Тогда я понял, что мой друг, приближавшийся к семидесятипятилетию или уже прошедший тот рубеж – каждый год добавлял морщин ему на лоб, но лишь оттачивал интеллект и любопытство, – вероятно, потратил немалые средства на поиски, которые я только собирался начать. «Что же, – подумал я, – у него свои методы, у меня свои».

– Тогда отправлюсь в другое место, – проговорил я.

– Об Исландии думал? – поинтересовался Макинтайр, оглядывая меня с обычной проницательностью.

– Нет. Если честно, я точно не знаю, где Исландия находится.

– Это можно исправить, – пообещал он и вытащил географические карты. – Случилось так, что в минувшем году подлые, бесцеремонные британцы сочли целесообразным вторгнуться в Исландию: датчан нейтрализовали, и англичане испугались, что центр Атлантики облюбуют немецкие суда. Потом, около месяца назад, англичанам хватило наглости передать контроль над Исландией Соединенным Штатам. Я знаю пару офицеров в американской армии и думаю, что могу обеспечить вам со Скульд безопасный переезд.

Конечно же, он мог. Возможно, Макинтайр вынашивал этот план годами, предугадывая малозаметные геополитические изменения, о которых такие, как я, вообще не задумывались. И слышать новости о Хельге он желал так же сильно, как я. Мы изложили наш план Скульд, и она согласилась.

В день нашего прощания с Лонгйиром я слонялся по причалу – мечтал скорее уехать, высматривал за низкими тучами немецкие боевые самолеты. Я чуть не споткнулся о мужчину, который сидел спиной к сгнившему столбику, опустив голову.

– Извините! – попросил я.

Мужчина был явно пьян. Под глазами у него набрякли мешки, кожа на шее сморщилась и посерела. Он выглядел намного старше Макинтайра, но даже после без малого двадцатилетней разлуки я узнал в нем человека, который по возрасту был ближе мне. Сигурд, нелюдимый зверолов из Кэмп-Мортона! Года были к нему немилосердны, как, вне сомнений, и он был немилосерден к ним.

– Сигурд! – воскликнул я. – Какой приятный сюрприз встретить тебя спустя столько лет!

Он поднял голову, подчеркнуто стараясь меня не узнать.

– Уродливый швед, – наконец проговорил Сигурд. – Твой пес с тобой?

– Со мной есть пес, но не тот, о котором ты говоришь. Тот, к сожалению, умер много лет назад.

– Очень жаль, – изрек Сигурд. – Помнится, были у него какие-то положительные качества. То есть для пса положительные. – Он огляделся по сторонам с характерным для себя пессимизмом, недовольный всем, что видит. – Шпицберген катится к черту.

– Очень похоже на то.

– Нет, он и так катился к черту. Немцы ничего особо не испортят. Лонгйир становится слишком цивилизованным.

– Куда ты отправишься? – спросил я.

– Не знаю. В Антарктику? С легкой цингой я живу так давно, что, если окажусь выше или ниже семидесяти пяти градусов широты, не представляю, что буду с собой делать. Холод – единственное, что не дает моему телу рассыпаться.

Что ни шаг, то новое расставание, но человек меньше грустит, меньше терзается из-за отъезда, сопутствующей тоски, сожаления, ностальгии, когда на берегу никто не машет ему вслед. Тапио и Скульд стояли по одну сторону кормовых перил со мной, и я не подумал бросить последний взгляд ни на Рауд-фьорд, ни на свою хижину, быстро превращающуюся в один из многих геологических объектов бескрайнего пространства. Я думал лишь о следующем шаге и его полной непредсказуемости.

То же самое случилось, когда мы отчалили от Лонгйира, поскольку рядом были Макинтайр и, как казалось, все обитатели архипелага, так что суета не оставила места для спокойных размышлений. Поэтому я не думал о своем прошлом в этом городе, который так и так не имел для меня особой значимости. Взрывы мы услышали, когда заходили в Ис-фьорд, держа курс на запад. Они напоминали далекие раскаты грома – редкое, неуместное для высоких широт Арктики явление. Я попытался представить, как рушатся шахты, и мгновенно вспомнил лавину, которая обрушилась на меня, поморщился и направил мысли в другое русло.

Тем же вечером, но чуть позже, когда мы обогнули южный мыс Серкапп и Серкаппейя поплыла в туман – когда я мог в последний раз взглянуть на Шпицберген, холодный негостеприимный берег которого серой ломаной маячил в слабом свете полярной осени – я грелся на деке. На борту переполненного корабля царила общая тревога. Несколько человек смотрели вдаль с открытых палуб. Позже других на дек вышел рыбак, старые прищуренные глаза которого затуманились от слез. «Бедняга», – подумал я, но применять этот эпитет к себе не стал.

Не успел я подготовиться, как мы прибыли в Ливерпуль. Шум и суета ошеломляли. Казалось, абсолютно все моряки кричат, причем порой, что они кричат одно и то же. Пассажиров высадили с корабля – русские качали головами в мрачном недоумении, норвежцы выглядели подавленными. Мое поле зрения было ограничено, но, насколько хватал глаз, Ливерпуль просто-напросто тонул в грязи. Англию я видел впервые, и мнение о ней у меня сложилось невысокое. Мы со Скульд и бедным дикарем Сикстеном, который рычал и грыз веревку у себя на шее, безнадежно потерялись бы, если бы не Макинтайр и Тапио. Очевидно, в людном городе финн из Хельсинки ориентировался не хуже, чем на щербатом леднике. Они с Макинтайром твердой рукой вывели нас в относительно свободный уголок порта, где американские моряки бездельничали с сигаретами в зубах, дожидаясь, когда их заберут и доставят обратно на корабль. Макинтайр переговорил с ними самым серьезным голосом. Моряки ненадолго подняли головы, кивнули нам и вернулись к безделью.

– Держитесь рядом с этими людьми, – велел Макинтайр. – Их корабль идет в Рейкьявик. А теперь нам нужно расстаться. Береги себя, мой дорогой Свен. Я попросил бы тебя в оба следить за Скульд, но ей строго-настрого велено в оба следить за тобой, и в выполнении этого задания я больше доверяю ей.

– Вам нужно уйти прямо сейчас? – спросил я, в присутствии Макинтайра снова чувствуя себя юнцом, испуганным и потерянным.

– К сожалению, наш корабль отходит к острову Айла через час. Нам лучше подняться на борт.

Лишь тогда я сообразил, что понятия не имею, куда направляется Тапио. Так получалось в большинстве случаев.

– Я поживу у Чарльза несколько недель, – сообщил Тапио, словно предвидя вопрос. – Куда потом, не знаю. Вряд ли я вернусь в Финляндию. Там меня ничего не ждет. Возможно, отправлюсь в Гренландию. Я дам знать, как только где-то устроюсь. – Лицо Тапио было мрачным, его выражение – ледяным. Я понимал, что дело в эмоциях, сдерживаемых с большим трудом.

Мы все обнялись. Тапио с Макинтайром поочередно опустились на колени, чтобы напутствовать добрым советом Сикстена. Потом они ушли, растворившись в страшной толчее.

Хотелось бы сказать, что прощание с друзьями сопровождалось памятным жестом, клятвой в вечной любви. Но личный опыт подсказывает, что прощания редко получаются памятными, если только речь не о смерти. Как правило, протекает все спешно и неловко. Вечно не хватает времени сказать то, что хотелось бы. Нужно надеяться, что твои чувства известны и что тебя запомнят таким, какой ты был.

72

Исландия. Мне не очень она понравилась. Едва наш корабль пришвартовался к причалу в Рейкьявике, я понял, что Хельгу там не найду. Каким образом понял, не знаю, но понял. Просто эта страна показалась не подходящей для моей племянницы.

Бесспорно, естественная красота у Исландии имелась – яркая гриммия[31], блестящая вода, вулканическая порода всех возможных оттенков, от черного до пестроты риолита. При этом местность была суровая, фактически непроходимая из-за лавовых полей и вздувшихся рек, не ограниченных полосами растительности. Снег в достаточном для передвижения количестве выпадал редко. Казалось, Исландия застряла в состоянии чистилища между заморозками и оттепелью. Я представить себе не мог, что существует местность, дороги в которой менее торные, чем на Шпицбергене, но вот мы в нее попали.

Исландцы оказались мрачными и злопамятными. Их глубоко обидело, когда британцы вторглись к ним, считая себя друзьями и родственниками всех просвещенных людей. Недовольство усилилось, когда управление страной передали американцам. Думаю, они чувствовали себя приемными детьми, которых не удостоили доверия. Та обида терзала их на каждом шагу, к тому же исландцы еще не оправились от десятилетней экономической депрессии – их экспорт почти полностью зависел от рыболовства, а это, как известно, отрасль нестабильная – и чуть ли не целого века очень плохой погоды. А еще американцы были очень грубыми и беспардонными.

Мы со Скульд покинули Рейкьявик при первой же возможности. Городскую жизнь Скульд могла вытерпеть не больше, чем я, а возможно, даже меньше. Мы воспользовались связями Макинтайра и переехали в коттедж на окраине Вик Мюрдаль, самого южного поселения острова. Мы вместе начали работать в доках. Докеры смотрели на нас искоса: оба не исландцы, я почти старик, Скульд – юная девушка. В лучшие времена ни одна из этих характеристик не стала бы приемлемой квалификацией, но умелые работники были в дефиците, тем более так далеко от военно-морской базы, поэтому нас на работу взяли. Я носил одежду из шкур, потому что привык к ней и другой не имел. Скульд прятала волосы под шапку из лисьего меха, а одевалась, как всегда, несколько андрогинно – в брюки из тюленьей шкуры и в тяжелую брезентовою куртку. За работой мы курили – Скульд украла трубку из кукурузного початка из заднего кармана американского военнослужащего – и это окончательно настроило против нее в основном апатичных исландцев. Женщина-докер – одно, женщина с трубкой в зубах – другое. Поднялся ропот, который дал мужчинам повод для издевательства, но продолжалось оно недолго, разбившись о безразличие Скульд к мнению окружающих и ее беспримерной сноровке в выполнении любого поставленного задания.

Когда бригадиру хватило дерзости спросить, как она стала неженственной и откуда у нее такая мерзкая привычка, Скульд посмотрела на трубку, словно видя ее в первый раз, и коротко, невесело хохотнула. Прозвучало это настолько похоже на Тапио, что мне пришлось присматриваться и удостоверяться, что финн, по своему обыкновению, не вырос из-под земли.

– Такими темпами вы есть и пить только мужчинам позволите, – заявила Скульд на грубом, но абсолютно внятном исландском, которым овладела за считаные месяцы.

После этого бестактные вопросы бригадир не задавал. Скульд быстро превратилась в одного из самых уважаемых докеров Вика. К ней обращались, когда работа требовала сноровки, или расчетливости, или обоих качеств. Не исключено, что меня на работе держали только из любезности к Скульд.

А вот бедняга Сикстен к Исландии так и не приспособился. До сих пор не понимаю, как он выдержал долгие переезды на кораблях, тесное соседство с многочисленными людьми и собаками, но старик явно обладал волей к жизни. Третье путешествие – из Ливерпуля в Рейкьявик – получилось самым сложным. Изначально Сикстена вместе с другими собаками разместили в клетках под палубой. Но Сикстен быстро научился открывать свою клетку и бродить, где вздумается, терзать измученных неволей псов, поедая их еду, рыскать мимо их клеток, щетинясь и скалясь. Американцы пробовали закреплять дверцу его клетки веревкой, но Сикстен дожидался их ухода и веревку разгрызал. Помешать морякам вышвырнуть его за борт я никак не мог. К счастью для нас обоих. Сикстен снискал расположение нескольких американцев с ферм. О норове пастушьих собак – остром уме и вздорности – они знали не понаслышке. Сикстен напоминал им о доме, и они взяли его под опеку. Держать собак в крошечных каютах для гражданских и в спальных отсеках для военных запрещалось, поэтому Сикстена (к его великой радости) прятали в камбузе. Шеф-коком у нас был парень из Монтаны по имени капрал Уолл. Чем вздорнее вел себе Сикстен, тем больше это нравилось капралу. Уолл не позволял обижать Сикстена, и пес прибыл в Рейкьявик целым и невредимым.

Но Исландия его доконала. Промышленное рыболовство я понимал всегда, а пастушество – нет. К сожалению, внутренние районы Исландии подходят лишь для жвачных животных с резвыми ногами, некрупным телом, огромным аппетитом и крошечным самоуважением. Овцы здесь паслись повсеместно. Порода и азарт, чтобы их охранять, у Сикстена имелись, а нужной подготовки не имелось вовсе, поэтому естественная тяга переросла в угрозу. Месяца через четыре после нашего прибытия в Вик Сикстена застрелили. Его труп я так и не увидел. Жена фермера сжалилась, разыскала меня и лично сообщила новость: в Вике знали, кто хозяин старого полудикого пса, который периодически вырывался, убегал, не обращая внимания на границы участков и разумные слова команды, и гонялся за овцами. Сикстен погиб так же, как жил, – слепо повинуясь своему внутреннему компасу, стрелки которого то показывали верное направление, то бешено вращались, словно прямо на магнитном полюсе.

Мрак сгустился пуще прежнего. Я хотел уехать, но прорвать блокаду не мог. Макинтайр, узнавший наш новый адрес чуть ли не раньше, чем мы сами, писал часто. Вестей от Тапио он не получал, но заверил нас, что даже катастрофического международного кровопролития и возможного краха просвещенной цивилизации не хватит, чтобы нанести серьезный ущерб нашему финскому другу. Скульд написала из Вика Ольге, и вскоре их послания залетали туда-сюда самым настоящим шквалом. Благодаря печально известному нейтралитету Швеции, так давно раздражавшему Тапио, Ольга и Вилмер были в относительной безопасности. Ольга написала, что наша сестра Фрея умерла, но не от военных ран, а от пневмонии. Если честно, я почти забыл о ее существовании. Эта весть накрыла меня молниеносной волной.

Макинтайр сказал, что войну надо перетерпеть, и ровно этим мы занимались. В Исландии мы прожили почти четыре года. Примечательного произошло мало – я провел время в сгущающемся сумраке, разбавленном одним инцидентом. Когда Скульд отправилась в Рейкьявик купить что-то для рыболовов Вика, американский военный сделал ей предложение. Получив категорический отказ, американец попытался удержать ее силой, и Скульд ножом-кейпером вспорола ему ладонь до большого пальца.

В 1945 году, когда война наконец закончилась, Макинтайр начал присылать новости со Шпицбергена, поочередно обнадеживающие и скорбные. Очевидно, после нашей эвакуации архипелаг оккупировали немцы. В 1942 году норвежцы попытались освободить Шпицберген и даже под атакой немецких самолетов сумели занять Баренцбург. В 1943 году Германия ответила операцией «Цитронелла», в ходе которой девять немецких эсминцев и два линкора вошли в Ис-фьорд и фактически уничтожили Лонгйир, Баренцбург и Грумант. Пирамида находилась слишком далеко и их внимания избежала. В нескольких местах немцы установили метеостанции, в том числе одну в Рейнсдирфлии.

Нацисты на наших охотничьих угодьях. Тапио это очень не понравилось бы. Я попытался представить, как они укрываются в одной из моих хижин, – захотелось лишь дотла спалить любое место, настолько пропитанное ненавистью, и построить из плавника новое.

Хорошей новостью было то, что люди возвращались. Началось восстановление шахт и поселений. Макинтайр подумывал вернуться и проверить, осталось ли от его лачуги хоть что-то. Он спрашивал, не хотим ли мы к нему присоединиться. Скульд, разумеется, была двумя руками за. Ей не терпелось вернуть себе наши угодья и заново отстроить хижину. Ей не терпелось снова жить жизнью, которая ее сформировала.

Думаю, сильным ударом для нас обоих стал момент, когда я сообщил Скульд о своих планах. Возвращения на Шпицберген в них не было.

– Мне кажется, Хельга могла отправиться в Нормандию, – сказал я ей. – Я подумываю поехать туда. – Среди многих мест, колонизированных и перекроенных нашими вспыльчивыми предками, север Франции казался вполне приличным местом для начала поисков. В ту пору я понятия не имел о центральной роли Нормандии в той войне.

– Папа, но это же вздор! Ты слишком стар, чтобы устраивать глупую миссию по поиску мамы.

– А чтобы охотиться и ставить ловушки на замерзшей пустоши, не слишком стар?

– Для такого человек слишком стар быть не может, – парировала Скульд. – К тому же Европу ты возненавидишь.

– Откуда ты знаешь? Ниже «линии льдов» я уже спустился. Позволь мне по крайней мере получить выгоду от жизни в южных широтах.

– Но я не могу вернуться на Шпицберген без тебя. Да и не хочу.

– Тебе девятнадцать лет. Ты взрослая женщина. Ну или почти. А еще ты куда сильнее и намного толковее, чем был я в тридцать два года.

– Это я знаю, – отозвалась Скульд с характерной для себя прямотой. – Просто я стану очень скучать по тебе. Брюснесет будет совсем не тем без тебя, папа. И Шпицберген будет не тем.

– Наверное, Шпицберген будет тем же самым, даже если отколет всех людей до последнего и бросит их в бурное море. В любом случае я должен найти твою мать. Я должен продолжить поиски.

Скульд задумчиво стиснула свою трубку. Несколькими месяцами раньше ее крепкая кукурузная трубка прогорела, и Скульд починила ее мерзкой корабельной смолой. Теперь при нагревании она источала гадкий аромат, и это очень меня беспокоило. Я полез в карман, достал свою трубку и положил ей на ладонь.

– Твой шаратан? Подарок дяди Ильи? Нет, пап, я не смогла бы его взять.

– Разве я не направляюсь в край праздных ремесленников? – спросил я. – Народ, способный производить такой коньяк и сыр, вряд ли безнадежно никчемный в том, что касается выпуска трубок.

Мы вместе стояли в порту Рейкьявика. Путь Скульд лежал сперва в Осло, потом в Тромсё, а оттуда к развалинам Лонгйир-сити. С собой она везла длинное письмо, которое я написал Макинтайру, и письмо для Тапио, на случай если она выяснит его местонахождение. Мой корабль держал путь к истерзанному северному побережью Франции. Я поклялся написать, как только остановка будет дольше, чем для приема пищи, и Скульд дала мне то же обещание. Передо мной стояла дочь, которую вырастил я и которая вырастила сама себя. Я подумал, что, если не уйду от нее с минуты на минуту, у меня сердце остановится. Глаза у нее были такими ясными. Гордость и боль наполняли мне грудь до краев, но не бурлили, подобно воде и топливу. Которая жидкость поднялась наверх, я определить не мог.

Я взял Скульд за руку и вгляделся в ее ладонь, жесткую и мозолистую, как у любого докера. Скульд держала отпечатанный на машинке билет, на котором по-английски было написано «Норвегия», а ниже стояло имя, которое она назвала при оформлении билета: Скульд Свальбардсдоттир.

Эпилог

Дьепп, Франция, 1946 год

Кажется, я наконец напал на ее след. Французский у меня позорный, но за последний год в Нормандии побывало достаточно англичан, чтобы меня понимали более-менее сносно. Похоже, молодую женщину с внешностью и поведением Хельги видел и привечал кое-кто из местных рыбаков и селян. Вот только чувство времени у всех сбито. По ощущению, война потрясла нацию в целом. Люди бродят оторопелые, с невидящими глазами. Куда ни глянь, меня окружают следы сильнейшего уродливого хаоса. Обломки и развалины, оставленные беспощадным ураганом.

Сидя за письменным столом в своем маленьком домике – едва ли он больше Рауд-фьорд-хитты – я вижу разрушенный порт Дьеппа, оккупированного немцами и атакованного Антантой в 1942 году. Наверное, нужно добраться до Антарктиды, чтобы найти город, который не разрушили ни те, ни другие. Но за белыми, как мел, скалами – океан, своенравные колыхания которого напоминают, что есть силы, неподвластные времени и старше руин.

В Дьеппе жизнь течет так мирно, что я практически сожалею, что должен взять себя в руки и возобновить поиски. В Исландии я потратил мало, а до этого на Шпицбергене – вообще ничего, поэтому обеспечен достаточно, чтобы какое-то время жить в комфортной экономии. Мне нравится наблюдать за дикими животными без необходимости в них стрелять. А еще, пожив среди британцев и скандинавов, я считаю местных жителей пугающе добрыми. Обычная реакция на мое лицо – любопытство, растерянность, отвращение – встречается редко. Одно из преимуществ этой жестокой войны – то, что она бурей всколыхнула парней и расшвыряла по земному шару, обезобразив многих, примерно как меня.

Кальвадос великолепен. Буквально неделю назад я сидел на валуне у дороги, пока пятнистые нормандские коровы опустошали чей-то фруктовый сад, подобно огромным крапчатым рыбинам высасывая падалицу и гнилые плоды. Солнце грело шрамы у меня на лице – казалось, кожа восстанавливается. Умиротворение было настолько полным, что сердце замерло, и я заснул.

Не могу не спросить себя, для чего я продолжаю поиски. Я, может, и дурак, но дурак пока не старый. Хорошо понимаю, что шансов найти Хельгу меньше, чем воды в пустыне. Еще меньше шансов найти ее живой. И уж меньше всего шансов найти ее живой и желающей, чтобы ее нашли. Но я ведом желанием рассказать Хельге, какой выросла Скульд. Хочу доказать ей, что она доверилась мне не напрасно. Что на земле еще есть силы, превосходящие боль и отчаяние. Это знание далось мне нелегко.

И мне очень хочется показать Хельге эти мемуары. В конце концов, много лет назад именно она подвигла меня на писательство. Тогда я воспротивился, заявив, что последнее, что хочется человеку, беспомощно бьющемуся о границы одиночества, это продлить его, копаясь в себе. «Это как соль на открытую рану, – сказал я ей тогда. – Заново пережить свою жизнь на страницах мемуаров кажется жестокостью по отношению к себе и к любому несчастному, который их прочтет. Да и кому захочется их читать?»

«Если ничего не напишешь, дорогие тебе люди запомнят лишь костяк твоего жизненного опыта. Твой разум умрет вместе с тобой. Если тебе нужно писать для кого-то конкретно, пиши для Скульд. Пиши для меня».

Поэтому мемуары я допишу, и, если сумею разыскать Хельгу, мне будет что ей оставить, при условии, что она захочет, чтобы ей их оставили. Но, думаю, если бы мне удалось найти Хельгу в Нормандии – на следующей неделе на несколько дней собираюсь в Фекан, чтобы посмотреть и поспрашивать, – я убедил бы ее немного пожить со мной здесь, в Дьеппе. Вместе мы отдышались бы, не занимаясь ничем серьезным. А если бы восстановились физически или соскучились, или и то, и другое, мы могли бы отправиться на восток, в Советский Союз. Название Людмилиной деревни я помню наизусть, словно священную молитву. Возможно, мы нашли бы там и ее, и добряка Мишу, и вчетвером двинулись бы дальше, к дальним границам Азии, и потом выяснили бы, где находится Илья. Мы подкупили бы унылого чиновника, тоскующего на своем посту вдали от цивилизации, и освободили бы нашего друга. В шестьдесят два можно лелеять такие мечты. Я повидал достаточно, чтобы знать: ничего не гарантировано, но все возможно.

Мари разносит почту. Порой она заходит ко мне, даже если почты нет. Почты нет в большинстве случаев. Мы садимся за стол, я наливаю чай, и мы болтаем о том о сем на ломаном английском. Мари с мужем беспокоятся, что я недоедаю, поэтому приносят мне хлеб, твердые колбасы, головки сыра. Я настаиваю, чтобы Мари ела гостинцы со мной, и она соглашается.

Как правило, за Мари идет бездомный пес. За запахом колбасы он следует так же безошибочно, как крачка летит с севера на юг. Пес весь коричневый, от кончика носа до кончика хвоста – дальние предки были овчарками – глаза спокойные, нрав малообщительный, настороженный. Последние несколько дней пес изменил своей привычке – отведав колбасы, уходить не желает. На кухне у печи я соорудил ему лежанку из полотенец, на ночь оставил входную дверь приоткрытой, а наутро обнаружил его там, абсолютно расслабленным. Я назвал его Ролло[32].

Сегодня с небольшой помпой Мари вручила мне письмо.

– Вот наконец что-то для вас, месье Свен, – объявила Мари. – Может, это вести, которых вы ждали.

Твердый небрежный почерк я узнал мгновенно, как и характерное пятно крови лысуна.



Рауд-фьорд-хитта, май 1946 года

Дорогой папа!

Пишу сообщить, что вернулась на наши охотничьи угодья в Рауд-фьорде. Но сначала в Осло меня замучили угрызения совести, и я сделала крюк по Балтийскому морю, чтобы навестить Ольгу в Стокгольме. Рада сообщить, что эта дама – почти того же возраста, что ты – замечательно бодра. На бесконечных прогулках по грязному городу, которые она мне устраивала, мы чуть ли не бегали. Папа, она меня даже в книжный водила! Шнапс она начинает пить еще за ланчем и регулярно наливает себе до самого отхода ко сну. На укоры дяди Вилмера Ольга отвечает, что уже слишком стара, чтобы беспокоиться об умеренности, и все, что делает жизнь терпимее, нужно поощрять. Она надеется, что ты, если не растерял здравый смысл, занимаешься тем же. О тебе Ольга отзывается с большой теплотой и очень рада тому, что ты наконец взялся за мемуары. Она, мол, всегда знала, что в один прекрасный день твой ум оценят по достоинству.

Что касается Рауд-фьорд-хитты, ремонт ей нужен лишь мелкий, ничего серьезного. Ты обрадуешься, узнав, что немцы в ней не побывали. Зато, судя по всему, побывало по крайней мере несколько лис. Лучше уж лисы, чем нацисты! Ни за что не угадаешь, кто появился откуда ни возьмись, не успела я приехать, – дядя Тапио! Еще до наступления зимы он занял домики в Бискайяхукене. Он хотел заранее получить мое разрешение – абсурд, да? – но говорит, что ждал нас слишком долго и потерял терпение. Где он находился до этого, определить, как всегда, сложно. Без дела дядя Тапио явно не сидел. Сейчас он в бешеном темпе строит каяки и продает их по всему побережью. Говорит, что и меня научит. Еще он говорит, что опасался, что без его присмотра я обленюсь и разнежусь, но на деле он никогда меня не ругает. Думаю, ему одиноко. Думаю, он скучает по тебе. Здорово наблюдать, как старик перескакивает через расселины с таким видом, будто если не остановится, года его не догонят. Знаю, что однажды дядя Тапио умрет среди пустоши, и знаю, что именно такого конца он желает.

На этом письмо заканчиваю, потому что меня ждет много дел. Ответь поскорее – расскажи, как твои дела, есть ли успехи в поисках мамы. Чарльз сказал лишь, что ты арендовал домик в Нормандии и что, по его мнению, ты становишься малоподвижным. Я буду топить печь в Рауд-фьорд-хитте, на случай если ты захочешь вернуться. Надеюсь, ты захочешь.

До тех пор, или пока судьба не решит иначе,

остаюсь твоей любящей дочерью и т. д.,

Скульд

Историческая справка

Прототипом Свена-Стокгольмца является реально существовавший охотник с архипелага Шпицберген, о котором практически ничего не известно. (Фамилию Свена я изменил, на случай, если у него есть живые наследники, которым может не понравиться эта выдуманная история.) Кристина Риттер несколько раз упоминает Свена в своих мемуарах, «Женщина в полярной ночи», – пожалуй, самой известной из книг, написанных о Свальбарде – хотя лично с ним знакома не была. Эта история, в свою очередь, ссылается на Кристину. По некоторым сомнительным источникам, лицо Свена было обезображено при сходе лавины во время его первой зимовки в шахтах Лонгйира, в результате чего он стал неуверенным в себе и нелюдимым. Какое-то время Свен служил стюардом в Кэмп-Мортоне, затем перебрался в Рауд-фьорд. Там в 1920-х годах он построил хижину, которая сохранилась до наших дней, и прожил в ней остаток жизни в полном одиночестве. Предположительно.

От автора

Выражаю благодарность следующим людям:

Мой жене-читателю-менеджеру-промоутеру-фанату, Эйлис О’Херлихи.

Моим родителям, Тине и Мэтту Миллерам.

Моему редактору, Бену Джорджу, человеку беспримерной мудрости и проницательности.

Моему агенту, Эсмонду Хармзуорту, невероятно мудрому и заботливому; Энн Коллетт, направившей меня к нему.

Филу Кондону, Брайсу Эндрюсу, Коллин Шартье, Гэрону Тейлору-Тайри, Кейт Маклин, Нику Цигельбауму, Мэрайе Реймонд, Джексону Эвансу и Неду Мэтурину О’Херлихи за то, что читали рукопись и разводили огонь; Патрику О’Брайану, Берил Бейнбридж и Франсу Бенгстону за вдохновение.

Лало, старому призраку, который живет в этой книге.

Об авторе

Натаниэль Йен Миллер получил степень магистра искусств по творческому письму и степень магистра наук по экологическим исследованиям в Университете Монтаны. Он пишет статьи для литературного журнала «Ежеквартальный обзор Вирджинии», а также для газет Монтаны, Нью-Мексико, Висконсина и Колорадо, за что получил множество наград информагентства Ассошиэйтед Пресс. Миллер вместе со своей семьей живет на ферме в центральной части штата Вермонт.