стихов, написанных учеными, и потому не знала, чего ожидать.

Тот день настал! – Господь(будь славен!) так решил,и в руку мне Господьчудесный дар вложил.Всю жизнь я ждал о Нем,делах Его – вестейи вдруг постиг тем днемприроду всех смертей.Бессчетный сонм людейспасен – я знаю это.Смерть, жало твое где?Ад, где твоя победа?[316]

Лата перечитала стихотворение.

– Ну как? – спросил Амит.

– Не очень.

– Правда? Почему?

– Ну, не знаю. Мне не нравится. Что еще за «ждал о Нем»? И какая-то странная аллитерация «людей – любви». И эта рифма – «Господь – Господь», разве так можно? А ты что думаешь?

– Знаешь, мне это стихотворение по душе. Но я тоже не могу толком объяснить почему. Возможно, меня трогает, что врач так горячо, с такой духовной силой писал о том, чего он смог достичь. И нравится метафора в конце. О, посмотри, я изъясняюсь ямбом! – заметил Амит, весьма довольный собой.

Лата едва заметно хмурилась, глядя на табличку: слова Амита ее не убедили.

– Ты очень строга в суждениях, – с улыбкой сказал он. – Интересно, что ты скажешь о моих стихах.

– Надеюсь однажды их прочитать, – ответила она. – Даже представить не могу, как ты пишешь. Ты производишь впечатление эдакого веселого циника.

– О да, я циник, еще какой, – кивнул Амит.

– А ты не декламируешь свои стихи?

– Очень редко.

– Разве окружающие не просят тебя почитать?

– Постоянно, – ответил Амит. – Ты когда-нибудь слышала, как поэты читают свои вирши? Обычно это невозможно слушать.

Лата вспомнила встречи Брахмпурского литературного общества и широко улыбнулась, а потом вспомнила о Кабире и вновь помрачнела.

Амит заметил эти стремительные перемены на ее лице и гадал, чем они вызваны (и стоит ли об этом спрашивать), когда Лата указала пальцем на табличку:

– А как он обнаружил возбудителя?

– Послал слугу за комарами, потом сделал так, чтобы комары его покусали – слугу, не себя, – а когда тот вскоре заболел малярией, Росс понял, что ее переносят комары. Постиг природу всех смертей, стало быть.

– И едва не прибавил к ним еще одну.

– Да уж. Но господа всегда странно обращались со своими слугами. Лэндор – тот, что со вздохами и слезами, – однажды вышвырнул в окошко своего повара.

– Ну и нравы у калькуттских поэтов! – сказала Лата.

7.31

После Майдана и молочного коктейля Амит спросил Лату, есть ли у нее время зайти к ним в гости и выпить чаю. Лата согласилась. Ей нравилась царившая в доме Чаттерджи приятная суматоха, а еще их дом: рояль, книги, веранда и большой сад. Когда Амит попросил принести в его комнату чай на двоих, слуга Бахадур, питавший к Амиту собственнические чувства, спросил, составит ли ему кто-то компанию.

– Нет, я сам буду пить из двух чашек, – ответил Амит.

Позже, когда Бахадур принес поднос и оценивающе осмотрел Лату, Амит сказал ей:

– Не обращай на него внимания. Он думает, что я собираюсь жениться на всякой, кто зашел ко мне выпить чаю. Тебе одну или две ложки сахара?

– Две, пожалуйста, – ответила Лата и позволила себе невинную шпильку: – А ты собираешься?

– Пока нет, – сказал Амит. – Но он мне не верит. Слуги еще не потеряли надежды устроить нашу жизнь. Бахадур, к примеру, видит, как часто я смотрю на луну, и всерьез намерен вылечить мою хандру женитьбой. Дипанкар задумал окружить свою хижину папайями и бананами – так садовник теперь читает ему лекции о правилах создания клумб из декоративных многолетников. Повар чуть не уволился, когда Тапан, вернувшись домой на каникулы, целую неделю требовал на завтрак бараньи отбивные и манговое мороженое.

– А Куку?

– А от Куку наш водитель уже совсем ку-ку.

– Безумная семейка! – засмеялась Лата.

– Наоборот, – возразил Амит. – Мы – рассадник здравомыслия.

7.32

Когда ближе к вечеру Лата вернулась домой, госпожа Рупа Мера не стала подробно расспрашивать дочь, где та была и что видела. Она была слишком расстроена: Арун с Варуном сильно повздорили, и в воздухе до сих пор пахло жареным.

Варун вернулся домой с деньгами – еще трезвый, но с явным намерением спустить весь куш на выпивку. Арун назвал его безответственным лодырем, велел положить деньги в общий семейный котел и больше никогда не играть на тотализаторе. Он тратит жизнь впустую, не задумываясь о честном труде и самопожертвовании. Варун знал, что Арун тоже побывал на скачках, и велел ему засунуть свои советы куда подальше. Арун побагровел и закричал, чтобы брат катился вон. Госпожа Рупа Мера принялась рыдать и заламывать руки – словом, всячески подливала масла в огонь. Минакши заявила, что не желает жить в этом балагане, и пригрозила вернуться в Баллигандж. Хорошо хоть у Ханифа выходной, сказала она. Апарна заревела, и даже айя не сумела ее успокоить.

Рев Апарны всех утихомирил и немного пристыдил. Минакши и Арун отбыли на очередную вечеринку, а Варун спрятался в свою недокомнату и что-то бормотал себе под нос.

– Жаль, здесь нет Савиты! – посетовала госпожа Рупа Мера. – Только она знает подход к Аруну, всем остальным лучше не попадаться ему под горячую руку.

– Наоборот, очень хорошо, что ее здесь нет, ма. А вообще, я больше волнуюсь за Варуна. Пойду его проведаю. – Видимо, совет, который она дала брату в Брахмпуре, не был услышан.

Когда она постучала и вошла, Варун лежал на кровати и читал индийскую «Газетт».

– Я решил исправиться, – робко пробормотал он. Глаза его бегали из стороны в сторону. – Вот, изучаю правила сдачи экзаменов в ИАС. Они уже в сентябре, а я еще даже не начинал готовиться. Арун-бхай говорит, что я безответственный, и это правда! Я ужасно безответственный. Трачу жизнь впустую. Папе было бы стыдно за меня. Посмотри на меня, Латс, посмотри! Что я за человек такой? – Он беспокоился и распалялся все сильнее. – Чертов балбес! – заключил он с узнаваемым презрением и осуждением в голосе (именно так говорил его брат). – Никчемный дурак! – добавил он для верности. – Ты тоже так считаешь? – с надеждой спросил он Лату.

– Принести тебе чаю? – предложила она, гадая, почему брат вдруг стал называть ее «Латс», – обычно ее называла так Минакши. Варун слишком легко поддается чужому влиянию, с грустью подумала Лата.

Тем временем он уныло глядел на параграфы: «Оплата труда», «Список необходимых документов», «Порядок и план проведения экзамена», даже «Даты проведения экзамена для представителей различных каст».

– Давай, если тебе кажется, что чай поможет, – наконец ответил он.

Пока Лата заваривала чай, Варун успел еще раз отчаяться. Он только что прочел параграф «Устное собеседование»:

Кандидата собеседует экзаменационная комиссия, члены которой ознакомлены с его/ее послужным списком. На собеседовании задаются вопросы общего характера с целью определения пригодности кандидата к службе. При вынесении оценки комиссия обращает особое внимание на уровень интеллекта кандидата, его/ее внимательность, активность, коммуникабельность, силу характера и потенциальные лидерские качества.

– Нет, ты только прочитай! – воскликнул Варун. – Вот, читай!

Лата взяла газету и с интересом принялась читать.

– У меня нет шансов, – продолжал Варун. – Я полное ничтожество. Совершенно не умею производить на людей хорошее впечатление. Да ладно бы хорошее – никакое не умею производить! А собеседование дает аж четыреста баллов. Нет. Лучше сразу смириться: я не гожусь в чиновники. Им нужны люди с лидерскими качествами, а не чертовы балбесы, как я.

– Ну-ка, выпей чаю, Варун-бхай, – сказала Лата.

Тот взял у нее чашку. В его глазах стояли слезы.

– На что я вообще гожусь? – спросил он. – Преподавать не могу, в управляющее агентство мне и подавно путь заказан, а в индийские фирмы берут только родственников и знакомых. Открыть собственный бизнес мне не под силу, кишка тонка – да и где взять на это денег? Арун без конца на меня орет. Я даже начал читать Карнеги «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей»… – признался он. – Хочу заняться развитием личности.

– Помогает? – спросила Лата.

– Не знаю. Не мне судить.

– Варун-бхай, почему ты меня не послушал? Помнишь, что я тебе говорила в зоопарке?

– Я послушал! Видишь, я не сижу дома – гуляю с друзьями. И вот к чему это привело!

Оба притихли и стали молча пить чай. Тут Лата, проглядев «Газетт», вдруг выпрямилась и возмущенно воскликнула:

– Смотри-ка! «Замужние женщины не могут работать в Индийской административной службе и в Индийской полицейской службе. В случае, если сотрудница вышеуказанных служб выйдет замуж после устройства на работу, после заключения брака она обязана незамедлительно подать в отставку».

– Мм, – промычал Варун, не вполне понимая, что так задело его сестру. Джейсон раньше служил в полиции, и Варун считал, что женщинам – замужним или нет – не место на такой опасной и трудной работе.

– Дальше – хуже, – продолжала Лата. – «Должности в Индийской дипломатической службе могут занимать только незамужние женщины либо вдовы без обременения. Такого кандидата принимают на службу при условии, что в случае заключения брака (а также повторного заключения брака) она незамедлительно подаст в отставку».

– Без обременения? – переспросил Варун.

– Имеются в виду дети, я так понимаю. Значит, вдовец с детьми способен уделять время семье и работе, а вдова нет… Ой, прости, я у тебя газету забрала.

– Нет-нет, читай… Я вдруг вспомнил, что мне пора. Я обещал.

– Кому обещал? Саджиду и Джейсону?

– Не совсем, – уклончиво ответил Варун. – Но ведь обещания надо выполнять. – Он тихо посмеялся, цитируя одно из любимых маминых изречений. – Я им скажу, что больше не могу с ними видеться. Готовлюсь к экзаменам. Можешь заболтать маму?

– Пока ты незаметно сбежишь?

– Умоляю, Латс, ну что я ей скажу? Она непременно спросит, куда я собрался.

– Скажешь правду: что идешь пить шамшу.

– Сегодня у нас в меню не шамшу, – ответил повеселевший Варун.

После его ухода Лата ушла к себе в комнату, прихватив «Газетт». Кабир сказал, что после университета намерен сдавать экзамен для устройства в Индийскую дипломатическую службу. Вот уж кто точно не завалится на собеседовании, подумала она. Лидерские качества, активность – всего этого у него в избытке. Члены комиссии придут в восторг. Она представила его внимательный взгляд, открытую улыбку и готовность, с какой он признавал свою неосведомленность в чем-либо.

Лата просмотрела правила проведения экзамена и попыталась угадать, какие предметы и темы он выберет. Одна, к примеру, звучала так: «Мировая история. 1789–1939 гг.».

И вновь Лата стала гадать, не надо ли ей ответить Кабиру. Рассеянно просматривая список предметов, она вдруг заинтересовалась одним пунктом. Поначалу он ее озадачил, потом насмешил и в итоге немного помог восстановить душевное равновесие.

Философия. В раздел входят следующие темы: этика (восточная и западная), моральные нормы и их применение, нравственные проблемы, развитие общества и государства, теории наказания, а также история западной философии с упором на вопросы о пространстве, времени, причинно-следственных связах, эволюции, природе и значении Бога.

– Легкотня! – сказала себе она и решила все-таки поболтать с мамой, которая сидела в гостиной одна-одинешенька. В голове у Латы царила странная легкость и неразбериха.

7.33

Дорогой Крыс, милый, милый мой Крыс!
Минувшей ночью ты мне снился. Я дважды просыпалась – и всякий раз видела во сне тебя. Не знаю, почему ты так часто посещаешь мои мысли, эти бесконечные вздохи и слезы мне уже надоели. После нашей последней встречи я твердо решила о тебе не думать, да и от твоего письма меня до сих пор коробит. Разве можно было писать в таком шутливом тоне, понимая, как ты мне дорог (и как я дорога тебе – по крайней мере, мне так казалось)?
Во сне я сидела в комнате, в темной комнате без окон и дверей. Потом в одной из стен появилось окно, и я увидела за ним солнечные часы. Комната озарилась светом, наполнилась мебелью, и тут я поняла, что нахожусь в доме № 20 по Гастингс-роуд, а рядом сидят господин Навроджи, Шримати Суприйя Джоши и доктор Махиджани. Неужели они влезли в окно? Дверей-то по-прежнему нет. А как я сама сюда попала? В общем, не успела я как следует подумать и ответить на все эти вопросы, в стене появилась дверь – ровно там, где она и должна быть, – и в эту дверь постучали. Небрежно и нетерпеливо. Я сразу поняла, что это ты, хотя ни разу не слышала, как ты стучишь в дверь, мы ведь всегда встречались с тобой на улице, если не считать того поэтического вечера – ах да, и еще концерта устада Маджида Хана! Словом, я догадалась, кто это, и сердце невыносимо забилось в груди: мне так надо было тебя увидеть! Но вошел другой человек, и я облегченно выдохнула.
Дорогой Кабир, будь спокоен, я все равно не отправлю тебе это письмо: моя страстная привязанность и любовь не разрушат твоих грандиозных планов на Индийскую дипломатическую службу, Кембридж и прочее. Если ты думаешь, что я вела себя нерационально… Что ж, возможно, так и есть, но ведь я влюбилась впервые в жизни, а чувство это, безусловно, нерациональное, и я больше не хочу его испытывать ни к тебе, ни к кому-либо еще.
Я читала твое письмо в саду, среди цветущего ликориса, но думать могла только о цветах огненного дерева, что лежали тогда у моих ног, и о твоих словах: мол, через пять лет я и не вспомню о своих бедах. О да, помню, как вытряхивала из волос белые цветы камини и рыдала!
Второй сон – что ж, расскажу и о нем, все равно ты не увидишь моего письма. Мы лежали с тобой в лодке посреди реки, и ты целовал меня – о, какое это было блаженство! Потом ты поднялся и сказал: «Мне надо четыре раза сплавать туда-обратно. Если проплыву, моя команда победит, а если нет – проиграет». И я осталась одна. Сердце мое ушло в пятки, но ты все равно поплыл прочь. К счастью, лодка не пошла ко дну, я принялась грести и в конце концов добралась до берега. Кажется, я наконец-то пережила наше расставание и могу теперь жить без тебя. Надеюсь. Я решила остаться старой девой без обременения и посвятить жизнь мыслям о пространстве, времени и причинно-следственных связях, а также об эволюции, природе и значении Бога.
Словом, удачи тебе, милый принц, милый мой Крыс, желаю, чтобы ты благополучно выплыл рядом с дхоби-гхатом, усталый и довольный, и преуспел в этой жизни.
Со всей любовью и нежностью, мой дорогой Кабир,
Лата

Лата положила письмо в конверт и написала на нем имя Кабира. Вместо того чтобы указать адрес, она еще несколько раз – для верности – вывела имя Кабира в разных местах, нарисовала в углу почтовый штемпель (со словами «Очень ценное отправление»), поставила отметку «Оплата адресатом», наконец порвала все на мелкие кусочки и зарыдала.

«Не знаю, добьюсь ли я чего-нибудь в этой жизни, – подумала Лата, – но почетное звание одной из Величайших Истеричек Мира мне точно обеспечено».

7.34

На следующий день Амит пригласил Лату на обед и чай в доме Чаттерджи.

– Хотел, чтобы ты увидела нас, брахмо, во всем клановом великолепии, – сказал он. – Ила Чаттопадхьяй тоже будет, а еще тетя и дядя по материнской линии и все их отпрыски. Разумеется, ты теперь тоже часть клана – ведь моя сестра замужем за твоим братом.

И вот они собрались за столом. Подавали исключительно бенгальскую кухню (на недавно прошедшем торжественном приеме столы ломились от блюд самых разных стран). Амит полагал, что Лата уже имеет представление о том, как устроен традиционный бенгальский обед, но гостья в таком удивлении уставилась на крошечную порцию карелы и риса, что пришлось ее успокаивать: будут и другие блюда.

Странно, подумал Амит, что она этого не знает, ведь перед свадьбой Аруна и Минакши всю семью жениха раз или два приглашали на обед к Чаттерджи (сам он был в то время в Англии). Должно быть, гостей тогда потчевали чем-то другим.

Обед начался с небольшим опозданием. Все ждали доктора Илу Чаттопадхьяй, но в конце концов решили начать без нее, так как дети очень проголодались. Дядя Амита, господин Гангули, был удивительно немногословен и всю энергию без остатка направлял на поглощение пищи. Челюсти его работали методично и бодро, совершая почти два жевательных движения в секунду, и лишь иногда замирали, когда он окидывал хозяев и всех собравшихся за столом своим мягким, невыразительным воловьим взглядом. Его жена была пухлой, эмоциональной женщиной с обильно присыпанными синдуром[317] волосами и очень крупным бинди того же ослепительно-алого цвета. Она оказалась отъявленной сплетницей и без зазрения совести порочила имена своих соседей и отсутствующих за столом родственников, время от времени вынимая рыбные кости из большого, перепачканного соком бетеля рта. Растрата, пьянство, бандитизм, инцест – все, о чем можно сказать вслух, она говорила вслух, а на остальное недвусмысленно намекала. Госпожа Чаттерджи была шокирована и всем своим видом давала понять, что шокирована еще сильнее, при этом она явно получала несказанное удовольствие от разговора. Правда, иногда ей делалось страшно: какие гадости госпожа Гангули порасскажет знакомым о ее семье – и особенно о Куку? Ведь Куку очень свободно вела себя за столом, а Тапан с Амитом всячески поддерживали ее беззастенчивую болтовню.

Наконец прибыла доктор Ила Чаттопадхьяй («Я такая дура, просто ужас – вечно забываю, во сколько обед. Я опоздала? Глупый вопрос. Здравствуйте. Здравствуйте. Привет. О, и вы здесь? Лалита? Лата? У меня ужасная память на имена»), и в столовой стало еще оживленнее.

Вошел Бахадур и объявил, что Куку просят к телефону.

– Скажи, что она перезвонит после обеда, – распорядился господин Чаттерджи.

– Ну бабá! – Куку обратила на отца умоляющий взгляд.

– А кто это? – спросил он Бахадура.

– Тот сахиб из Германии.

Умные свиные глазки госпожи Гангули забегали по лицам присутствующих.

– Ну бабá, это же Га-анс! – жалобно протянула Каколи. – Я должна с ним поговорить!

Достопочтенный господин Чаттерджи медленно кивнул, и Куку выпорхнула из-за стола.

Когда она вернулась, все, кроме детей, уставились на нее. Дети за обе щеки уминали томатное чатни, и мать даже не пыталась их остановить – так ей хотелось послушать, что скажет Куку.

Однако та сразу переключилась на еду.

– О, гулаб-джамун! – воскликнула она, пародируя Бисваса-бабу́. – И чам-чам! И мишти-дои![318] Ах, от одного жапаха шелудошный шок выделяется!

– Куку, – строго одернул ее отец. Он был очень недоволен.

– Прости, бабá. Прости, прости. Можно мне с вами посплетничать? О чем вы тут говорили, пока меня не было?

– Съешь сандеш[319], Куку, – предложила ей мать.

– Ну, Дипанкар, – сказала доктор Ила Чаттопадхьяй, – ты уже выбрал другую специальность?

– Я не могу этого сделать, Ила-каки.

– Почему же? Чем раньше поменяешь, тем лучше. Не знаю ни одного достойного человека с профессией «экономист». Почему ты не можешь выбрать другую специальность?

– Потому что я уже получил диплом.

– Ах! – Доктор Ила Чаттопадхьяй была сражена наповал. – И куда ты теперь подашься?

– Решу через пару недель. Обдумаю все на Пул Меле – это лучшее время для духовной и интеллектуальной переоценки своей жизни.

Доктор Ила Чаттопадхьяй, разломив пополам сандеш, сказала:

– Ох, до чего расплывчатая и неубедительная формулировка! Верно, Лата? Все эти бредни о духовном – пустая трата времени! Я лучше буду целыми днями слушать сплетни, которые ваша тетушка рассказывает, а матушка якобы осуждает, чем отправлюсь на такой фестиваль. Сплошная грязь и антисанитария, говорят? – Она обратилась к Дипанкару: – Миллионы паломников собираются на пляже прямо под Брахмпурским фортом, так? И на этом пляже они делают… да что только не делают!

– Не знаю, – ответил Дипанкар, – сам я еще ни разу там не бывал, но, по идее, фестиваль должен быть хорошо организован. Раз в шесть лет в организации мероприятия принимает непосредственное участие окружной магистрат. А этот год как раз шестой по счету: значит, омовение в Ганге принесет особую удачу.

– Ганг – это помойка! – заявила доктор Ила Чаттопадхьяй. – Надеюсь, ты не собираешься в нем купаться… Ох, хватит уже моргать, Дипанкар, у меня в глазах рябит!

– Если я искупаюсь, то смою не только свои грехи, но и грехи шести поколений до меня. Даже твои, Ила-каки.

– Не дай бог, – сказала доктор Ила Чаттопадхьяй.

Дипанкар повернулся к Лате:

– Тебе тоже стоит попасть на фестиваль! Тем более ты из Брахмпура.

– Уже нет, – ответила Лата, покосившись на тетю Илу.

– А откуда же? – удивился Дипанкар.

– Теперь – ниоткуда.

– Знаешь, я даже твою маму, кажется, уговорил со мной сходить! – серьезным тоном объявил Дипанкар.

– Очень сомневаюсь. – Лата улыбнулась, представив свою мать и Дипанкара, блуждающих в толпе на Пул Меле… по лабиринтам времени и причинно-следственных связей. – Ее в это время не будет в Брахмпуре. А где ты собираешься жить?

– На песках – прибьюсь к чьему-нибудь лагерю, – оптимистично ответил Дипанкар.

– У тебя разве нет знакомых в Брахмпуре?

– Нет. Ну, Савита, конечно. И еще старый господин Майтра, наш дальний родственник, которого я видел один раз в жизни, еще ребенком.

– Обязательно загляни к Савите и ее мужу, когда приедешь, – сказала Лата. – Я им напишу, предупрежу Прана. Можешь пожить у них, если на песках места не найдется. Да и вообще – хорошо в чужом городе иметь адрес и телефон знакомых.

– Спасибо, – сказал Дипанкар. – Кстати, сегодня в Обществе Рамакришны читают лекцию «Популярная религия и ее философские измерения». Не хочешь прийти? Наверняка и про фестиваль будут рассказывать.

– М-да, Дипанкар, ты еще больший идиот, чем я думала, – сообщила доктор Ила Чаттопадхьяй племяннику. – Зачем я только трачу на тебя время? И ты тоже не трать, – посоветовала она Лате. – Лучше поговорю с Амитом. Где он?

Амит был в саду: дети утащили его посмотреть на лягушачью икру в декоративном прудике.

7.35

Зал был уже почти полон. Собралось около двухсот человек, но женщин Лата насчитала всего пять. Лекцию читали на английском, и началась она вовремя, ровно в семь часов вечера. Профессор Дутта-Рэй (мучимый жестоким кашлем) представил слушателям лектора, коротко рассказал о заслугах и жизни молодого светила и несколько минут объяснял, чему же будет посвящена лекция.

Наконец на кафедру поднялся лектор. Он совсем не походил на человека, который, по словам профессора, уже пять лет был садху: круглое нервное лицо, белая накрахмаленная курта и дхоти, две шариковые ручки в нагрудном кармане. Он ничего не говорил о Популярной религии и ее философских измерениях (хотя однажды в самом деле мимоходом упомянул Пул Мелу: «… и все эти люди соберутся на берегах Ганги, дабы совершить омовение в свете полной луны»). Большую часть времени он кормил публику необычайно банальными сентенциями, ударяясь то в одну тему, то в другую и надеясь, что слушатели все же сумеют извлечь из его пространных речей какой-нибудь смысл.

Время от времени он широко раскидывал руки, не то представляя себя птицей, не то заключая в ласковые объятья всех присутствующих.

Дипанкар завороженно внимал, Амит скучал, Лата недоумевала.

Лектор разошелся не на шутку:

– Человечество должно реализовать себя в настоящем… сотрясти горизонты разума… принять внутренний вызов… Рождение – это чудо… как птица ощущает дрожь листьев… приобщенность к сакральному обретается где-то между популярным и философским… открытый ум, сквозь который может свободно течь жизнь, сквозь который слышно пение птиц и импульсы пространства-времени…