Вина недоверчиво взглянула на мужа.

– Вечно так: хорошее произойдет «вот-вот», а плохое и ждать не надо – оно само происходит.

– Неправда. Бомбей наконец-то перевел деньги. Клянусь, это чистая правда! Я знаю, что не умею врать, – поэтому даже не пытаюсь. Говорю тебе, забери наваратну.

– Сперва покажи мне деньги!

Кедарнат захохотал. Вина разрыдалась.

– Где Бхаскар? – спросил он, когда жена немного успокоилась и замолчала.

– У доктора Дуррани.

– Хорошо. Надеюсь, он там пробудет еще пару часиков, а мы с тобой пока сыграем в чаупар.

Вина промокнула глаза носовым платком.

– На крыше слишком жарко. Твоя мать не одобрит, если ее драгоценный сын почернеет и обуглится.

– Тогда поиграем прямо здесь, – решительно сказал Кедарнат.

Позже Вина сходила к Прийе и забрала свою наваратну. Та еще не успела ее оценить: когда к ним в последний раз приходил сплетник-ювелир, ведьма не отходила от него ни на шаг, а в таких делах, рассудила Прийя, секретность важнее срочности.

Вина полюбовалась наваратной и с нежностью разглядела каждый камень.

В тот же вечер Кедарнат отнес ее своему тестю и попросил временно подержать украшение у себя.

– Это еще зачем? – удивился Махеш Капур. – Какое мне дело до ваших безделушек?

– Баоджи, это наваратна Вины, у вас она целее будет. Вина уже попыталась заложить ее в ломбард – боюсь, как бы ей снова благородство в голову не ударило.

– Пыталась заложить?!

– Заложить или продать, не знаю.

– Безумие какое-то! Что происходит? Неужто все мои дети повредились умом?

Услышав короткий пересказ истории с наваратной, Махеш Капур спросил:

– Как дела на работе? Забастовки ведь кончились.

– Не сказать, что дело процветает… но я пока не банкрот.

– Кедарнат, займись лучше моей фермой, а?

– Нет, но спасибо, баоджи. Мне пора домой. Наверное, рынок уже открылся. – Его вдруг посетила еще одна мысль. – И потом, баоджи, кто будет заниматься вашим избирательным округом, если я уеду из Мисри-Манди?

– Ты прав. Ладно. Хорошо. Тебе пора, да и у меня тоже дела: надо до утра с этими бумажками разобраться, – негостеприимно сказал Махеш Капур. – Всю ночь над ними просижу. Положи наваратну куда-нибудь.

– Что, прямо на папки, баоджи? – Другого свободного места на столе не было.

– А куда еще, мне на шею? Да-да, вон на ту розовую: «Распоряжения правительства штата по вопросам оценки земель». Не переживай ты так, Кедарнат, я сейчас кликну жену – она куда-нибудь припрячет твою ерундовину.

6.22

Той же ночью в доме раджкумара и его друзей Ман проиграл во флеш[256] больше двухсот рупий. Он всегда слишком долго держался за карты: скидывал их или просил вскрыть лишь в самый последний момент. Столь предсказуемый оптимизм был ему не на руку. Кроме того, любые эмоции сразу отражались на его лице, и партнеры по игре примерно представляли, насколько хороши или плохи его карты. Партию за партией он проигрывал по десять рупий, а когда ему наконец досталось трио из королей, выигрыш был мизерный – всего четыре рупии.

Чем больше он пил, тем больше проигрывал, и так по кругу.

Всякий раз, когда ему доставалась королева – или бегум, – он с тоской вспоминал бегум-сахибу, с которой теперь виделся все реже. Ман чувствовал: даже когда они вместе и оба искренне рады встрече, через некоторое время она начинает уставать от его любовного пыла.

Проигравшись в пух и прах, Ман забормотал, что ему пора домой.

– Заночуй здесь, если хочешь, – домой утром пойдешь, – предложил раджкумар.

– Нет-нет… – отмахнулся Ман и ушел.

Он добрел до дома Саиды-бай, по пути вспоминая стихи и что-то напевая себе под нос.

Было уже за полночь. Привратник увидел, в каком он состоянии, и отправил его восвояси. Ман тут же запел, надеясь достучаться до любимой:

В груди твоей не камень – сердце, нопусть хоть на миг – поймет, как жить несчастным…А моему лишь плакать суждено,зачем его так мучаешь напрасно?

– Капур-сахиб, вы всех соседей перебудите, – спокойным тоном заметил привратник. Он уже забыл про недавнюю потасовку и не держал на Мана зла.

Вышла Биббо и принялась ласково его журить:

– Скорей идите домой, Даг-сахиб! Очень вас прошу! Здесь живут уважаемые люди. Бегум-сахиба спросила, кто это распелся среди ночи, и я ей ответила. Ох, как она гневалась! Мне кажется, вы ей по душе, Даг-сахиб, но сегодня она не желает вас видеть и просила передать, чтобы вы никогда не являлись к ней в таком состоянии. Вы уж простите меня за дерзость, но я лишь повторяю ее слова, как она велела.

– В груди твоей не камень… – пропел Ман в ответ.

– Ну все, сахиб, – спокойно сказал привратник, мягко, но решительно беря Мана под локоть и направляя его в нужную сторону.

– Вот… это вам… за доброту, – сказал Ман, залезая в карман курты. Он вывернул оба кармана наизнанку, но они оказались пусты.

– Тогда запишите чаевые на мой счет, – предложил он.

– Хорошо, сахиб, – сказал привратник и повернул обратно к розовому дому.

6.23

Пьяный, без гроша в кармане и глубоко несчастный, Ман, шатаясь, побрел домой. К его удивлению и смутной досаде, мать опять не спала и поджидала его в гостиной. Когда она увидела сына, слезы тотчас покатились по ее щекам. Она уже была удручена историей с наваратной.

– Ман, сынок, что на тебя нашло? Что эта чертовка сделала с моим мальчиком? Знаешь ли ты, какие о тебе ходят сплетни? Даже люди из Варанаси уже в курсе.

– Какие еще люди из Варанаси? – с любопытством переспросил Ман.

– Какие люди из Варанаси, спрашивает он! – всплеснула руками госпожа Капур и заплакала еще горше. От ее сына разило спиртным.

Ман с любовью обнял мать за плечо и попросил ее ложиться спать. Та велела ему пробраться в свою комнату по черной лестнице и не беспокоить отца, который сегодня работает до глубокой ночи.

Ман и не подумал ее слушаться. Напевая себе под нос, он направился в спальню по главной лестнице.

– Это еще кто? Кто там?! Ман? – раздался сердитый голос отца.

– Да, баоджи, – не останавливаясь, ответил Ман.

– Ты меня слышишь? – прогремел отец так, что разнеслось на весь Прем-Нивас.

– Да, баоджи. – Ман замер на месте.

– Тогда немедленно подойди!

– Хорошо, баоджи. – Он кое-как спустился обратно, вошел в кабинет отца и устроился напротив небольшого столика, за которым тот сидел. В кабинете они были одни, если не считать пары ползавших по потолку ящериц.

– Встань. Разве я разрешал тебе сесть?

Ман попытался встать и не смог. Он предпринял вторую попытку и оперся руками на отцовский стол. Взгляд у него был стеклянный. Казалось, бумаги на столе и стакан воды под рукой у Махеша Капура его пугали.

Махеш Капур тоже встал: губы поджаты, взгляд суров. В правой руке он держал папку. Медленно перенеся ее в левую руку, он уже занес правую для удара, но тут в кабинет ворвалась госпожа Капур и запричитала:

– Нет… нет… не надо!..

У нее был умоляющий взгляд и голос; Махеш Капур сдался. Ман тем временем закрыл глаза, рухнул обратно на стул и тут же начал клевать носом.

Отец в бешенстве обошел стол и встряхнул Мана с такой силой, будто хотел пересчитать ему все кости.

– Баоджи! – со смехом вскричал Ман, разбуженный встряской.

Махеш Капур вновь занес правую руку и наотмашь ударил своего двадцатипятилетнего сына по лицу. Тот охнул, посмотрел на отца и потрогал ушибленную щеку.

Госпожа Капур горестно зарыдала и присела на одну из скамеек вдоль стены.

– А теперь слушай меня, Ман, если не хочешь получить еще, и слушай внимательно, – заговорил отец, злясь пуще прежнего из-за того, что довел жену до слез. – Не знаю, вспомнишь ли ты наутро наш разговор, но ждать, пока ты протрезвеешь, я не собираюсь. Понимаешь ты меня? – вопросил он и повторил: – Понимаешь?

Ман кивнул, с трудом подавляя единственное желание – вновь закрыть глаза. Спать хотелось так, что до сознания доходили лишь обрывки слов. Где-то что-то болело… Но у кого и где?

– Ты себя в зеркало видел? Как ты выглядишь?! Глаза стеклянные, волосы торчком, карманы наизнанку, курта вся залита виски…

Ман покачал головой и уронил ее на грудь. Ему хотелось лишь прекратить это странное действо, укрыться от злого отцовского лица, криков, жгучей боли.

Он зевнул.

Махеш Капур взял в руки стакан и плеснул водой в лицо сыну. Часть воды попала на бумаги, но он на них даже не взглянул. Ман закашлял и испуганно вскинулся. Госпожа Капур закрыла лицо ладонями и зарыдала еще громче.

– Что ты сделал с деньгами? Куда ты дел деньги?! – орал Махеш Капур.

– Какие деньги? – переспросил Ман, рассеянно глядя на стекающую по курте воду. Один из ручейков потек по тому же руслу, что и виски.

– Деньги на развитие твоего дела!

Ман пожал плечами и нахмурился, пытаясь сосредоточиться.

– А то, что я тебе дал на карманные расходы? – грозно спросил отец.

Ман нахмурился еще сильней и опять пожал плечами.

– Что ты с ними сделал? А я тебе скажу: потратил их на эту шлюху! – В здравом уме Махеш Капур не позволил бы себе таких слов в адрес Саиды-бай, но сейчас он был не в себе.

Госпожа Капур зажала уши ладонями. Ее муж фыркнул, подумав, что она похожа на трех обезьянок Гандиджи[257], слепленных в одну.

Ман взглянул на отца, подумал секунду-другую и наконец сказал:

– Нет. Я дарил ей только всякие мелочи, она ничего не просит… – Сам он при этом гадал, куда же в самом деле подевались его деньги.

– Значит, ты все пропил и проиграл в карты, – с отвращением молвил его отец.

Ах да, точно, с облегчением подумал Ман. Вслух же он сказал – довольным тоном, словно наконец получил ответ на давно мучивший его вопрос:

– И правда, баоджи! Пропил да проиграл – ничего не осталось! – Смысл собственных слов его ошарашил, и он сконфуженно замолчал.

– Бессовестный, бессовестный! Ты ведешь себя хуже, чем лишенный земель заминдар, и я этого не потерплю! – вскричал Махеш Капур. Он застучал кулаком по розовой папке, которая лежала перед ним на столе. – Я этого не потерплю, слышишь! Тебе больше не рады в этом доме и в этом городе. Уезжай из Брахмпура! Поди вон! Немедленно. Видеть тебя не хочу. Ты доводишь до слез родную мать, губишь собственную жизнь, мою политическую карьеру и репутацию своей семьи. Я даю тебе деньги – и как ты с ними обходишься? Спускаешь все в карты, тратишь на шлюх и выпивку! Только и умеешь, что дебоширить да распутничать! Никогда не думал, что мне будет стыдно за родного сына. Ты взгляни на мужа своей сестры, он ни разу в жизни не просил у меня денег, даже для дела, не говоря уж о «карманных расходах»! А твоя невеста? Мы нашли тебе достойную девушку из достойной семьи, все устроили – а ты бегаешь за Саидой-бай, которая ни от кого не скрывает своего образа жизни!

– Я ее люблю, – сказал Ман.

– Любишь?! – вскричал потрясенный отец, свирепея. – Немедленно отправляйся спать! Это твоя последняя ночь в нашем доме. Чтобы завтра духу твоего здесь не было. Вон! Уезжай в Варанаси или куда глаза глядят! Вон из Брахмпура!

Госпожа Капур стала упрашивать его отменить отданный сгоряча приказ, но ее муж был неумолим. Ман смотрел на двух бегающих по потолку гекконов, а потом вдруг встал – уверенно и без чьей-либо помощи – и объявил:

– Решено! Спокойной ночи, спокойной ночи… Я уеду. Завтра же покину этот дом.

С этими словами он ушел к себе и лег в постель, даже не забыв разуться.

6.24

Наутро он проснулся с чудовищной головной болью, которая, впрочем, прошла сама собой через пару часов. Он помнил, что они с отцом ночью повздорили, и дождался, пока министр по налогам и сборам уедет в Заксобрание, прежде чем выйти и спросить у матери, что они друг другу наговорили. Госпожа Капур была не в себе: ее муж от злости не мог ни работать, ни спать – и от этого ярился еще сильнее. Любые попытки примирения с ее стороны вызывали лишь безотчетную агрессию. Он всерьез решил выгнать Мана из дома. Прижав к себе ненаглядного сына, госпожа Капур сказала:

– Езжай в Варанаси, работай не покладая рук, веди себя достойно – и тогда, быть может, отец смилуется.

Ни одна из четырех предложенных матерью перспектив не прельщала Мана, однако он заверил мать, что отныне никакого беспокойства им не доставит. Слуге он велел собирать чемоданы. Можно временно пожить у Фироза, подумал он, а если не получится – у Прана. В крайнем случае его приютит раджкумар, главное – остаться в Брахмпуре. Он не покинет этот прекрасный город и любимую женщину лишь потому, что так решил его разъяренный сатрап-отец.

– Попросить папиного помощника купить тебе билет до Варанаси? – спросила госпожа Капур.

– Нет. Я сам куплю на вокзале, если решу ехать.

Побрившись и помывшись, он надел свежую курту-паджаму и пришел с повинной к дому Саиды-бай. Мать сказала, что вчера он вернулся пьяный в дым, – значит, есть вероятность, что в таком состоянии он пытался ворваться к любимой. Ман смутно помнил, как брел к ней в ночи.

В дом его пустили сразу: стало быть, ждали.

Поднимаясь по лестнице, он оглядел свое отражение в зеркале – на сей раз весьма критически, без намека на самолюбование. На голове у него была вышитая белая шапочка. Он снял ее, осмотрел преждевременно наметившиеся у висков залысины и надел шапочку обратно, с грустью подумав, что именно залысины Саиде-бай и не нравятся. Но что поделать?

Заслышав в коридоре шаги Мана, хозяйка дома ласково позвала его в свои покои:

– Заходи, Даг-сахиб, смелей! Сегодня поступь у тебя ровная. Надеюсь, и сердце бьется в груди так же ровно?

Вчера Саида-бай не стала принимать никаких решений относительно Мана, рассудив, что утро вечера мудренее. Сегодня она проснулась с уверенностью, что дальше тянуть нельзя – пора принять меры. Да, Ман славный и добрый, однако требует слишком много ее времени и внимания. Его привязанность становится болезненной.

Когда Ман поведал любимой о ссоре с отцом – тот в сердцах выгнал его из дома, – Саида-бай очень расстроилась. Прем-Нивас, где она каждый год пела на Холи и однажды пела на Дуссере, стал обязательным пунктом ее ежегодного календаря. Ссора с Махешем Капуром заметно ударит по ее кошельку. Ничуть не меньше печалил Саиду-бай тот факт, что ее юный друг не в ладах с отцом.

– И куда ты поедешь? – спросила она.

– Никуда, конечно! – воскликнул Ман. – Мой отец слишком много о себе возомнил. Думает, раз ему по силам лишить земель миллион заминдаров, то можно и сыном помыкать! Не на того напал. Я останусь в Брахмпуре, у друзей. – Вдруг ему пришла в голову отличная мысль. – А может быть, у тебя?

– Тоба, тоба! – вскричала Саида-бай, потрясенно зажимая уши ладонями.

– Почему я должен с тобой расставаться? Почему должен покидать город, в котором ты живешь? – Он потянулся к ней и заключил ее в объятья. – К тому же твоя кухарка готовит такие восхитительные шами-кебабы![258] – добавил он.

Его любовный пыл, вероятно, порадовал бы Саиду-бай, не будь она так глубоко погружена в свои мысли.

– Знаю! – наконец сказала она, вырываясь из объятий Мана. – Я знаю, как мы поступим.

– Ммм, – промычал Ман, вновь привлекая ее к себе.

– Сядь спокойно и послушай, Даг-сахиб, – кокетливым тоном заговорила Саида-бай. – Ты ведь хочешь всегда быть рядом со мной, верно?

– Да-да, конечно!

– А почему?

– Почему? – недоуменно переспросил Ман.

– Да, почему? – стояла на своем Саида-бай.

– Потому что люблю тебя!

– А что есть любовь, эта злонравная бестия, из-за которой даже лучшие друзья могут стать врагами?

Ману совсем не хотелось предаваться абстрактному философствованию. Внезапно его посетила ужасная мысль.

– Так ты тоже хочешь, чтобы я уехал?

Саида-бай помолчала и накинула на голову сари, слегка сползшее ей на плечи. Подведенные сурьмой глаза, казалось, смотрели Ману прямо в душу.

– Даг-сахиб, Даг-сахиб!.. – с укоризной проговорила она.

Ман тотчас раскаялся в своих словах и понурил голову.

– Я просто испугался, что ты решила проверить нашу любовь разлукой, – сказал он.

– Это причинило бы мне не меньше боли, чем тебе, – печально произнесла она. – Нет, я думаю о другом.

Саида-бай помолчала, а затем сыграла несколько нот на фисгармонии и сказала:

– Твой учитель урду Рашид скоро уезжает на месяц домой, в деревню. Даже не знаю, где мне взять учителя урду для тебя и Тасним на время его отсутствия. Но я искренне считаю: если ты в самом деле хочешь меня понимать, понимать мое искусство и разделять мою страсть, ты должен выучить мой язык – тот язык, на котором я читаю стихи, пою и даже думаю.

– Да, да, – завороженно прошептал Ман.

– Значит, тебе следует уехать вместе с Рашидом к нему в деревню – всего лишь на месяцок.

– Что?! – вскричал Ман, будто ему опять плеснули водой в лицо.

Саида-бай была так глубоко опечалена собственным предложением – ах, увы, это очевидное и единственно верное решение проблемы, пробормотала она, скорбно прикусив нижнюю губу, но как же больно с тобой расставаться, и т. д. – что через несколько минут Ману пришлось ее утешать, а не наоборот. В самом деле, это единственный выход, заверил он Саиду-бай. Даже если в деревне ему негде будет жить, он ляжет и под открытым небом, зато через месяц непременно научится говорить – думать – писать – на языке ее души, а еще он будет присылать ей письма на ангельском урду. Даже отец сможет им гордиться!

– Да, теперь я вижу, что другого выхода в самом деле нет, – позволила себя уговорить Саида-бай.

Присутствовавший при разговоре попугай обратил на Мана циничный и коварный взгляд. Тот нахмурился.

– А когда Рашид уезжает?

– Завтра.

Ман побелел.

– Выходит, нам с тобой осталась одна ночь! – вскричал он. Сердце его ушло в пятки, от напускной храбрости не осталось и следа. – Нет… Я не поеду… Я не выдержу разлуки!

– Даг-сахиб, если ты не можешь хранить верность собственным убеждениям, как я могу считать, что ты верен мне?

– Тогда хотя бы позволь мне провести с тобой этот вечер. Ведь мы больше не увидимся… целый месяц!

Месяц?! От этого слова внутри у него все взбунтовалось. Нет, это невыносимо!

– Сегодня вечером не получится, – ответила Саида-бай деловым тоном, вспомнив о своих планах.

– Тогда я не поеду! – воскликнул Ман. – Я не могу! Как я могу?! И мы еще не спросили разрешения у Рашида.

– Рашид будет глубоко почтен твоим визитом. Он уважает Махеша Капура – как умелого лесоруба, разумеется, – и, конечно, уважает тебя как каллиграфа.

– Мы должны сегодня увидеться, – не унимался Ман. – Должны! При чем тут лесорубы, не пойму? – Он нахмурился.

Саида-бай вздохнула:

– Как ты знаешь, рубить баньян очень трудно, особенно такой, который ушел корнями глубоко в землю нашего края. Но я слышу, как нетерпеливый топор твоего отца разделывается с последними стволами. Скоро баньян выкорчуют. Змеи с шипением начнут выползать из-под его корней, термитов сожгут вместе с трухлявой древесиной. Но как быть птицам и обезьянкам, что пели и верещали в его ветвях? Ответь мне, Даг-сахиб. Таково наше нынешнее положение. – Заметив, что Ман совсем поник, она добавила со вздохом: – Приходи сегодня в час ночи. Я велю привратнику принять шахиншаха со всеми почестями.

Ман почувствовал, что она над ним потешается. Но мысль о встрече с любимой мгновенно подняла ему настроение, пусть та и хотела таким образом лишь подсластить горькую пилюлю.

– Конечно, я ничего не могу обещать. Если привратник скажет, что я сплю, не вздумай скандалить и будить соседей.

Тут уж вздохнул Ман:

Как плакать Миру ночью, леди,когда с утра вставать соседям?

Впрочем, все сложилось как нельзя лучше. Абдур Рашид согласился взять Мана с собой и давать ему уроки урду. Махеш Капур, опасавшийся, что сын останется в Брахмпуре вопреки его воле, даже обрадовался, что тот не едет в Варанаси, ибо ему было известно то, чего не знал Ман: дела магазина тканей в отсутствие владельца идут просто прекрасно. Госпожа Капур, хоть и скучала по сыну, радовалась, что тот окажется под присмотром строгого и непьющего учителя и наконец уедет подальше от «этой». Ман получил свой утешительный приз в виде последней ночи любви с Саидой-бай. А Саида-бай, когда настало утро, облегченно (хотя и не без доли печали) выдохнула.

Несколько часов спустя угрюмый Ман, сокрушаясь, что отец и возлюбленная так ловко его сплавили, встретился с Рашидом. Тот мечтал лишь об одном: поскорее выбраться из людного и шумного Брахмпура на свежий воздух. Вместе они сели на поезд, который мучительно медленно, с частыми остановками повез их в сторону Рудхии и родной деревни Рашида.

6.25

До отъезда Рашида Тасним даже не отдавала себе отчета, насколько ей нравятся уроки арабского. Все остальные ее занятия были связаны с ведением хозяйства и не открывали окон в большой мир. А серьезный молодой учитель, который придавал большое значение грамматике и отказывался мириться со склонностью Тасним сбегать от любых трудностей, сумел показать, что ее талантам можно найти и другое, неожиданное применение. Она восхищалась и самим учителем, ведь он прокладывал себе путь в этом мире самостоятельно, без какой-либо поддержки семьи. И когда он отказался идти к ее сестре, потому что они разбирали отрывок из Корана, Тасним прониклась еще большим уважением к его твердым принципам.

Впрочем, восхищалась она молча. Рашид не позволял себе ни намека на флирт: он был ее учителем, и только. Ни разу его рука, переворачивая страницу, не коснулась невзначай ее руки. Тот факт, что этого так и не произошло за несколько недель ее учебы, говорил о его сознательном и методичном избегании подобных оплошностей, ведь иначе они должны были хоть раз, пусть ненароком, прикоснуться друг к другу.

Теперь он покидал Брахмпур на целый месяц, и Тасним обнаружила, что ей грустно – куда грустней, чем могло бы быть: подумаешь, пропустит несколько уроков арабского! Исхак Хан, почувствовав ее печаль – и сообразив, в чем может быть причина, – попытался ее подбодрить:

– Слушайте, Тасним…

– Да, Исхак-бхай? – с легкой прохладцей в голосе отозвалась Тасним.

– Ну что ты все «бхай» да «бхай»?.. – сказал Исхак.

Она промолчала.

– Ладно, зовите меня братом, раз вам так хочется, – только перестаньте хандрить, пожалуйста.

– Не могу. Мне грустно, и все тут.

– Бедняжка Тасним! Да он же вернется, – сказал Исхак, стараясь не выдать своей досады.

– Я думаю не о нем! – выпалила Тасним. – Я расстраиваюсь, что мне теперь нечем заняться, кроме как читать глупые книжки да крошить овощи. Ничему полезному не научусь…

– Вы попробуйте не учиться, а учить, – предложил Исхак жизнерадостно.

– Учить?

– Научите Мийю Миттху говорить, например. Первые месяцы жизни попугая – самые важные в этом деле.

Тасним немного повеселела, но потом сказала:

– Апа присвоила моего попугая. Клетка всегда стоит в ее комнате и очень редко – в моей. – Она вздохнула. – Похоже, – добавила она едва слышно, – все, что было мое, рано или поздно становится ее.

– Давайте я его принесу! – галантно предложил Исхак.

– Ой, не надо! У вас руки болят…

– Да бросьте! Не такой уж я и калека.

– Я видела, как вы морщитесь на репетициях, – вам же наверняка очень больно!

– Ну и что с того? – пожал плечами Исхак Хан. – Я все равно должен играть и репетировать.

– Почему вы не покажетесь врачу?

– Да все само пройдет.

– Вреда не будет, если врач посмотрит.

– Ладно, – с улыбкой ответил Исхак. – Раз вы так просите, я схожу.

В последнее время Исхак, аккомпанируя Саиде-бай, с трудом сдерживал крик. Боль в запястьях усиливалась. Странно, что болели обе руки, ведь они выполняли совершенно разные функции и движения: одна работала смычком, а другая зажимала струны.

Все это очень его тревожило, ведь он был единственным кормильцем в семье и содержал младших братьев. Что же до перевода зятя в Брахмпур, то Исхак Хан боялся встречаться с директором радиостанции – тот наверняка слышал о скандале в столовой и вряд ли был хорошего мнения об Исхаке, особенно если устад лично поведал ему эту историю и выразил свое недовольство.

Исхак Хан вспомнил слова отца: «Играй по меньшей мере четыре часа в день. Конторские служащие целыми днями бумагу марают, а ты и столько не хочешь играть – так-то ты уважаешь свое искусство?» Порой отец брал его за левую руку – прямо посреди разговора – и принимался ее разглядывать. Если по бороздкам на ногтях было видно, что он недавно играл, отец говорил: «Молодец». В противном случае он просто возвращался к разговору – с явственным и нескрываемым разочарованием. В последнее время из-за невыносимой боли в сухожилиях Исхаку Хану удавалось играть лишь по часу в день, от силы по два. Как только боль немного отпускала, он увеличивал это время.

Порой он не мог думать ни о чем, кроме боли. Любое действие – поднять клетку, размешать сахар в чае, открыть дверь – давалось ему с трудом и напоминало о недуге. Обратиться за помощью было не к кому. Если он расскажет Саиде-бай, как тяжело ему играть, та, конечно, подыщет себе нового сарангиста – и будет права, верно?

– Нельзя столько работать, – ласково пожурила его Тасним. – Дайте рукам отдых и натрите их какой-нибудь целебной мазью.

– Думаете, я сам не хочу отдохнуть? Думаете, мне бы только играть и играть?..

– Хотя бы найдите хорошее лекарство, глупо пускать болезнь на самотек! – сказала Тасним.

– Вот сами ступайте и найдите, – грубо осадил ее Исхак, что было совсем на него не похоже. – Все только и делают, что сочувствуют да дают советы, а настоящей помощи ни от кого не дождешься! Идите… идите…

Он резко умолк и прикрыл глаза ладонью. Открывать их не хотелось.

Исхак представил себе напуганное и обиженное лицо Тасним, слезы в ее красивых глазах с поволокой… Боль сделала из меня жестокого сухаря, подумал он. Пора в самом деле отдохнуть и восстановить силы, даже если для этого придется рискнуть работой.

Вслух же, собравшись с духом, он сказал:

– Тасним, вы должны мне помочь. Прошу, поговорите с сестрой и скажите ей то, что я сказать не смею. – Он вздохнул. – Я поговорю с Саидой-бай позже. Другой работы мне в таком состоянии не найти. Я попрошу ее дать мне возможность подлечиться.

– Хорошо, – сказала Тасним; по голосу было ясно, что внутри у нее все опустилось, хотя виду она не подавала.

– Прошу, не принимайте мои слова близко к сердцу, – продолжал Исхак. – Я в последнее время сам не свой. Вы правы, мне нужно отдохнуть. – Он сокрушенно покачал головой.

Тасним положила ладонь ему на плечо. Он замер и не шелохнулся даже тогда, когда она убрала руку.

– Я поговорю с апой, – заверила она его. – Ну, я пошла?

– Да. Нет, побудьте еще немного.

– О чем поговорим? – спросила Тасним.

– Не хочу говорить, – ответил Исхак; через некоторое время он поднял голову и увидел слезы на ее щеках.

Он вновь потупился:

– Можно взять ваше перо?

Тасним дала ему свое деревянное перо с широким рассеченным бамбуковым кончиком, которым она писала на занятиях каллиграфией с Рашидом. Буквы, выведенные таким пером, получались по-детски крупными, а точки над буквами напоминали маленькие ромбики.

Исхак Хан на мгновение задумался, затем подтянул к себе разлинованный лист – на котором она упражнялась, – с трудом вывел несколько строк и тут же, пока чернила не высохли, без слов отдал написанное Тасним.

О руки, как нам с болью этой жить?Когда опять мне сможете служить?Лишь я пойму, что снова мы друзья,я вам клянусь, что все исправлю яи никогда приказа не отдам,чтоб был в ущерб и униженье вам.Теперь что делать? – можно или нет? —я стану лишь у вас просить совети обещаю не расстроить вас,вот только б вам простить меня сейчас…

Он молча наблюдал, как ее красивые, живые глаза бегают по странице, и с мучительным наслаждением подметил румянец, заливший ее щеки на последних строках.

6.26

Тасним вошла в спальню сестры. Та сидела у зеркала и подводила глаза кайалом[259].

Большинство людей смотрят на себя в зеркало с особым выражением лица. Одни надувают губы, другие вскидывают брови, третьи даже на себя поглядывают сверху вниз. У Саиды-бай был заготовлен целый арсенал таких выражений для рассматривания себя в зеркале, столь же богатый на эмоции, как и диапазон ее обращений к попугаю. Когда вошла Тасним, она медленно, мечтательно покачивала головой из стороны в сторону. Никто не догадался бы, что секундой ранее она обнаружила в копне своих густых черных волос один седой и теперь выискивала другие.

Среди всевозможных сосудов и пиал на ее туалетном столике стояло серебряное блюдо с паном. Саида-бай любила пан с ароматным пастообразным табаком – кимамом. Когда в зеркале возникло отражение Тасним и их глаза встретились, первым делом Саиду поразила мысль, что она, Саида, стареет и что через пять лет ей исполнится сорок. Помрачнев, она вновь повернулась к зеркалу и разглядела себя сперва в отражении одного зрачка, затем другого, потом вспомнила, кого ждет в гости этим вечером, и радостно улыбнулась.

– Что случилось, Тасним? Говори, – сказала она, жуя пан.

– Апа. – Тасним помедлила. – Я насчет Исхака…

– Опять он дразнится? – с досадой спросила Саида-бай, неверно истолковав ее замешательство. – Я с ним поговорю, вели ему прийти сюда.

– Нет-нет, апа, я вот о чем. – Тасним протянула ей листок со стихотворением Исхака.

Прочтя его, Саида-бай отложила листок и принялась играть с губной помадой, стоявшей на туалетном столике. Она никогда не пользовалась помадой, поскольку губы у нее были от природы яркие, а пан усиливал и подчеркивал их алый цвет, но помаду ей подарил один давний поклонник, который должен был навестить ее сегодня вечером и к которому она испытывала своего рода сентиментальную привязанность.

– Что думаешь, апа? – спросила Тасним. – Скажи что-нибудь.

– Написано выразительно, но неумело, – ответила Саида-бай. – А к чему это вообще? Он вроде не жаловался на руки?

– Ему очень больно играть, – сказала Тасним. – И он боится тебе говорить, потому что тогда ты его уволишь.

Саида-бай, припомнив с улыбкой, как ей удалось спровадить Мана в деревню, промолчала. Она уже хотела капнуть на запястье духи, когда в комнату ворвалась Биббо.

– Ох, ну что опять стряслось? – вопросила Саида-бай. – Убирайся, бестолковая девица, ни минуты покоя от тебя! Ты покормила попугая?

– Да, бегум-сахиба, – с вызовом ответила Биббо. – А вот чем прикажете кормить этим вечером вас и гостя? Что сказать кухарке?

Саида-бай строго заговорила с отражением Биббо в зеркале:

– Что за бестолковая девица! Так давно у меня работаешь, а до сих пор не имеешь ни малейшего представления ни об этикете, ни о приличиях.

Биббо пристыженно потупилась. Саида-бай продолжала:

– Узнай, что поспело в огороде, и через пять минут возвращайся.

Когда Биббо ушла, Саида-бай сказала Тасним:

– Так он подослал тебя со мной поговорить?

– Нет, – ответила Тасним. – Я сама пришла. Мне кажется, ему нужна помощь.

– А он точно хорошо себя ведет?

Тасним закивала.

– Что ж, пусть напишет мне пару газелей и положит их на музыку, – помолчав, распорядилась Саида-бай. – Надо же дать ему какую-то работу. Временно, конечно. – Она нанесла на запястье каплю духов. – Писать-то он еще в состоянии?

– Да! – радостно воскликнула Тасним.

– Тогда так и поступим, – заключила Саида-бай.

На самом деле она уже соображала, где бы ей найти нового исполнителя на саранги. Не может же она поддерживать Исхака бесконечно – или до какого-то момента в необозримом будущем, когда его руки одумаются и начнут работать как положено.

– Спасибо, апа! – с улыбкой сказала Тасним.

– Не благодари, – резко ответила Саида-бай. – Вечно я пытаюсь решить все беды мира. Теперь придется подыскивать временную замену Исхаку-бхаю, пока тот не сможет играть на саранги, а тебе подавай нового учителя…

– О, нет-нет! – пролепетала Тасним. – Учитель мне не нужен.

– Не нужен? – Саида обернулась и заглянула в глаза девушке. – Тебе так нравилось учить арабский!

В комнату вновь влетела Биббо. Саида бросила на нее раздраженный взгляд и закричала:

– Да, да, Биббо, в чем дело?! Я велела тебе вернуться через пять минут!

– Но я уже узнала, что поспело в огороде, – деловито сообщила служанка.

– Ладно, ладно, – смилостивилась Саида-бай. – Что там есть, кроме окры? Карела уже пошла?

– Да, бегум-сахиба, и даже одна тыква есть!

– Ладно, тогда пусть приготовят кебабы, как обычно – шами-кебабы, – и любые овощи. Ах да, еще баранину с карелой.

Тасним слегка скривилась, и ее гримаска не ушла от внимания Саиды-бай.

– Если для тебя карела слишком горькая, можешь не есть! – с досадой сказала она. – Никто не заставляет. Я столько тружусь, все делаю ради твоего блага, а ты не ценишь. Ах да, – добавила она, поворачиваясь к Биббо, – на десерт я хочу фирни[260].

– Так у нас же сахара почти нет! По карточкам совсем немного выдали, – сказала Биббо.

– Значит, купите на черном рынке, – распорядилась Саида-бай. – Очень уж Билграми-сахиб любит фирни.

На этом она выпроводила Тасним и Биббо из спальни и продолжила наводить красоту.

Вечером она ждала в гости давнего друга, врача-терапевта. Он был лет на десять старше, очень образованный и воспитанный, а главное – неженатый. Все его предложения руки и сердца она отвергала. Хотя раньше он был ее клиентом, теперь они просто дружили. Никакой страсти к нему Саида-бай не испытывала, но он всегда приходил на ее зов и поддерживал в трудную минуту. Они не виделись уже месяца три, и поэтому Саида решила пригласить его в гости. Конечно, он снова позовет ее замуж: это немного поднимет ей настроение, а ему очередной отказ не причинит большой душевной боли.

Саида-бай окинула взглядом комнату и остановилась на иллюстрации в рамке: женщина смотрит сквозь арку на таинственный сад.

Должно быть, подумала она, Даг-сахиб уже добрался до места. Она не очень-то хотела его прогонять, но прогнала. А он не очень-то хотел уезжать, но уехал. Ничего, все это к лучшему.

Впрочем, Даг-сахиб вряд ли согласился бы с этим утверждением.

6.27

Исхак Хан поджидал устада Маджида Хана неподалеку от его дома. Когда тот вышел – с небольшой пустой сеткой для овощей в руках, – он осторожно, держась на приличном расстоянии, зашагал следом. Музыкант повернул в сторону Тарбуз-ка-Базара, миновал улицу, ведущую к мечети, и вышел на открытую рыночную площадь, где стал ходить по рядам, выбирая овощи и фрукты. Он порадовался, что помидоры еще продают по доступной цене, хотя сезон их близок к концу. Кроме того, яркие плоды так украшают рынок! Жаль только, что шпинат – его любимый овощ – почти отошел. Моркови, кочанной и цветной капусты тоже больше не увидишь до следующей зимы. Та морковь, что продавалась сейчас на рынке, была дряблая, дорогая и совсем не такая душистая, как в сезон.

Подобными мыслями был занят разум маэстро, когда за спиной раздался почтительный голос:

– Адаб арз, устад-сахиб.

Устад Маджид Хан обернулся и увидел Исхака. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы забыть о приятных домашних хлопотах и вспомнить оскорбления, которые ему пришлось выслушать в столовой. Его лицо тотчас помрачнело. Он ощупал несколько помидоров и спросил у торговца цену.

– У меня к вам просьба… – опять обратился к нему Исхак Хан.

– Неужели? – с нескрываемым презрением спросил великий музыкант. Он ведь даже пытался предложить этому молодому человеку помощь в каком-то пустячном деле, после чего и состоялась их перепалка.

– Еще я хотел принести извинения.

– О, прошу, не тратьте моего времени.

– Я шел за вами от самого дома. Мне нужна ваша помощь. Я нахожусь в затруднительном положении, мне нужна работа, чтобы прокормить младших братьев, но работы нет… С того дня меня ни разу не приглашали играть на «Всеиндийское радио».

Маэстро пожал плечами.

– Умоляю вас, устад-сахиб, думайте обо мне что угодно, но пощадите мою семью! Вы ведь знали моего отца и деда. Простите, если во имя их доброй памяти я допустил ошибку…

– «Если»?

– То есть допустил, конечно. Не знаю, что на меня нашло.

– Я ничего не имею против вашей семьи. Ступайте с миром.

– Устад-сахиб, с того дня у меня совсем нет заказов, а зятю ничего не говорят о переводе из Лакхнау. Сам же я не смею подойти к директору…

– А ко мне подошли. Следили за мной аж от самого дома!

– Я лишь хотел с вами поговорить. Прошу, войдите в мое положение… Помогите, как музыкант музыканту.

Маджид Хан поморщился.