Критики отозвались о моей последней пьесе так, словно это был пожирающий человеческую плоть вирус.


Во втором акте мы знакомимся с Андресом Вурмом, блестящим хирургом, и его женой Вендеттой, которая крутит роман с лесничим Вассервогелем. Доктор Вурм не понимает, зачем им нужен егерь, поскольку их семья живет в квартире на Парк-авеню. Доктор научился уживаться с грешками своей жены, но только потому, что он не знает, что означает слово «грешки», ведь она убедила его в том, что это название блюда мексиканской кухни. Он отыскал романтическое убежище в лице Ингрид Штик-Флейш, баронессы, происходящей из некогда знатного рода немецких промышленников, чьи заводы по производству вертолетов после войны были переоборудованы в фабрики, на которых стали шить кепки с пропеллерами. Она и ее брат Рудольф должны унаследовать семейное состояние после смерти отца, но старик уже тридцать шесть лет находится в коме. Они отключали аппараты жизнеобеспечения уже много раз, но отец опять включал все обратно. Вурм хотел бы сбежать с Ингрид, но у него не хватает духу, потому что, хотя он и обладает миллионами, все его деньги из монополии. Тем временем Готли просит руки Палестрины. Она дает согласие, но когда он узнает, что она обещала ему только свою руку, в то время как остальная часть ее тела переходит Ларри Фаллопиану, парень глотает капсулу с цианидом, которую носит с собой на протяжении двух лет, переживая, что нужно ее использовать, пока не выйдет срок годности. Готли падает, схватившись за живот, и его срочно доставляют в больницу, где кладут в отделение интенсивной апатии. Находясь на пороге смерти, он просит последний раз взглянуть на Палестрину или, если она занята, на любую из женщин, которые позировали в купальнике на обложке Sports Illustrated. Требуется операция, и доктора Вурма срочно вызывают в больницу как раз в тот момент, когда он застает свою жену и Вассеркогеля, занимающихся любовью. Он вызывает обидчика на дуэль. Обсуждаются рапиры и пистолеты, и Вурм выбирает шпагу, в то время как Вассеркогель будет стрелять.

Но неотложная медицинская помощь берет верх, и Вурм убегает.

В больнице он переодевается в операционный халат, когда медсестра, мисс Вакстрэп, врывается, задыхаясь, и сообщает ему, что он только что выиграл триста шестьдесят миллионов долларов в Лотерее Нью-Йорка, и теперь они с Вурмом могут наконец-то сбежать вместе. Я думаю, что второй роман между медсестрой Вакстрэп и доктором даст нам отличную сюжетную линию с богатым потенциалом для эмоциональных сцен, особенно если мы разлучим ее при рождении с сестрой-близнецом. Внезапно, разбогатевший, словно Крёз, Вурм звонит своему адвокату Джейсону Хейрпису и просит его вручить Вендетте бумаги о разводе, обвиняя ее в безрассудном наборе веса и утверждая, что хоть он и поклялся у алтаря быть с ней в болезни и здравии, в богатстве и в бедности, в горе и в радости, раввин ни разу не упоминал о жире. Теперь Вурм должен решить, жениться ли ему на медсестре Вакстрэп или на Ингрид Штик-Флейш. Он выбирает свою первую, потому что все три предыдущих мужа баронессы погибли в результате подозрительных несчастных случаев, а он отказывается соглашаться на такое при подписании брачного договора. В восторге от перспективы новой жизни, Вурм мчится, делая операцию, спасает Готли и преподносит медсестре Вакстрэп сюрприз в виде бриллианта стоимостью в миллион долларов размером с дверную ручку. Когда она указывает на то, что это действительно дверная ручка, он понимает, что переплатил. Обезумевший от своей новой страсти, доктор представляет жизнь в роскоши с Моной Вакстрэп. Все, что остается сделать Вурму, – это забрать свой выигрыш, арендовать частный самолет и улететь с ней на Карибский остров, где он впервые влюбился в нее издалека. Она отдыхала там со своим тогдашним мужем, французским кинорежиссером Жаном-Клодом Тупе. Красивая молодая блондинка любила нырять в воду со скал и ударилась головой. Вурм, будучи хирургом, предложил ампутацию. Эти двое завели разговор, который перерос в интрижку прямо под носом у ее мужа, но обнаружили, что под его носом недостаточно места, чтобы вытянуться, хотя это было единственным тенистым местом на острове. И теперь, два года спустя, Вурм был готов избавить себя от неверной Вендетты и взять в жены новую невесту.


Хоть он и поклялся у алтаря быть с ней в болезни и здравии, в богатстве и в бедности, в горе и в радости, раввин ни разу не упоминал о жире.


Но погодите, что же это? Вурм в полном замешательстве, потому что он не может найти лотерейный билет. Он лихорадочно обыскивает свои брюки. Куда он его положил? Внезапно он понимает. Чтобы не рисковать и не оставлять драгоценный билет в своем шкафчике в раздевалке, пока он был в операционной, он держал его зажатым в ладони, в безопасности в тугой резиновой хирургической перчатке на руке. Затем, подобно тем шести тысячам врачей ежегодно, которые оставляют следы внутри своих пациентов во время операций, он по забывчивости забыл свою перчатку внутри Готли вместе с выигрышным лотерейным билетом. Не говоря уже о его «Ролексе» и ключах от пляжного домика. Готли с подозрением проверяет свои рентгеновские снимки и видит выигрышный билет. Он предлагает разделить призовые деньги пополам, и Вурм начинает операцию. Теперь мы подошли к кульминационному моменту моральной дилеммы. Вурм понимает, что, если Готли не переживет операцию, все деньги достанутся ему. Думая об этом, он кладет бомбу замедленного действия внутрь парня и зашивает его. Укоризненный хор ругает Вурма, напоминая ему о клятве Гиппократа, которая запрещает использование взрывчатки при проведении полостных операций. Пораженный раскаянием (здесь, я думаю, совесть Вурма будет сидеть у него на плече, побуждая его прислушаться к доброте в своем сердце, хотя для этого нам нужен будет крошечный актер), доктор наконец убирает бомбу, прежде чем она успевает взорваться, и Готли выживает. И когда зрители думают, что все позади, судьба, капризный кукловод, дергающий за наши ниточки, проворачивает свой финальный трюк. Вурм узнает, что медсестра Вакстрэп неправильно прочитала номера и билет не стоит ничего. Медсестра показывает свое истинное лицо, бросает доктора, утверждая, что она всегда будет его любить, но сейчас ей нужен запрет на приближение.

Готли, находясь под чарами анестезии, наконец, видит во сне, для чего можно использовать мелочи, и в будущем с успехом продает их, зарабатывает миллионы и женится на Палестрине. Вурм, без ума влюбленный в медсестру Вакстрэп, в конце оказывается с ее сестрой-близнецом, считая это отличной альтернативой.

Конечно, есть некоторые незаконченные детали, и мне еще предстоит решить, что Готли увидел во сне, и чем являются эти мелочи. Но я думаю, что несколько недель, проведенных на Карибском острове, – как раз то, что нужно, чтобы пощекотать мое вдохновение, особенно в компании одной из тех девушек в купальнике с обложки Sports Illustrated. Если я прав, Бродвей, жди меня.



Конфуций сказал: «Дай мне передохнуть»

Эмоционально истощенный выбором между экзотическим «Муравьи взбираются на дерево» и «Столетним яйцом», когда официант нетерпеливо откашлялся, я испытал приступ паники и трусливо побежал обратно к своему старому другу, «Цыпленку генерала Цо». Почувствовав облегчение, хотя все еще учащенно дыша, я устроился поудобнее, чтобы медленно потягивать белое вино и ожидать своего верного боевого коня. Только когда классическое блюдо было подано на стол, меня захлестнула новая волна беспокойства, и я пришел к резкому осознанию, что для вкусного угощения, заказанного бесчисленное количество раз, мне действительно не хватало необходимых знаний. Я помнил, что генерал Цо был великим героем, но что насчет деталей, касающихся курицы? Был ли он фон Клаузевицем[65], но при этом неудавшимся шеф-поваром? Была ли птица тайно обучена проникать в стан врага и откладывать заминированное яйцо, чтобы взорвать гарнизон? Или, возможно, только лапы использовались каким-то седым шаманом, чтобы предсказать наиболее благоприятный день для генерала для выступления против царских войск Российской Империи? Сделав пометку в своем блокноте, чтобы тщательно изучить этот вопрос, когда в следующий раз Земля, Солнце и Луна выстроятся в линию, я проглотил свою порцию. Не могу не представить краткий обмен каллиграфически выведенными записками, которые я взял на себя смелость перевести.


[выдержка из писем]
Достопочтенный Министр Пэ,
Я возглавил славные армии Императора для защиты нации, отразил грозные орды, подавил разрушительные мятежи, принес несказанную славу его прославленному трону своими завоеваниями и полагаю, что желание моих соотечественников почтить меня не должно стать сюрпризом. И хотя я не ищу личной дани уважения, моей первой идеей по данному вопросу был скромный парад в мою честь: музыка, горящие факелы, улицы, усыпанные лепестками цветущего лотоса, и, по хлопку в ладоши, мириады соловьев начинают петь, когда я проезжаю сквозь толпу в открытой карете. Мадам Цо, не склонная к публичности, внесла более сдержанное предложение: простую статую из мрамора или лазурита, изображающую вашего покорного слугу верхом на коне, монумент, гордо расположенный в месте почитания в непосредственной близости от дворца. И хотя любого из двух вышеперечисленных сценариев было бы более чем достаточно, чтобы выразить благодарность нации за мою невероятную доблесть, я должен сказать, что был слегка ошеломлен, узнав о решении почтить мои достижения, назвав блюдо из курицы в мою честь. Сначала я подумал, что это, возможно, шутка моих подчиненных, склонных к баловству, но, когда я услышал, что меня будут включать во все меню в будущем между пельменями и свининой мушу, у меня подкосились ноги. Так вы отдаете дань уважения военному колоссу за подвиги грандиозной храбрости? За жизнь, прожитую в постоянной опасности, зачастую в меньшинстве, с нехваткой ресурсов, но в противостоянии с превосходящими силами противника? Бросить немного домашней птицы на вок и сделать вид, будто прилепить на это мое имя – это высокая честь? Как говорит мадам Цо, поговорим о безвкусице. Я заклинаю вас от имени своих почивших предков, которые никогда даже не любили курицу и всегда заказывали лобстера, пересмотреть свое решение.
Со всей скромностью, Генерал Цо



Наиславнейший Генерал,
Благодарим вас за оперативный отклик на решение старейшин относительно вашего имени напротив указанного основного блюда. Должны сообщить вам, что достопочтенный шеф Вонг, услышав ваше негодование, испытал величайшее сожаление по поводу того, что прославленный Генерал воспринял именование его наиболее ценного кулинарного творения в вашу честь как преуменьшение ваших достижений на поле боя. Шеф Вонг считает, что сочетание трав и специй, осыпающих сочные кусочки свежей грудки и бедрышек, представляет собой жемчужину восточной кухни, столь же великую в своей области, как и ваши вылазки в бою, которые, как помнится, включают в себя несоразмерное количество по большей части хаотичных отступлений. Он отмечает, что наряду с предполагаемыми подвигами храбрости и героизма военного времени, о которых, как ему кажется, мы знаем только по вашим словам, были также бесчисленные промахи. Например, тот случай, когда двенадцать тысяч ваших людей были вырезаны из-за того, что вы забыли завести будильник. Шеф также хотел бы отметить, что в те вечера, когда Император предпочитает остаться дома и расслабиться, отужинав во дворце, он часто заказывает это блюдо в ресторане навынос.
Что касается вашей статуи, вы, вероятно, знаете, что в последнее время цены на лазурит взлетели до небес. И из-за опиумного безумия Императора и планов его жены обтянуть Великую Стену бумажной тканью, казначейство испытывает небольшие затруднения. Добавьте к этому стоимость живых выступлений на пикнике евнухов, и вы увидите, что остается не так много, чтобы покрыть стоимость статуи. Тем не менее, если блюдо с курицей вас оскорбляет, шеф Вонг интересуется, не хотели бы вы, чтобы он заменил его на что-то более соответствующее вашему внешнему виду, и спрашивает, не будете ли вы против соевого творога генерала Цо?
Покорно ваш, Пэн



Почтеннейший Министр,
Пожалуйста, примите во внимание мое величайшее уважение к шефу Вонгу. И если вы помните, я был одним из немногих людей, вставших на его защиту во время печально известного скандала с отравлением, когда ему пришлось месяцами слоняться по Чунгкингу под видом польского дантиста. Я понимаю, что существуют определенные расходы, хотя злые языки во дворце говорят о том, что Император неразумно инвестировал государственные средства и оказался с шестью миллионами бракованных чесалок для спины на руках. И все же, если статуя обойдется слишком дорого, возможно, стоило бы вылепить просто бюст. Я могу пожертвовать запасной постамент, освободившийся после того, как мадам Цо разбила нашу вазу династии Сун, практикуясь в исполнении карнавальных танцев. Пожалуйста, напомните Его Превосходительству о том, что я был тем самым воином, который подавил восстание рабочих-кули[66], когда те категорически отказывались тянуть рикши с более чем одним толстым пассажиром. Я уверен, что он не в курсе обсуждаемых нами вопросов, и был бы возмущен, узнав, что его главного генерала просят прикрепить свое имя к блюду, которое продается за паршивые двенадцать йен или десять, если вы сходите в Чайна-таун.
С неудовлетворением, Цо



Славный Генерал,
Чувствительный к каждому вашему замечанию, я спросил у Императора, и он не смог вспомнить вас, даже когда я показал ему вашу фотографию. Наконец, после долгих рассказов о вас от вашего покорного министра, ему удалось смутно вспомнить зануду по имени Цо, который приставал к нему на императорском приеме и буквально заставил профинансировать ряд прачечных в Хобокене. Его Превосходительство сказал, что вы тогда выпили слишком много сливового вина, подняли шум, и вас попросили уйти. Он помнит, как вас выпроваживали с помощью большого молотка, обычно предназначенного для удара в огромный гонг. Я действительно больше не мог обсуждать с ним вопрос, связанный с блюдом из курицы, так как видел, что весь этот разговор начинал его раздражать. На вашем месте я бы отступил. Честно говоря, не хотелось бы видеть вас привязанным к столу, в то время как капли воды одна за другой падают вам на лоб – процедура, которая пришла на смену бичеванию.
Сердечно, Министр Пэн



Министр Пэн,
С сожалением сообщаю, что я потерял лицо. Само допущение того, что я, великий герой войны, в итоге разделю равные почести с дядюшкой Таем и тетушкой Юань, немыслимо. Таким они меня видят? Тай – известный шулер, возможно, самый бездарный акупунктурщик во всем Китае. Ему понадобилось пятьсот игл, чтобы вылечить потрескавшиеся губы художника По. А что касается тетушки Юань, ее вообще даже не существует. Она – концепция четырнадцати еврейских инвесторов, которым нужен был образ для их франшизы. Не могу дышать – у меня нервный срыв.
Полный недоумения, Генерал Цо



Дорогой Генерал,
Все мы во дворце искренне сожалеем, что вы не удовлетворены тем, что вас чествуют самым традиционным образом. Император, стоит признаться, утомлен бесконечным потоком ваших просительных записок, доставляемых ему лично, еще и в то время, когда он наслаждается одной из своих наложниц. Он намекнул, что, если это не прекратится, возможным решением может стать отрубание ваших рук. Тем временем у Императрицы в саду есть бассейн, где в прекрасном спокойствии плавают толстые золотые карпы. Возможно, в качестве компромисса я мог бы убедить ее назвать одну из рыб в вашу честь. Дайте мне знать, что вы думаете по этому поводу.
С уважением, Пэн



Высочайший Министр,
Совершая круиз по Китайским морям[67], чтобы впитать в себя соленый воздух и успокоить свои натянутые нервы, мы с мадам Цо по чистой случайности оказались на одной палубе с отдыхающей американской парой. По воле судьбы муж зарабатывает на жизнь тем, что печатает и продает то, что он называет афоризмами. Похоже, он практикует это ремесло в местах с поистине экзотическими названиями, таких как Гроссингерс и Конкорд. После многих лет достойной службы, в ходе которой он преподнес дар смеха голодным до юмора толпам, он описывает, как в кафе на Седьмой авеню ему оказали честь, назвав его именем бутерброд. Сэндвич, о котором он говорит, называется Hymie’s Special и состоит из двух ломтиков ржаного хлеба плюс щедрая горка бастурмы и языка. В заказ входит капустный салат, соленый огурец и банка «Доктора Пеппера». Мужчина был глубоко тронут данным жестом, на его глаза навернулись слезы, когда он впервые увидел это в меню над закусками. То, что его так отметили, принесло ему огромное удовлетворение и много радости его достопочтенной матери, поскольку она всегда думала, что он станет каким-то безымянным маленьким продавцом молочных коктейлей. Время, проведенное с этим занятным человеком, тронуло меня и открыло глаза на мое собственное раздутое эго и мелочность. Теперь я смиренно и с благодарностью принимаю то, что блюдо из птицы шефа Вонга увековечило мое имя и что оно навсегда занесено в меню китайских ресторанов по всему миру. Моя единственная просьба: я бы предпочел появиться на первой странице.
С благодарностью, Генерал Цо




Ни одно живое существо не пошевелилось

Предварительный показ нового блокбастера, снятого по комиксам, рассчитанный на то, чтобы вызвать ажиотаж среди влиятельной публики Манхэттена, спровоцировал тишину, которая может ассоциироваться с безмолвием открытого космоса. Когда пошли титры, возвещающие об исчезновении ста восьмидесяти миллионов баксов, зрители встали и зашаркали к выходу, словно рабочие, направляющиеся на свою фабрику, в «Метрополисе» Фрица Ланга[68]. В то время как различные фигуры, формирующие общественное мнение, приходили в себя на холодном воздухе Бродвея, я обнаружил, что нахожусь лицом к лицу не с кем иным, как с Нестором Гроссноузом. Жирным занудой, которого я знал по тем годам, когда мы часто посещали отличные санатории с зеленой травкой на бульваре Сансет. Гроссноуз был голливудским продюсером, который в совершенстве овладел искусством создания банкротства из самых многообещающих проектов. Став в наши золотые годы менее злобными хищниками, мы отправились в ресторан «Карнеги Дели», чтобы пожевать немного маринованного мяса и раскритиковать то, что мы сейчас увидели.

«Все это полнейший шлак, – возмущался импресарио. – Помои для пубертатных недоумков». Доставая газетную вырезку из кармана брюк, он сказал: «Зацени это. Я вырвал ее из небольшого журнальчика под названием The Week. Станет ли это нашим золотым ключиком для того, чтобы открыть Форт-Нокс?» Объект внимания Гроссноуза находился в Аппер-Дарби, штат Пенсильвания, где, по всей видимости, полиция обвинила владельца пиццерии в том, что он подкладывал мышей в рестораны конкурентов. «Мы никогда не сталкивались с подобным, – сказал инспектор полиции, – чтобы животные использовались в качестве орудия преступления».

Гроссноуз наблюдал за моей реакцией на отрывок из таблоида, улыбаясь, как человек, которому пришла хорошая карта.

– Когда я это увидел, сразу же начал работать над своей победной речью, – сказал он, глотая свою газировку.

– О чем ты говоришь? – сказал я, понимая, что его последний фильм «Каникулы для кретинов» получил всего две номинации на «Оскар», но не от киноакадемии, а от заключенных в «Белвью». Ничто, кроме удара по голове, не могло помешать ему представить мне свой новый сценарий, чему я смиренно покорился, различая вдалеке приближающийся дирижабль «Гинденбург».

– Первая сцена: Скотленд-Ярд, – начал он. – Инспектор Майлз Дабни, старый ветеран с плохим чувством юмора, повидавший все в этом мире, раскуривает свою трубку, думает о выходных и той форели, которая всегда ускользает от его рыболовного крючка. Репутация Дабни опережает его, и ему приписывают единоличное раскрытие убийств Потрошителя.

– Так, погоди, – сказал я. – Разве это не произошло лет сто назад?

– Ты думаешь о Джеке Потрошителе, – уклонился Гроссноуз. – Я говорю об Эйбе Потрошителе, портном, который подкрадывался к мужчинам в Уайтчепеле, уничтожая их габардиновые брюки.

– Понял, – сказал я. – Теперь все ясно.

– Крупный план бульдожьего лица Дабни, – закручивал Гроссноуз, – когда входит лейтенант Гаммадж, его новый подчиненный, и сообщает мрачные новости.

«Инспектор Дабни, – говорит Гаммадж, – похоже, что банда мышей только что совершила вооруженное нападение на банк Barclay’s».

– Мыши ограбили банк? – перебил я с недоумением.

– Почему нет? – сказал Гроссноуз. – Маленькие грызуны, как свойственно всем мышам, вызывают панику, и, пока женщины визжат и прыгают на стулья, они используют свои зубы и лапы, чтобы избавить кассиров от двух миллионов фунтов.

– Послушай, Нестор, – сказал я, но он оборвал меня.

– Послушай, что говорит инспектор Дабни. «Ого, Гаммадж, это прекрасно стыкуется с историей Мансфута о банде мышей, ворвавшихся в галерею Тейт и укравших бесценного Констебла.

– Я не слышал об этом, – отвечает Гаммадж. – Не могут же это быть одни и те же мыши?

– Описание совпадает, – говорит Дабни. – Крошечные белые существа, розовые уши, маленькие хвосты. Похоже, что они группой вошли в музей, взобрались на стену, проворно сняли пасторальный шедевр, вынесли его на своих спинах через парадную дверь и даже не попрощались. Мое предположение? Эта картина теперь украшает бильярдную комнату какого-то монарха, пока мы жуем свой ягодный пудинг».

– Но как? – сказал я. – Я имею в виду, помимо того, что это физически невозможно, интеллект, который требуется…

– Ага! – воскликнул Гроссноуз. – То, что я рассказал тебе, было всего лишь тизером. Музыкальная отбивка, переход к ретроспективе. Лаборатория где-то в Блэкпуле.

Здесь группа преданных своему делу ученых проводит революционные эксперименты на мышах, пытаясь найти лекарство от облысения.

– Облысение? – простонал я.

– У мышей. Это большая проблема в мире грызунов, просто об этом мало пишут. Ведущий ученый – Чонси Энтвисл, дьявольский красавец – на эту роль я могу взять Брэда Питта, ему понравилась идея, и он обещал, что будет готов, как только я обеспечу мир на Ближнем Востоке. Коллега Энтвисла, кстати говоря, – горячая блондинка, биолог по имени Эйприл Фоксглав, типажа Евы Кюри, но с отличной задницей. Она носит обтягивающий белый лабораторный халат, и когда мыши убегают, задирает подол, обнажая длинные, загорелые ноги и черные трусики, которые она получила в подарок от своих коллег в честь попадания в шорт-лист Нобелевской премии.

– Позже этой ночью, – продолжал Гроссноуз, – Уиггинс, старый уборщик-кокни[69], совершая обход, будучи навеселе от своей пинты темного, случайно нажимает на кнопку с надписью «Опасно: Радиация!».

– Которая нацелена на мышей, – вмешался я, опережая поворот.


Здесь группа преданных своему делу ученых проводит революционные эксперименты на мышах, пытаясь найти лекарство от облысения.


– Именно, – восторженно сказал Гроссноуз. – Но вот в чем дело: не все мыши попадают под ядерный взрыв, только злые и отчаявшиеся – те, которые снова и снова бегали по лабиринтам, не в состоянии найти путь к вкусной гауде. Именно эти свирепые существа поглощают сочные изотопы и становятся сверхразумными, хотя и социопатичными.

– У меня мурашки бегут, когда ты это говоришь, – сказал я, пытаясь подыграть и одновременно задаваясь вопросом, открыто ли в уборной окно, ведущее на улицу.

– Мы получаем первую подсказку, говорящую об их зловещих наклонностях, когда они поднимают метлу, используя ручку как биту, хватают Табби, очаровательную лабораторную кошку, и выбрасывают ее в окно. Ох, я забыл упомянуть, что радиация делает каждую озверевшую мышь сильнее в пятьдесят раз.

Неожиданно улицы Лондона захлестывает волна преступлений. Разбойные нападения, грабежи, финансовые пирамиды, похищение председателя хедж-фонда и его семьи, которых удерживают с целью получения выкупа.

– И все это руками крошечных белых существ с розовыми глазами и маленькими хвостами, – сказал я.

– Совершенно верно, – согласился он.

– Думаю, тут ты действительно нащупал что-то крупное, но, если ты меня извинишь, я должен бежать: опаздываю на строительство амбара с парой друзей амишей[70].

– Проблема в том, что у меня нет финала, – сказал Гроссноуз с мольбой. – И здесь входишь ты. Ты же спец по книгам. Придумай что-нибудь, и я хорошенько тебе заплачу. Конечно, задатка нет, но я все сделаю так, что в итоге ты окажешься в шоколаде. Скажем, десятая часть от процентного пункта после четырехкратной безубыточности.


Радиация делает каждую озверевшую мышь сильнее в пятьдесят раз.


– Договорились, Нестор, – сказал я, отодвигая свой стул. – Но не нужно упоминать меня в числе авторов. В конце концов, это ты сделал всю основную работу. И что касается моей части добычи, оставь ее себе. С моим переводом Кавафи[71] и продажей семян я в комфортном положении.

– Я знал, что ты не подведешь меня, – заблеял он. – Что в конце?

– В последней сцене, – придумывал я на ходу, – Энтвисл, понимая, что мыши обладают превосходящим интеллектом, использует моральные убеждения. Он сажает их вокруг себя и читает им Кьеркегора[72]. Вскоре каждый зверек совершает свой собственный «прыжок веры» и выбирает Бога. Если кратко, они из лабораторных становятся церковными мышами.

– Ты с ума сошел? – разочарованно взвыл Гроссноуз. – Это слишком интеллектуально. Ты и я знаем про Кьеркегора, но ты думаешь, простые обыватели слышали о каком-то греке, который отравил себя?

– О’кей, – сказал я. – Попробуй так. Энтвисл учит их кататься на коньках. Они становятся мастерами в этом деле и ездят по Америке с шоу под названием «Мышиное катание». В финале я вижу большой хор грызунов на коньках, стучащих в мини-тамбурины и поющих «В ожидании Роберта Э. Ли»[73].

Не знаю, купился ли Гроссноуз на мое озарение, но он все же сказал, что, если мы заменим в истории мышей на карликов, можно будет использовать тамбурины побольше. Как оказалось, в уборной все же было открытое окно, и после того, как я вывалился на Седьмую авеню, меня ждал дом, две таблетки «Эмбиента» и баю-бай. Но прежде нужно положить свежий сыр во все ловушки.



Подумай хорошенько. Это вернется к тебе

Когда дело касается магазинов здорового питания, «Закупоренная артерия» такой же надежный, как и любой другой. На прошлой неделе, внимательно изучая дорогие продукты в поисках какой-то оживляющей травы или корня, чтобы вымыть семью свободных радикалов, свившую гнездо в моем теле, я встретился лицом к лицу с бутылкой красной жидкости, притаившейся, словно крайт[74], между женьшенем и эхинацеей. Сосуд щеголял достойным Рэя Брэдбери названием «Умник». На выдернутой из своей ниши бутылке утверждалось, что она является утолителем жажды, напичканным гинко билобой и различными антиоксидантами, известными своей способностью улучшать память. «Думай быстрее, – гласила надпись на этикетке. – Где ключи от твоей машины? Подсказка в музыке из игрового телешоу. Доктора мозга в „Функции” разработали „Умника”, чтобы помочь в таких ситуациях». На этикетке буквами, хорошо различимыми для тех, у кого есть электронный микроскоп, следовало застенчивое признание того, что утверждения о чудо-аперитиве еще не были рассмотрены Управлением по контролю за продуктами и лекарственными средствами, и «товар не предназначен для диагностики, лечения, исцеления или профилактики каких-либо заболеваний». Можно ли использовать его для удаления пятен от подливки или прочистки канализации, остается загадкой. Тем не менее это упоминание эликсира для подзарядки нейронов напомнило о мыслях моего уважаемого коллеги Мюррея Сайфера, когда он готовился отправиться на ужин. Нужно не опоздать на вечеринку Вассерфиндов. Элегантная публика. Никакой рыбьей икры сегодня. Восхождение по социальной лестнице? Вице-президентство для старого Мюррея? Представьте: двадцать четыре дезинсектора работают на меня. Ошеломляюще. Как я выгляжу? Отлично. Новый галстук должен поразить их, хотя узор из множества скрипичных ключей может показаться слишком современным. Разыскивал идеальный подарок на день рождения для Мистера Вассерфинда. Поразительно, но магазин Hammacher Schlemmer[75] – единственное место в городе, где есть искусственное сердце с отсеком для рыболовных крючков. Гляньте на это: стремясь прийти вовремя, я чуть не выскочил за дверь без его подарка. Дайте-ка посмотреть, куда я его положил? Хмм. Был ли он на столе в фойе. Не здесь, в ящике. Оставил ли я его в спальне? Проверю свою прикроватную тумбочку – совершенно завалена. Лампа для чтения, будильник, бумажные салфетки, рожок для обуви, мое издание «Сутры помоста шестого патриарха» Хуэй-нэна[76]. Бардачок «Сааба»? Лучше поспешить и посмотреть. Идет дождь. Ох, братец, царапина на капоте. Проклятый раввин на своем одноколесном велосипеде. Подождите минутку, где мои ключи от машины? Могу поклясться, я оставлял их в этом кармане. Нет, всего лишь немного мелочи и корешки от билетов на версию моноспектакля Элейн Стрич[77], исполняемого только чернокожими актерами. Я проверил свой стол? Лучше пойти обратно внутрь. Что в этом верхнем ящике? Хмм. Конверты, зажимы для бумаг, заряженный револьвер на тот случай, если жилец в 2А снова начнет исполнять йодль. Хорошо, давайте вспомним. Этим утром я ездил в «Смоллбоун», чтобы отпарить свои накладные волосы, заехал домой к Стеббинсу, чтобы вернуть ортопедические супинаторы, затем на урок игры на волынке.

Эй, погоди минутку, та маленькая старлетка, с которой я сожительствовал и которая всегда принимала мелатонин, чтобы предотвратить джетлаг[78], когда мы занимались сексом, – она всегда ела что-то вроде здорового перекуса Бака Роджерса. Точно, «Черепные хлопья». Должны оживлять память. Могла ли она вообще оставить что-то в шкафу? Ах, вот – что написано на упаковке? «Не проверено Управлением по контролю за продуктами и лекарственными средствами – может вызвать сонливость у мужчин по имени Сеймур». Попробую парочку. Хмм, приятный вкус. Я люблю вкус соевого фосфатидилсерина[79]. Съесть еще несколько?


Элегантная публика. Никакой рыбьей икры сегодня.


Так, на чем я остановился? Ох, да, точно. Я оставил подарок для мистера Вассерфинда в офисе. Моя секретарша, мисс Фейсворк, встретит меня с ним на вечеринке. Ключи от машины в сером кашемировом кардигане на второй вешалке в шкафу в холле. Помню день, когда я купил этот кардиган, шестнадцать лет назад. Вторник. На мне были бежевые слаксы и оксфордская рубашка на пуговицах от Sulka. Серые носки. Ботинки от Flagg Brothers. Обедал с Солом Кашфлоу, инвестором-ловкачом. Сол заказал палтуса с горошком в масле и нарезанную ломтиками картошку. Его напиток – белое вино, Bâtard-Montrachet 1964 года, которое, насколько я помню, было слегка фруктовым. Закончили лаймовым сорбетом и двумя мятными конфетками, или их было три? Забавно, он почти не прикоснулся к своей еде. Слишком взволнован, потому что «Объединенная вечная мерзлота» только что соединилась с компанией, разработавшей способ превращения стали в белену. Чтобы отпраздновать, я оплатил счет. Пятьдесят шесть долларов девяносто восемь центов. Оно того не стоило, поскольку мои лангустины были переварены. Наконец, на вечеринку к Вассерфиндам. Как раз вовремя. Все хорошо одеты. Льется шампанское. Искусный пианист. Avalon. Та же песня, что играла в ту ночь с Лилиан Уотерфаул в Виньярд Хейвен. Выскользнула из своего купального костюма. Обнаженная богиня. Сорвала мою одежду своими длинными ногтями. Наши два тела, напряженные от желания. Надвинулся на нее, как пантера. Почти достиг высшей точки страсти, когда мою ногу неожиданно свело судорогой.

Левая икра? Нет, правая. Издал пронзительный крик, спрыгнул с нее. Забегал по комнате, лицо искажено от боли. Что показалось ей таким чертовски забавным? Господи, женщина согнулась пополам от смеха. Обвинила меня в том, что я испортил момент. Неудачник, как она меня назвала, зануда. Немедленно побежала к телефону, чтобы поделиться историей с нашими друзьями. Пусть гниет со своим мужем-аферистом. Человек пытается спрятать шесть миллионов долларов мелкими купюрами в своем ботинке.

Вспоминается вечер у Хорнблоу. Не думал об этом пятнадцать лет. Смотрел, как Эффлювия Хорнблоу печет на своей кухне. В другой комнате Эйса Хорнблоу трещит со своими приятелями о «Рэд Сокс». В тот они день разделили двухматчевый поединок с «Тиграми», открыв счет, 6:2, затем оступаясь, 4:0. Слышал их голоса, старых добрых парней, спорящих о мячах и страйках. Наклонил ее над раковиной, чтобы раздвинуть языком ее пылающие губы. Внезапно галстук застрял в измельчителе. Выключатель заклинило, не мог освободиться. Вилка недоступна за холодильником. Продолжал биться головой о мраморный фартук. Вспомнил, как стал свидетелем рождения великой Крабовидной туманности. Бригада врачей. Увезли на скорой помощи. Две недели мог говорить только ритмичными куплетами, часто улыбался плюс каждые десять минут смазывал свое тело для заплыва в канале. Это был галстук от Hermès. Шестьдесят девять девяносто пять, и это было в то время.

Посмотри на миссис Вассерфинд, сидящую тут так элегантно. Черное платье от Armani, простой жемчуг и эти театральные серьги – две сушеные головы хиваро[80] со сшитыми губами. Наводит на мысль о моей бабушке. Всегда сидела там, играла в карты с дедушкой. Обыгрывала его не глядя. В конце концов он ослеп на один глаз, и она могла побеждать его только наполовину. Дедушка очень талантлив, потратил пятнадцать лет на перевод «Анны Карениной» на поросячью латынь[81]. Помню день, когда он потерял сознание, 8 июня, 6:16 вечера. Ошибочно признан мертвым и забальзамирован, несмотря на его явную способность танцевать и исполнять песню Rag Mop[82]. Бабушка продала дом и посвятила свою жизнь служению Богу. Подала заявку на причисление к лику святых, но ей отказали, потому что она не справилась с параллельной парковкой.


Почти достиг высшей точки страсти, когда мою ногу неожиданно свело судорогой.


Пианист играет You Made Me Love You. Помню, всегда слышал эту песню, когда мама была беременна мною. Папа пел ее своему отражению в зеркале днями напролет. Помню, как мама рожала меня в машине такси. На счетчике набежало четыреста восемьдесят. Таксистом был Исраэль Московиц. Разговорчивый. Называл свою жену толстой кастрюлей каши. Помню, что мои родители ожидали близнецов. Раздавлены, когда был только я один. Не могли с этим смириться. Первые пять лет одевали меня как близнецов. Две шапки, четыре башмака. По сей день они спрашивают о Честере.

Спасибо за чудесный вечер, миссис Вассерфинд. О, и имя, которое вы пытались вспомнить ранее, когда мы обсуждали жизнь Эмили Дикинсон, – это Бронко Нагурски[83]. Вышел отсюда как раз вовремя. «Черепные хлопья» начинают переставать действовать. И все же я без сомнения был звездой на вечеринке. Придумал сыр Гауда. Мыло из лавы. Угадал Лео Горси[84] и Жюльена Сореля[85]. Удалось дословно пересказать речи Демосфена. Вспомнил ресторан Schrafft’s на 57-й и 3-й. Напевал музыкальную тему Муси Пауэлл[86]. Угадал Менахема-Мендла Шнеерсона[87], «Сыновей пионеров». Кровавый джип. Итак, где я, черт возьми, припарковал свою машину?



Извините, никаких домашних животных

С того самого момента, как Демосфен вытащил камешки из своего рта, вскарабкался на трибуну в Афинах и завел толпу плебеев своим вдохновляющим красноречием, стало ясно, что слова, произнесенные с напором, обладают драматической силой, способной взволновать людей до глубины души. Стоит только представить Линкольна в Геттисберге, Уинстона Черчилля, сплотившего осажденных британцев под массированной бомбардировкой, Рузвельта, дерзко противостоящего самому страху, не говоря уже о том, что The Huffington Post назвал двадцатью словами, которые «возможно, являются самыми важными из сказанных Майли Сайрус».

По всей видимости, встреча прессы с эротически провокационной суперзвездой попала в список тем, касающихся страны, с точностью ракеты с тепловым наведением, и ее заявление, провозглашающее необузданную чувственную свободу, достойную Томаса Джефферсона или гражданина Тома Пейна[88], гласило следующее:

«Я готова буквально ко всему, что является добровольным и не включает в себя животных…»

Этот похотливый манифест, едва не граничащий с зоофилией, напомнил мне откровенные размышления другого знакомого мне вольнодумца, но здесь я должен отступить и позволить даме самой рассказать про весь этот зловещий сыр-бор.

Ох, ничего себе, жизнь – действительно непредсказуемая штука. Кто бы мог подумать, глядя на эти старые домашние фильмы, на которых маленькая Эмбер Грабник резвится на зеленых лугах со своим золотистым ретривером по имени Робкий, что самый первый альбом, который она запишет для Autopsy Records, станет платиновым. Я не говорю, что обложка, на которой тело вашей покорной слуги не скрывает ничего, кроме повязки на руку с эмблемой гестапо, не подняла продажи ни на йоту, потому что – давайте признаем это – я довольно горячая цыпочка. Не то чтобы я сложена как те сногсшибательные малышки из Victoria’s Secret, чьи формы безоговорочно доказывают существование Бога. Нет, мой тип шарма – это привлекательность девушки по соседству, умной, ценящей семейные ценности и готовой играть свою роль.


Ох, ничего себе, жизнь – действительно непредсказуемая штука.


Мой первый менеджер, Вакси Слизмэн, не мог удерживать свои руки при себе. Он увидел меня, когда я пела с рок-группой «Токсичные отходы» в «Растущей опухоли», заведении в центре города. Между прочим, это не Вакси лишил меня девственности, как говорят ложные слухи, потому что я оставила невинность гораздо раньше в остановившемся лифте в мотеле Dry Heaves, по любезности Лютера Хэдкейса, солиста группы «Свиной грипп». Но именно Шарки положил начало моей карьере певицы. И я должна сказать, что за те шесть месяцев, что мы были любовниками, он научил меня нескольким очень интересным новым позам, которые, я думаю, он перенял с фрески в храме в Мумбаи. Шарки был тем, кто познакомил меня с Найджелом Пилбимом, великим британским A&R-менеджером[89], который был движущей силой моего первого альбома. Я помню, как была ошеломлена, когда во время чаепития он и его любовница, леди Бинкурд, предложили ménage à trois.

Конечно, я была шокирована, потому что я по большей части застенчивый человек со строгим воспитанием воскресной школы, и мне было очень трудно преодолеть свою природную скромность и все же достать несколько цепей и вибратор, которые случайно оказались в моей сумочке. Когда мой альбом выстрелил, я уехала из Нью-Йорка в большое концертное турне, и именно тогда встретила мирового плейбоя Порфирио Мошпита, у которого был свой частный самолет, и он быстро сделал меня членом клуба высокой мили[90]. Он поставил самолет на автопилот и занялся со мной сексом на высоте сорока тысяч футов. Затем он взял управление на себя, и я увлеклась автопилотом. Порфирио был поглощен всей этой тантрической историей и мог заниматься любовью вечно. Однажды мы делали это шестнадцать часов подряд без перерыва, и когда все закончилось, я стала искать его в постели, но там была только небольшая кучка пыли.

После Порфирио за мной стал ухлестывать Нат Пинчбек, который преподавал философию. Ему нравились ролевые игры. Мы курили травку у него в квартире, Нат притворялся Вернером Гейзенбергом, а я надевала стринги и иногда была частицей, а иногда волной, и тот факт, что он не мог определить мое точное местоположение, приводил его в восторг. Как-то раз он спросил меня, не хочу ли я пойти на вечеринку, и, конечно же, не упомянул слово «оргия». Всегда готовая к новым впечатлениям, я делала это в комнате с двадцатью пятью обнаженными гостями. И все было хорошо, хотя я чувствую, что секс с больше чем дюжиной человек одновременно может быть слишком обезличенным.

Позже тем же вечером я присоединилась к нескольким друзьям за аперитивом в расположенном неподалеку баре «Огненная ловушка», где не могла не заметить стройную азиатку, пьющую в одиночестве. Она, казалось, разглядывала меня, раздевая взглядом. Левым глазом она сняла с меня юбку и блузку, а правым – нижнее белье. Она подошла и прошептала что-то мне на ухо. Я сказала, что ее предложение меня не привлекло. Я на самом деле не увлекаюсь БДСМ, но мне не хотелось бы думать о себе как о человеке ограниченных взглядов. Или как о зануде, которая испортит вечеринку своими придирками к тому факту, что его свяжут, наденут на голову капюшон и изобьют до полусмерти. Ее звали Фэй Линг Апвуд, и мы вместе переехали в роскошную высотку. У нас было зеркало на потолке над кроватью, и, чтобы дать вам представление о том, насколько страстными были наши отношения, зеркало было над диваном, над обеденным столом, по одному в вестибюле дома и в лифте. Я помню, как нас пригласили на скачки в Бельмонт и мы посещали частную экскурсию по конюшням для седьмого заезда, когда я заметила фаворита, Болда Венца, который пристально смотрел на меня из своего стойла. Я не говорю, что он делал это слишком очевидно, но поверьте мне, я чувствую вибрации, когда кто-то меня разглядывает. Неожиданно Фэй Линг вспыхнула, ее миндалевидные глаза сверкали яростью.


Однажды мы делали это шестнадцать часов подряд без перерыва, и когда все закончилось, я стала искать его в постели, но там была только небольшая кучка пыли.


– У тебя роман с этой лошадью? – резко спросила она.

– У меня? Ты чего, не глупи, – ответила я.

– Не лги мне, – сказала она. – Я задрожала, мое сердце забилось чаще.

– Вы обменивались взглядами, – обвинила она. – Ты улыбнулась ей, и, поправь меня, если я не права, лошадь подмигнула в ответ.

– Ты с ума сошла, – утверждала я. – Я говорила тебе много раз, что я открыта ко всему, если это добровольно и не включает животных.

– Я не верю тебе, сука, – взвизгнула моя вторая половинка, развернулась на своих высоких каблуках и ушла из моей жизни навсегда.

Что же, меня не только бросили, но еще мне не стоило распускать свой длинный язык. Потому что, как и у любой знаменитости, все, что я говорю, попадает в прессу. На следующий день, только представьте себе, мои слова красовались под заголовком «СЕКСУАЛЬНАЯ ПОП-ЗВЕЗДА ДИСКРИМИНИРУЕТ ЖИВОТНЫХ». И там фальшивое изображение моих губ, излучающих полное безразличие при виде датского дога, золотой рыбки и победителя скачек. Внезапно мне звонят из CNN и спрашивают, хочу ли я прийти к ним и защитить свои политически некорректные высказывания. Потом проходят пикеты против дискриминации на моих концертах, и продажи моего альбома падают замертво. Охваченный паникой, мой пресс-агент Роуз Горгон умоляла меня извиниться, сказать, что цитата была вырвана из контекста и что я отказываюсь только от определенных животных, например бегемотов и малых куду[91]. Я полагаю, что мое публичное унижение помогло успокоить варваров у ворот, потому что некоторые фанаты стали постепенно возвращаться, но все это здорово сказалось на моей психике. Например, я была на ужине у моей кузины Элси, и ни с того ни с сего ее скворец смотрит на меня и говорит: «Эй, малышка, как насчет того, чтобы встретиться со мной завтра в отеле «Карлайл», комната 601. И надень чулки в сетку!»

Сначала я отшатнулась от этой идеи, но потом записала дату в ежедневник. В конце концов, последнее, что мне нужно, – это чтобы все эти орнитологи назвали меня лицемеркой.



Деньги могут купить счастье – если бы

Экономика находится в упадке, работа исчезла после банкротства Lehman Brothers, и Литвинова мучала нерешительность по поводу стоящего перед ним выбора. Стоит ли ему рискнуть всем и купить «Марвин Гарденс» или оставить свои деньги в необлагаемых налогом облигациях до тех пор, пока он не будет в безопасности. Индекс Доу Джонса рухнул еще на сто пунктов в этот день, и его коллега упал с сердечным приступом, пока парковался. Поговаривали, что он взял карточку с надписью: «Вы заняли второе место на конкурсе красоты – получите десять долларов», но не задекларировал выигрыш. А теперь налоговая служба обнаружила, что десять долларов были спрятаны на оффшорном банковском счете, и начала расследование. Руки Литвинова дрожали, когда он попал на первоклассный желтый участок, и позвонил своему другу Шнабелю в Morgan Stanley, который посоветовал ему не покупать ее. «Никто не знает, что произойдет с рынком, – сказал Шнабель. – На твоем месте я бы подождал шесть месяцев. Бен Бернанке и Тим Гайтнер встречаются завтра в Вашингтоне, и одна из тем, которые они обсуждают, – это желтые. Подробности мы узнаем позже».

«Шесть месяцев», – подумал Литвинов. – К этому времени Швиммер может получить все три желтых, если я этому не помешаю. Швиммер, бывший партнер Литвинова, недавно прошел все препятствия и был в безопасности. Он мог строить. Литвинов, со своей стороны, владел двумя участками серого цвета, Вермонт и Коннектикут, но его бывшая жена Джессика владела Ориенталом, и он знал, что она никогда не отдаст его. Он предлагал свой дом в Хэмптоне, более щедрые часы посещения детей и Водоснабжение, но она была непреклонна. У Литвинова всегда были проблемы с женщинами. Его неспособность выбрасывать дубли на кубиках привела к ужасной ссоре с его нынешней невестой Беа. Он был уверен, что у нее роман с Полом Киндлером, которому каким-то образом удалось привлечь Citigroup к финансированию своего отеля на Набережной. Киндлер обменял Набережную, что принесло ему оба синих поля, но после того, как экономика рухнула и путешествия прекратились, никто не вставал на его территории. Он затеял реновацию и планировал построить роскошные отели с телевизорами с плоским экраном в каждом номере, но стоимость резко взлетела, и у него возникли проблема с профсоюзами, которым, казалось, потребовалась вечность, чтобы сделать всего несколько домов. Киндлер был уже близок к банкротству, когда Бреслау из Goldman Sachs, возвращаясь домой после Рождественской вечеринки, будучи навеселе, попал на Парк-плейс с тремя домами на ней. Внезапно Бреслау понадобилась одна тысяча сто долларов. Он умолял Киндлера подождать, но тот только что взял карточку с надписью «Заплатите школьный налог – сто пятьдесят долларов», и ему нужны были деньги. Не желая закладывать свою собственность, Бреслау занял у ростовщиков. Когда он не смог вовремя отдать долг, они стали угрожать разбить ему коленные чашечки. В конце концов он заключил сделку, предложив им Сент-Чарльз Плейс в обмен на то, что они сломают только одну ногу.

Жена Бреслау, Рита, была сексуальной. Их знакомство, как назвали бы его голливудские сценаристы, было «романтическим». Он взял карточку, на которой было написано «Прокатись по железной дороге Рединг». Она вытащила точно такую же, и они оказались в одном купе. Поначалу не поладили, но после нескольких бокалов она сняла с себя одежду и объяснила Бреслау концепцию соотношения риска и прибыли, и он влюбился в нее. Рита поддержала его во время кризиса, когда распределялись фишки, и Бреслау захотел маленький серебряный цилиндр. Когда он достался Литвинову, парень был сильно огорчен. Ему пришлось взять наперсток, что, по гипотезам врачей, привело его к депрессии и годам интенсивной психотерапии. В безразличном оцепенении он не замечал, когда кто-то приземлялся на его участок, и требования аренды уже после того, как следующий человек бросил кубики, привели к сложному судебному разбирательству (Братья Паркер против Совета по образованию).


Когда он не смог вовремя отдать долг, они стали угрожать разбить ему коленные чашечки.


Лу Даймлер был совсем другой историей. Выросший в бедности, он поклялся, что добьется всего сам, но, когда ему пришла в голову идея включить участки багряного цвета и цвета фуксии, все подумали, что он либо провидец, либо дурак. Он получил стипендию на обучение в Гарварде и влюбился в девушку из Бостона. Семья владела всеми тремя зелеными полями. Везде, конечно же, отели. Они верили в то, то Даймлер охотился на их состояние, но когда он вытянул «Банк совершил ошибку в вашу пользу – возьмите двести долларов», он использовал этот капитал для основания интернет-компании, за которую ему предложили шесть миллиардов долларов. Хотя он и отказался продавать ее, пока покупатель не добавит к стоимости хотя бы одну карточку «Бесплатно освободитесь из тюрьмы». Был еще Порчник, в Четырехугольнике, который владел несколькими мелкими объектами недвижимости и подал заявление о банкротстве. Агенты казначейства узнали, что он спрятал под доской несколько сотен тысяч долларов в ярко-желтых пятисотдолларовых купюрах, планируя перевести их на швейцарские счета. Бедный Порчник в пятьдесят девять лет оказался без работы и без денег и выпил пузырек снотворного. В его записке было сказано все: «Моей любимой жене Клэр я оставляю Средиземноморский проспект. Надеюсь, что арендная плата в два доллара позволит тебе жить так, как ты привыкла».

Последней трагедией был Майло Ворпич. Когда Merrill Lynch начал тонуть, Ворпич положил все, что имел, в свой матрас. Все депозиты и снятие средств производились с помощью его ортопедической кровати. Затем новая администрация выделила два миллиарда долларов из пакета стимулирующих мер для людей с деньгами в матрасах, и Федеральная резервная система распределила их по размеру. У Ворпича была двуспальная кровать, и он получил существенную помощь. Он решил жениться на своей возлюбленной детства, но, когда ему пришлось подчиниться карточке с надписью «Вернитесь на три клетки назад», она отказалась его ждать. Ворпич больше не смог ее нагнать. И если это было недостаточно печально, он попал на клетку «Отправляйтесь в тюрьму». Он оставался в тюрьме в течение нескольких лет и наконец-то смог сбежать, появившись на Иллинойс-авеню, где его ждал друг с собственным самолетом и мексиканским паспортом. Ворпич планировал пролететь над Парк-плейс и Набережной, таким образом избегая высокой арендной платы, и поселиться в Куэрнаваке. К сожалению, в его самолете закончилось топливо, и он был вынужден приземлиться на Пенсильвания-авеню, где был убит в перестрелке с федеральными агентами.



Когда фигурка на твоем капоте – Ницше

Как теория, отупение Америки имеет под собой много оснований. Чтобы проверить это утверждение, достаточно включить телевизор, открыть газету или завести разговор о питании с актрисой. А вот что не тупеет, согласно статье, которую я прочитал в The New York Times, – так это автомобили. Хитрые маленькие повозки теперь не только водят сами себя, но в техническом сообществе ходят слухи о разработке машин с мозгами, которые могут принимать экзистенциальные решения. Такие, например, как: «Должен ли я резко повернуть и избежать наезда на пожилую женщину, переходящую передо мной дорогу, если из-за этого пострадает мой пассажир, или я ценю его больше и выбью вставные зубы бабули из ее головы?» Здесь зловеще зияет моральная серая зона или, другими словами, когда моему «Бьюику» предоставляется такая же свобода выбора, как Николаю Ставрогину[92], берегитесь. И теперь, когда я заговорил о старом москвиче, есть ли что-то более захватывающее, чем его исповедь. Давайте посмотрим.


Такой внешний вид, как у меня, обманчив.


Такой внешний вид, как у меня, обманчив. Обтекаемый кузов, два хорошо выточенных крыла, динамическая подвеска, отличные амортизаторы и пара фар, которые Sports Illustrated фотографировали для своего выпуска с моделями в купальниках. Как и следовало ожидать, каждый неандерталец считает, что с такой рамой, как у меня, в мозгах ничего нет, но как же они ошибаются. Во-первых, я основательно разбираюсь в классике: все, от Платона до Канта, Витгенштейна, что угодно, только скажите. Я знаю, вы, наверное, задаетесь вопросом, зачем такому пожирателю бензина, как я, цитировать «Кантос» Паунда[93] или Фрейда? Правда в том, что ты никогда не знаешь, когда придется полагаться на Аристотеля или Конфуция, столкнувшись с выбором между тем, чтобы врезаться в фонарный столб или задавить мужчину, идущего из Zabar’s со свежими рогаликами. Именно поэтому, когда мистер Айвор Свитролл пришел в автосалон, сбил запрашиваемую цену и выкатил меня, или, правильнее сказать, выехал на мне, я был доволен как никогда. Иметь владельца, настолько же культурно образованного, – это все, о чем я мог просить. Я возил его по музеям и театрам, а иногда и в Колумбийский университет. У нас были прекрасные беседы об Иисусе, Гомере и «Ригведе»[94] с чисто автомобильной точки зрения. Естественно, мне пришлось принять несколько экзистенциальных решений, но это то, за что вы платите, когда покупаете машину. Первым был шумный толстяк в феске Шрайнеров[95], который выскочил из ниоткуда, держа в руках пиво и шокер для рукопожатия. Это, конечно, было несложно, поскольку я явно не собирался тормозить и рисковать безопасностью мистера Свитролла. Я спокойно выдержал курс и переехал ногу грубияна, заставив его издать звук, который можно услышать, когда у человека не раскрылся парашют. Менее очевидный выбор пришлось сделать вечером в день парада в честь дня фон Штойбена[96], когда четверо мужчин, одетых в ледерхозен[97], пересекли мне дорогу на красный свет, создав моральную дилемму. Должен ли я повернуть руль и защитить своего владельца, даже если это одна жизнь против четырех? Утилитаристы предпочли бы спасти большее число, но я не смог закрыть глаза на ледерхозен. Стараясь свести к минимуму кровопролитие, я сбил одного по имени Эмиль и выполнил то, что бильярдисты называют ударом «Карамболь», используя его голову, монахиню и стену здания. С настоящей дилеммой мне пришлось столкнуться в тот момент, когда человек, в котором я узнал всемирно известного виолончелиста, подрезал меня на своем велосипеде. Я слышал его величественное исполнение сонат Моцарта и решил, что ценность музыканта для человечества превосходит значимость Свитролла. Я резко вывернул руль, чтобы избежать столкновения, и вылетел на тротуар, пробив витрину магазина деликатесов «Рикфин», где я врезался в мистера Сола Гринблатта, размазав его в кашу. Ликование юристов, слетевшихся на это дело, было предсказуемым, и прошло совсем немного времени, прежде чем ваш покорный слуга оказался выставленным с табличкой «ПРОДАЕТСЯ» под дворниками на лобовом стекле.

Следующий покупатель был, мягко говоря, полной противоположностью Айвора Свитролла. Мори Англворм был продюсером типичного шлака, один из тех эгоцентриков, которые любят произносить свое собственное имя, когда начинают разглагольствовать, например: «И он сказал мне, Мори, я предсказываю, что рейтинг вашего нового медицинского телесериала Безопасные запасы пробьет потолок». И он действительно пробил, только это был потолок квартиры внизу. Англворм всегда оказывался позади какой-то фигуристой маленькой начинающей актрисы, разминая ей трапециевидные мышцы. Будучи в браке с дамой, похожей на Ясира Арафата, он был компульсивным донжуаном, который пообещал роли такому количеству артисток, что был вынужден снять ремейк «Войны и мира» с актерским составом, полностью состоящим из женщин. Но Мори явно был несчастен. Ему снились кошмары и повторяющийся сон, в котором он оказывается в заточении на плоту с карликом, который поет йодлем. Он спросил меня, есть ли на примете хороший мозгоправ, но я сказал, чтобы он не разбрасывался деньгами впустую. Ведь я способен рассказать все, что нужно знать, без траты восьмисот монет за пятьдесят минут космической тишины. Из нашего разговора я сделал вывод, что он страдает пограничным расстройством личности. Будучи еще мальчиком, Мори без предупреждения вошел в спальню своих родителей во время секса и застал своего отца в лосиных рогах. Правда заключалась в том, что его супружеская неверность создавала для меня серьезный моральный кризис. И однажды, после того как я отвез его жену в Бергдорф, чтобы купить элегантное черное платье, в котором она была похожа на Арафата в элегантном черном платье, категорический императив[98] поглотил меня, и я решил действовать. Я выложил все меню из старлеток, на которых Англворм запрыгивал в различных мотелях. Включая порнозвезду, которая засунула язык ему в ухо на заднем сиденье, отчего парик на его голове начал крутиться, как граммофонная пластинка. Явно ошеломленная, Минная Англворм, пошатываясь, поднялась по ступенькам их таунхауса, и, когда она искала свой ключ от двери, я видел, что ее рука так сильно дрожала, что я до сих пор не могу понять, как она смогла так точно выстрелить мужу между глаз.

Моим третьим владельцем был С. Д. В. Г. Дилдариан, известный физик. Он доказал, что следующая бумажная салфетка, которая появляется, когда мы достаем из коробки первую, – это оптическая иллюзия. Дилдариан искал какой-то подарок с личным значением на годовщину для своей жены, поэтому я отвез его в Хаммахер Шлеммер, единственный магазин в городе, в котором можно было купить бозон Хиггса. Я ждал, припаркованный у входа, разглядывая различные предметы роскоши на витрине: термоядерную взбивалку для яиц, супинаторы из чистого золота, комбинированный телевизор с плоским экраном и чистилкой для яблок, когда внезапно из банка выбежали двое мужчин с оружием наперевес, неся сумки с деньгами. Поняв, что я машина, которая может ехать самостоятельно, что позволит им свободно открывать ответный огонь, они рывком открыли мою дверь, залезли внутрь, подергали мои провода, и мы умчались, ведя за собой хвост из патрульных машин. В этот момент меня охватило странное чувство. Чувство экзистенциальной свободы. Внезапно я стал точь-в-точь как Раскольников или Мерсо[99], с той лишь разницей, что на мне были чехлы для сидений. Наконец, верный самому себе, я промчался сквозь светофоры и знаки «Стоп», в конце стремительно врезавшись во встреченную передвижную синагогу с такой скоростью, что борода раввина Дова Шиммеля полностью оторвалась и улетела в толпу, где она потерялась, чтобы спустя несколько месяцев появиться в объявлении о продаже на eBay. Сейчас я на конвейерной ленте, жду, когда автомобильная дробилка превратит меня в кубик железного лома. Мой совет такой: в следующий раз, когда будете покупать машину, забудьте о той, с которой можно обсуждать монады и Новалиса. Соглашайтесь на большее пространство для ног и хороший расход бензина.



Над, вокруг и насквозь, ваше высочество

Ужин в одиночестве в «Айви» в Беверли-Хиллз ставит бизнес-менеджера в крайне уязвимое положение, особенно если вы один из тех людей, в чьих руках достаточно власти, чтобы дать зеленый свет проекту. Именно поэтому, когда официант подбежал ко мне и прошептал, что милая блондинистая куколка, с которой я планировал общаться за поеданием гамбо, позвонила и сказала, что не придет, я наспех заказал салат и спрятал свое лицо за журналом The Hollywood Reporter. Мне почти удалось погрузиться в статью о том, как Universal торгуется за права на экранизацию «Траур к лицу Электре»[100] на льду, когда я заметил квадратную тень, нависающую над моей хлебной корзиной. Подняв глаза, я столкнулся лицом к лицу с тучным сценаристом и по совместительству режиссером, в котором я смутно узнал Хью Форсмита, создателя кино-галлюцинаций, которого пару лет назад на свой страх и риск наняла наша студия, чтобы доработать «Психотических зомби на Луне», наш сиквел «Будденброков»[101]. Я знал, что в последнее время он сильно опустился в цене благодаря серии сценариев, экранизации которых отправлялись прямиком на кладбище. Теперь он существовал исключительно за счет стипендии в размере четырех «бенджаминов»[102] каждый вторник, которую он мог выкачивать, просто ответив на вопросы: «Вы работали на прошлой неделе? Вы искали работу?».

– Тот самый человек, которого я хотел увидеть, – сказал он, заплывая на свободное место за моим столиком, словно каракатица.

– Если речь идет о ремейке «Шейн»[103] с новым актерским составом, состоящим только из карликов, то наши производственные запасы немного переполнены, – сказал я, вспоминая переработку сценария, который кто-то недавно завернул в тортилью и пронес через охрану с доставкой мексиканской еды.

– Нет, нет, – отмахнулся он от меня. – То, что я сейчас предложу, – это надежный вариант, который гарантированно обеспечит кассовые сборы, обозримые только с помощью телескопа «Хаббл». Я собирался выпустить его сам на фестивале Sundance как инди-проект за сорок тысяч баксов, но подумал, что за дополнительные шестьдесят восемь миллионов смогу сделать его совместно с Профсоюзом.

Как голливудский руководитель, я помнил о том, что мегахит, которому позволили ускользнуть сквозь пальцы, может привести к выходному пособию, состоящему исключительно из одного куска угля. И предоставил Форсмиту минуту, чтобы продемонстрировать свое изобретение.

– Какая самая величайшая история любви двадцатого века? – спросил он, его глаза горели и были настолько налиты кровью, что отбрасывали розовый отсвет на мой свитер.

– Их так много, – предположил я. – Все что угодно, от Скотта и Зельды[104] до Джо Ди и Мэрилин. Так же Джон Кеннеди и Джеки, не говоря уже о Бонни и Клайде.

– Могу я добавить Герцога и Герцогиню Виндзорских? – спросил он, конфискуя у меня «Перье», чтобы проглотить две таблетки размером с те, которыми накачивают чистокровных лошадей.

– Джекпот! – воскликнул я. Это была идея, на которой не просто было написано «Премия Оскар», но и которая могла бы спасти нашу студию от библейского потопа рубиновых чернил, заливающих наши бухгалтерские книги из-за таких эпосов, как «Рождество Кретина» и «Челюсти брата Себастьяна». – Я вижу пораженного Эдварда VIII, – с энтузиазмом начал я. – Мучительное решение о том, отказываться ли от трона ради разведенной американки. Должен ли он исполнить долг перед своими подданными или своим сердцем? – Заказывая салфетку с напечатанным на ней контрактом, какие лежат в «Айви» как раз для таких случаев спонтанных замыслов, я стал искать свой Montblanc[105]. – Я придумал название, – взвизгнул я. – Оцени: «Купидон против Короны».

– Только вот мы оставим все это без внимания, – сказал Форсмит, откручивая крышку какой-то органической микстуры, которую он притащил с собой, и делая глоток. – Но не переживай, парень, это еще не суть истории. – Он вытащил из кармана брюк несколько испачканных в гуакамоле бумажек. – Я сочинил несколько наворотов и уловок, обрисовав сюжет таким образом, что другие магнаты, которые на самом деле владеют правами на сюжет, не смогут придраться и ответить тем, что мой адвокат Нолан Контендере называет «стопроцентным судебным иском».

– Навороты? Уловки? – проблеял я.

– Погляди на это, – сказал Форсмит, сунув мне в руки свою презентацию.

Я опустил глаза и прочел:


Вступительная сцена: огромное поместье в Белгравии. Его роскошное убранство наводит на мысли о воспитании и изысканности. Величественная мраморная лестница, увешанная гобеленами, бесценные обюссонские ковры, коллекция ваз династий Тан и Сун придают помещению уютный, обжитой вид. Мы находимся в пристанище герцога и герцогини Виндзорских. Камера перемещается вперед, в кадре появляется герцогиня, склонившаяся над плитой с рецептом в руках, пассерующая деньги. Герцог отдыхает в кабинете, его портной только что снял мерки для зонтика из шерсти викуньи.


Герцогиня: Ах, дорогой, разве наша жизнь не совершенство? С тех пор как ты подал заявление на увольнение с поста главного начальника Уэльса, что привело к нашему скандальному бракосочетанию, мы живем в цикле бесконечных прогулок на яхтах, охоты на лис и званых обедов. Кстати, если позвонит Гитлер, скажи ему, что те подарки с вечеринки, которые ему так понравились, можно найти в Harrods.

Герцог (угрюмо): Ммм. Конечно.

Герцогиня: Эй, что с тобой такое в последнее время, мои Голубые Глазки? Ты пребываешь в меланхолии уже несколько дней. Только не говори, что ты так до конца и не смирился с окончанием сезона трюфелей.

Герцог (тяжело постукивает сигаретой по своему инкрустированному изумрудами портсигару): На днях с утра я был в своем клубе, поглощал белугу, когда, по какой-то причине, обратил внимание на галстуки членов клуба. Узлы, которые раньше казались мне вполне приемлемыми, неожиданно, по какой-то странной причине, оказались, как бы это сказать, довольно бедными. Я попытался проверить свой галстук, вышитый на заказ с узором «турецкий огурец», чтобы понять, был ли мой узел таким невзрачным и глупо завязанным, как у них, но как бы сильно я ни притягивал свой подбородок к груди, мой нос закрывал обзор. В смятении я бросился к зеркалу, посмотрел между уголков своего воротничка и понял, что моя жизнь была обманом.

Герцогиня: Но, Эдвард, узел-четверка был выбором английских джентльменов еще с тех пор, как Гектор был щенком. Если я не ошибаюсь, инструкция по его правильному завязыванию включена в «Великую хартию вольностей».

Герцог: Внезапно комната начала вращаться. Я вспотел и сорвал с себя галстук, после чего два джентльмена подняли меня за руки и вывели на улицу, поскольку в обеденном зале действует строгий дресс-код.

Герцогиня: Хмм. Раз уж ты об этом упомянул, я полагаю, что Адлер, соратник Фрейда, говорит о панике, которую испытывают некоторые мужчины, когда нижняя часть галстука свисает длиннее, чем более широкая внешняя часть. Он связывает это со страхом кастрации.

Герцог (бормочет): Я должен разработать новый узел. Что-то более полное и симметричное. Евклид… должен изучить Евклида…

Я оторвал взгляд от маленького вдохновения Форсмита, и, понимая, к чему клонит его завязка, начал испытывать легкое напряжение в позвоночнике, похожее на реакцию на дротик, чей наконечник смочен в яде кураре.

«По вашему изумленному выражению лица вижу, что я вас зацепил», – сказал он, пристально глядя на меня с лихорадочным напряжением, которое можно увидеть на фотографиях Махди. Сунув мне в руку страницу 2, он призывал продолжить.


Смена кадра, два месяца спустя: монтаж герцога за работой, он завязывает множество узлов, но безуспешно. Герцогиня, пытаясь себя занять, разучивает ватуси[106] по танцевальной схеме, разложенной на полу.





В смятении я бросился к зеркалу, посмотрел между уголков своего воротничка и понял, что моя жизнь была обманом.


Герцог: Я полностью потерян! Абсолютно! Какое-то время я думал, что проблема кроется в ткани, поэтому я отодвинул в сторону все свои шелковые и вязаные галстуки и заказал сшить несколько из вулканизированной резины. Но когда я надел один из них, узел был настолько выпуклым, что Джессика Митфорд подумала, что у меня зоб. Я даже нанял группу португальских рыбаков, которые вручную плетут сети, чтобы они сшили что-то для меня, но их галстук оказался недостаточно стильным, хотя во время прогулки мимо Темзы мне удалось поймать четырех лососей.

Герцогиня: Альберт Эйнштейн позвонил и сказал, что он может попытаться показать тебе, как завязать бабочку, но, поскольку у тебя ограниченный опыт в области квантовой механики, скорее всего, ничего не выйдет. Он предложил попробовать галстук на клипсе и сказал, что научиться пользоваться им будет проще, особенно учитывая то, как ты мастерски управляешься с парусными суднами.

Герцог: Разве он не знает, что моя религия запрещает это? Если я надену галстук на клипсе, меня не смогут похоронить на христианском кладбище.

Я отпустил текст, и мой мозг захлестнуло цунами мелатонина, я почувствовал, что пришло время отключиться. Жестом попросив чек, я начал отступать. «Я немного опаздываю, – сказал я. – Семью из четырех человек бальзамируют на одном из наших реалити-шоу, и я должен проверить их макияж».

Форсмит умолял меня перейти к его кульминации, которую он скромно сравнил с последним актом «Короля Лира».

«Действие происходит год спустя, – бормотал он, блокируя мой путь к выходу и хватая за лацканы пиджака. – Герцог, проводя раскопки в Александрии, находит фрагмент папируса, написанный Равнобедренным, который дает ему ключ к разгадке формы узла, который он искал. Позже, в клубе герцога, его высокомерные дружки задают ему взбучку. «Эта шишка, – говорит один, указывая на галстук Эдварда. – Этот огромный треугольник, этот виндзорский узел…» Он выступает вперед, и все окружение начинает хохотать, за исключением одного человека, который проникся и пишет сильную речь в защиту галстука герцога. Конечно же, это Бертран Рассел. P. S. Я уже говорил с Лео ДиКаприо о роли лорда Рассела, и ему нравится эта идея, но при условии, что мы сможем снять весь фильм в казино Caesars Palace. А сейчас на экране отключается…»

В этот момент я тоже вырубился. Как мне потом рассказали, пока я был без сознания, появились двое мужчин в безупречно белом одеянии с обширным опытом в области психиатрии и оборудованием энтомологов, и погрузили Форсмита в ожидающий фургон. Зеленый свет для такого проекта вызвал бы слишком много вопросов, например: «Вы работали на прошлой неделе? Вы искали работу?»



Ничто не сравнится с мозгом

На днях я шарил по полу в поисках экземпляра «Трех разговоров между Гиласом и Филонусом»[107], который выскользнул из пальцев, когда мое сознание начало угасать. Книга обнаружилась под нашим прикроватным столиком, и, подняв ее слишком резко, я смахнул свою лампу с гулким звуком, знакомым любителям кино, которые помнят логотип компании Дж. Артура Рэнка[108].

Так совпало, что как раз в это утро я просматривал рецензию в The New York Times на книгу о травме головы и ее способности вызвать синестезию, состояние, при котором даже один удар может породить гения, подобного саванту[109], в области искусств, науки и прочих фантастических математических и диковинных интеллектуальных навыков. Я вспомнил свой собственный опыт с подобным экзотическим черепно-мозговым приключением, который я изложил в виде письменного документа, научно разработанного для высвобождения его полной энергии при воспламенении с помощью обычной спички.

Был день середины лета, один из тех, что только Тургенев или Стриндберг могли бы достойно воспеть с их способностью к описанию великолепия природы. И вот я, бешеный горожанин, как говорил бард из Перу, Индиан, обрученный не столько с трелями жаворонков и сверчков, сколько с гулом уличного движения, бесцельно брел по Мэдисон-авеню под умиротворяющий вой сирены машины скорой помощи. А потом я услышал этот голос.

– Моррис! Моррис Инсим! – прожурчал он. Я повернулся – и вот она, такая же, как я помнил еще со времен колледжа, старше на два десятка лет, но все еще красавица, превосходящая любую из мраморных богинь Праксителя[110].

– Рита Молескин, что ты здесь делаешь? – сказал я, незаметно убирая в карман остатки растаявшего сникерса с ловкостью, которой позавидовал бы сам Кардини.

– Я только что переехала в Готэм, – ответила она, ее речь была пропитана возбуждающими нотками. – Мы с Гесиодом расстались, и я сняла квартиру, чтобы начать новую жизнь.

В колледже я был безумно влюблен в Риту, но у меня, казалось, не было никакого шанса. Несмотря на мои славные дни в качестве капитана команды по броскам мусора и мои крайне уморительные юмористические выступления с Иво, куклой из картофеля, мне никак не удавалось завлечь эту горячую маленькую двойную Х-хромосому с фатальным неправильным прикусом.

Проложить себе путь к ее сердцу, а оттуда прямиком на заднее сиденье ее «Нэша» удавалось только главному поэту класса, главному интеллектуалу, главному ученому.

– Я всегда свободно отдавала свое тело необычным мужчинам, – призналась она после того, как мы отправились в бар Bemelman’s и опрокинули пару стаканов. – Выдающиеся люди, особенные люди. Но не только я смотрела на тебя как на занудного мелкого прыща, – объяснила она с откровенностью, подпитываемой водкой. – Все сестры из женской общины «Фи дельта задница» симулировали проказу, когда ты звонил. Я имею в виду, в кампусе было так много действительно чарующих красавцев. Помнишь Харви Пондскама? Теперь он очень успешный архитектор, если ты когда-то был в Израиле и видел великолепную башню с часами на Площади Одной Ерунды. А у Мохандаса Крестфолена на Бродвее премьера пьесы – трагедия об убийстве и мести, практически «Король Лир», о вреде глютена. Не говоря уже обо всех моих трех мужьях, которые были блестящими в своих собственных различных областях. Ворд Спеллчек был мозгоправом, специализирующимся в вопросах женской сексуальности. Он написал успешную книгу «Как достичь оргазма в съемной квартире». И, конечно же, мой великий белый охотник Аттикус Вунч. Мы встретились на сафари в Кении, провели медовый месяц в Серенгети. К сожалению, у него заклинило ружье, и разъяренный лев загнал его на дерево. Перепуганный, Аттикус оставался сидеть на ветке на протяжении семи лет, после чего наш брак был юридически аннулирован.


Мне никак не удавалось завлечь эту горячую маленькую двойную Х-хромосому с фатальным неправильным прикусом.


– Хотел бы я встретить тебя, когда ты была не замужем, – сказал я, восхищаясь фарфоровым цветом ее кожи, без единой отметины безжалостного времени.

– Это не имело бы значения, – сказала она. – У тебя не было бы ни единого шанса. Возможно, ты поймешь мои слова превратно, но ты всегда был бесцветным маленьким тараканом, без каких-либо талантов и отличительных особенностей, пресный и тусклый, как сыр Мюнстер.

– Не сдерживайся, – сказал я, – нет смысла приукрашивать свою оценку меня с помощью такта и эвфемизмов.

– Для меня мужчина должен быть особенным, – продолжила она, наливая еще одну порцию эликсира из ферментированной русской картошки. – Мой последний муж был изобретателем. Разработал телевизор с плоским экраном, который также можно было использовать для удаления костей из рыбы. Заработал миллионы. Ужасная история. Отправился в Колумбийскую пресвитерианскую больницу на плановую операцию по удалению аппендицита, и его парашют не раскрылся. Оставил меня богатой вдовой, все еще роскошной и сексуально активной хищницей, задушенной деньгами. Чем ты занимаешься?

– Не знаю, помнишь ли ты киоск с папайей на Восемьдесят шестой улице, – сказал я, выгибая свои брови в игриво-уверенной манере Кларка Гейбла, но затем не смог опустить их обратно. – Там продаются освежающие напитки, например наше кокосовое молоко.

– Ты владеешь киоском с папайей? – сказала она с недоверием.

– Не совсем. Видишь ли, я так и не закончил колледж. Мне пришлось уйти. Если ты помнишь, Посити Нокс забеременела, и я поступил как честный человек – убрал отпечатки своих пальцев с помощью кислоты и сбежал в Латвию.

– И вот мы здесь, – проворковала она. – Спустя столько лет, сидя друг напротив друга при свечах в темном баре. Я все еще желанна, в поисках особенного, неординарного Единственного, и ты, на грани дряхлости, но все еще верен себе. Ладно, может быть небольшое брюшко и, возможно, легкое начало остеопороза, но с этим шиньоном и отсутствующим взглядом ты все тот же Моррис.

– Я все еще люблю тебя, – сказал я. – И поскольку мы оба свободны, может быть, мы сможем быть вместе? С тех пор, как даму, сидящую передо мной в «Театре Лоу Питкина» выносили из зала, чтобы она могла отдышаться после представления братьев Маркс, я ни разу не слышал такого оглушительного смеха. После этого она схватила чек и встала.

– За мой счет, – безапелляционно сказала она. – Ты сотрешь все ладони до костей, готовя фруктовые напитки, чтобы оплатить эту сумму.

Я подумал о том, чтобы поднять шум и вырвать у нее чек, но благоразумие подсказало, что демонстрация грубой силы может показаться слишком мужественной.

– Я оставлю чаевые, – сказал я, открывая сумочку и собирая четвертаки, когда оттуда вылетела моль.


Я все еще желанна, в поисках особенного, неординарного Единственного, и ты, на грани дряхлости.


Оказавшись на улице, я проводил ее до дома, болтая о том о сем, пытаясь произвести на нее впечатление рассказами о своей недолгой службе в отряде Морских котиков, где я бросал рыбу нашим солдатам каждый раз, когда они успешно выполняли миссию. У двери в квартиру Риты я подумывал о том, чтобы украдкой поцеловать ее, но заметил, что каждый раз, когда я приближался, ее пальцы сжимали маленький перцовый баллончик, который она носила с собой. Рита попрощалась со мной и объяснила, как бы ей хотелось пригласить меня войти, но уже поздно, и, поблагодарив меня за то, что я вылечил ее от бессонницы, пожелала спокойной ночи. С этими словами она открыла дверь своей квартиры и, как на фотографии Уиджи, прервала грабителя, поспешно упаковывающего ее ценные вещи. Схватив мою руку, она толкнула меня вперед, чтобы защититься от здоровенного ворюги. Именно тогда я понял, что судьба раздала Моррису Инсиму флеш-рояль. Это был мой шанс сыграть Давида для этого мародерствующего Голиафа, показать себя героем в глазах Риты и, надеюсь, избавиться от неудач в вопросе романтических отношений с ней. Теперь годы занятий кунг-фу принесут свои щедрые плоды. Гибкий, как ягуар, я прыгнул в классическую боевую позу, угрожающе присел, руки подняты, они – смертельное оружие, готовое безжалостно разрубить любого, кто осмелится противостоять мне.

Я издал леденящий кровь японский боевой клич, и последним, что я помню, был предмет, похожий на сковороду, описывающий огромную дугу и опускающийся на мою макушку, будто вбивая золотой гвоздь в трансконтинентальную железную дорогу. После короткого сна, во время которого мне приснилось, что я пою песню Soliloquy из мюзикла «Карусель» перед аудиторией белых мышей, я очнулся на диване Риты, преступник сбежал, и, если не считать шишки на моей голове размером с киви, я был цел.

– Бедный мальчик, – утешала Рита, прижимая пакет со льдом к моему лбу. – Когда он надел на тебя эту сковороду, должна признаться, мне пришлось постараться, чтобы подавить смех. Я имею в виду, классический фарс. Ты упал, как мешок с мукой. Хорошо, что я ношу с собой перцовый баллончик, иначе этот болван все еще воровал бы мои столовые приборы. Кстати, на твоем месте я бы узнала, могу ли я получить обратно деньги за уроки дзюдо.

– Я в порядке, – сказал я, пропуская мимо ее игривый сарказм. – К счастью, у меня довольно крепкая черепушка. Кстати, знала ли ты, что 12 ноября 422 года до нашей эры, во вторник, Сократ ел баранину и жареный картофель на обед в Афинах?

– Что? – спросила она.

– А в тот же день в 1856 году Достоевский обедал цыпленком по-киевски, борщом и гарниром в виде моркови в масле.

– О чем ты говоришь? – спросила она.

– Назови мне любую историческую фигуру и любую дату, – с нетерпением сказал я.

– Что? Зачем?

– Просто сделай это, – сказал я.

– Фра Анджелико[111], 5 марта 1446 года, – выпалила она в ответ.

– На ужин был запеченный морской окунь, паста с брокколи, на десерт тирамису, и, кажется, он выпил двойной эспрессо. – Теперь Рита просто уставилась на меня. – Или возьмем Фому Аквинского в среду 7 апреля 1255 года. Он заказал глазунью из двух яиц, которую отправил обратно, потому что он специально уточнил, что хочет, чтобы копченого лосося положили на тарелку, а не добавляли в яичницу.

– Боже мой, Моррис, ты просто какой-то савант! – сказала она.

– 5 августа 1685 года, воскресенье. Лейбниц хочет пирог с курицей, но старается следить за своим весом. Он заставляет себя заказать овощной салат, но портит его, заказывая домашний соус Рокфор. – Меня было уже не остановить. – 6 января, пятница 1591 года. Кристофер Марлоу[112], ужин с друзьями. Гусь с яблочным пюре и нашинкованной капустой. Он ел в немецком ресторане. Вынужден был заплатить по счету, хотя сэр Уолтер Рэли[113] заказывал столик. – Рита вскочила на ноги, в ее глазах стояли слезы. На ее лице было заметно изумление и восхищение. – О, Моррис, я никогда не испытывала ничего подобного! Какой дар. Какой неординарный ум.

– Понедельник, 6 июля 1604 года. Эль Греко заказывает суп с яйцом, но просит не добавлять глутамат натрия.


Гибкий, как ягуар, я прыгнул в классическую боевую позу, угрожающе присел, руки подняты, они – смертельное оружие.


После этого впечатляющего откровения потом был лишь прямой путь к ее кровати с балдахином и шести месяцам рая, который закончился только тогда, когда на стадионе «Ши» бейсбольный мяч срикошетил от моего левого полушария, вернув меня в ряды простых смертных и отправив Риту собирать вещи.

Я все еще делаю напитки на Восемьдесят шестой улице, но держу пари, что я единственный человек на своей работе, который до сих пор помнит, что в этот самый вторник в 1756 году, когда Вольфганг Амадей Моцарт написал «Юпитер»[114], он опрокинул пина коладу и слопал два хот-дога с горчицей.



Взрослея на Манхэттене

Сакс женился слишком рано, в спешке и по неправильной причине. Может быть, в некоторых случаях мозги в двадцать лет и работают, но если ваша голова витает в облаках, реальность становится слишком жестокой. Невесте было всего семнадцать, но была уже более зрелой, чем он. Глэдис – миловидная рыжеволосая девушка, умная, серьезная, вся в нетерпении начать жить свою жизнь. Кто знает, почему она так спешила, но тут появляется Сакс со своими артистическими амбициями и сумкой, полной несбыточных мечтаний, и внезапно возникает искра. Или они воображают, что она есть. Итак, через две недели после получения диплома об окончании старшей школы Глэдис Сильверглайд меняет свое глупо звучащее имя на Глэдис Сакс. Ее новый муж Джерри обнял своих родителей на прощание и умчался из их квартиры в брак, который прекрасно проработал около недели, а затем «Титаник» начал набирать воду и медленно крениться.

Сакс вырос во Флэтбуше, в нескольких тусклых прямоугольниках на первом этаже десятиэтажного многоквартирного дома из красного кирпича, названного в честь патриота Итана Аллена. Он думал, что лучшим названием для этого места, учитывая его чумазый внешний вид, унылый вестибюль и пьяного управляющего, было бы «Бенедикт Арнольд»[115]. Его родители были евреями, избирательно соблюдающими правила. Его отец Моррис ел свинину и бекон за стенами дома, но строго учил своего маленького сына, что Бог сотворил мир за шесть дней. Сакс шутил, что если бы он потратил на это немного больше времени, то сделал бы все без ошибок. Его родителями чувство юмора их сына рассматривалось как врожденный дефект. Мать Рут была гневливой женщиной, которая возвела ворчание в ранг искусства. В семье все ругались громко и без устали, настолько ожесточенно и грязно, что Сакс в шутку говорил своим друзьям, что их ссоры вдохновили Пикассо на написание «Герники». Он не мог дождаться момента, когда сможет вырваться оттуда, проехать по мосту через Ист-Ривер и начать жизнь на острове Манхэттен. Он влюбился в это место с тех пор, как был маленьким мальчиком и видел в фильмах, как живут обитатели Нью-Йорка. Подобно семидесяти миллионам других американцев, выросших в 1930-х – начале 1940-х годов и бежавших от своих страданий в чертоги кинематографа, Сакс получил свое образование в пластмассовых сказках Голливуда. В результате Манхэттен, о котором он мечтал, был не настоящим Манхэттеном, а тем, что придумали «Метро-Голдвин-Майер», «Парамаунт», «Фокс» и «Уорнер Бразерс».

Отец Сакса был портным в «Ховард Клоуз» – это означало, что он был одним из тех своенравных гомункулов с тонким, квадратным, белым мелком, которых выводили, чтобы отметить манжеты или расширить брюки на каком-нибудь мешке с салом, который настаивал, что ему все еще тридцать два. Моррис Сакс саркастично сравнивал свою работу с крысиным ядом и говорил всем, кто готов был слушать, что если бы он только смог сделать перерыв, то добился бы большого успеха в бизнесе. И все же он оставался человеком, который никогда не поднимался выше наперстка.

Его жена Рут, женщина, навечно лишенная обаяния, которая выглядела так, словно летала на метле, смирилась с тем, что ее муж зарабатывает сорок долларов в неделю, и, по-видимому, получала удовольствие от подтверждения его статуса извечного ничтожества на всех семейных встречах. Джерри, не по годам развитый сын, мечтал о том дне, когда сможет жить в роскошной квартире на Манхэттене со своей версией Кэтрин Хепберн или Кэрол Ломбард. Тот факт, что он был влюблен в Кэтрин Хепберн в «Филадельфийской истории»[116], и Трейси жила в Филадельфии, а не на Манхэттене, его не смущал. Остров символизировал образ жизни, даже если это было в Фили, и он хотел, чтобы эта жизнь принадлежала ему. Сакс говорил с Глэдис о своем желании бросить колледж и стремлении писать пьесы. Она находила его мечты осуществимыми и романтичными, и после года подростковых отношений, уверенные, что любовь побеждает все, оба ребенка взошли на борт «Титаника», отплыли от Флэтбуша и направились прямо к айсбергу брака.


И все же он оставался человеком, который никогда не поднимался выше наперстка.


Сакс работал в театральном агентстве в почтовом отделе, Глэдис трудилась в агентстве по недвижимости, а по вечерам ходила в городской колледж, чтобы стать учительницей. Он писал до полуночи, изо всех сил стараясь подражать своим кумирам – Чехову, Шоу и великому О’Нилу. Действительно, путь от почтового отдела до «Долгого путешествия в ночь» или «Пигмалиона» будет продолжительным, но его цели были духовными, а не коммерческими. Как и в фильмах, на которых он вырос, поначалу они с Глэдис будут испытывать трудности, преодолевать серьезные и забавные проблемы и с улыбкой проходить все неприятности. В эпилоге нашего героя ждет великий успех на Бродвее, и пара будет жить в пентхаусе на Парк-авеню с белым телефоном. Ну, не совсем так. Их настоящая квартира была, конечно, чем угодно, только не роскошным дуплексом[117] в Верхнем Ист-Сайде. Это была тесная однокомнатная халупа на Томпсон-стрит. Она была уютной, она была претенциозной, она была на Гринвич-Виллидж. Все это казалось хорошим стартом для начинающего артиста и его жены, за исключением одной вещи. Проблемы с химией. Сакс провалил этот предмет в школе, и теперь у него снова начались трудности. Во-первых, они мало в чем соглашались друг с другом, и даже самые тривиальные неприятности превращались в крики и слезы. Не то чтобы Сакс повышал голос, но у нее был характер рыжеволосой. Честно говоря, когда Глэдис с радостью согласилась с идеей выйти замуж за писателя, она не рассчитывала, что он окажется капризным, одержимым работой, пребывающим в хронической депрессии мизантропом, который, по ее мнению, придавал чертовски большое значение сексу. У них было некоторое количество добрачной близости, и девушка всегда была милой и отзывчивой, хотя ее желание никогда не могло сравниться с его похотью. Он наивно полагал, что, когда они поженятся, начнется настоящее представление, но до него начало доходить, что занятия любовью не стояли так уж высоко в списке приоритетов супруги. Заключение брака не превратило ее в акробатку с богатым воображением, поглощенную похотью.

Но спальня была лишь одним из полей битвы. Как ни старался, Сакс не мог заставить себя интересоваться ее друзьями и их провинциальными амбициями в области преподавания, рождения детей и покупки печи для обжига. Глэдис же не могла изобразить никакого энтузиазма по отношению к тем вещам, которые доставляли ему удовольствие: джаз, Огден Нэш[118], шведский кинематограф. Ее анекдотам не хватало хороших развязок, а его остроумие осталось недооцененным. И все же ни одна из этих проблем не стала очевидной на протяжении того года, когда они встречались. Или, возможно, они были всего лишь двумя неискушенными студентами, жаждущими уехать из дома и начать принимать самостоятельные решения, которые закрыли глаза на «красные флажки». Мать Сакса предостерегала его от этого брака и хотела, чтобы он закончил Бруклинский колледж, надеясь, что в конечном счете он будет выписывать рецепты. Она не была ненасытной читательницей, как ее сын, и не знала его богов, Чехова и О’Нила. Мать надеялась, что он пойдет по стопам мистера Рексолла и мистера Уолгрина. Она ничего не имела против Глэдис и видела в ней милую, разумную девушку, твердо стоящую на земле. «Зачем ей нужно так поспешно выходить замуж? – сказала она. – Особенно за того, кто бросил учебу и теперь никогда уже не сможет сравняться с остальными».


Заключение брака не превратило ее в акробатку с богатым воображением, поглощенную похотью.


Родители невесты тоже убеждали повременить с замужеством, но после того, как Сакс продал сатирический скетч комедийному клубу и удостоился хорошего упоминания в журнале Cue Magazine, они решили, что, возможно, Глэдис знала, что делает. И по мере того как пролетали первые несколько лет, между его работой и преданным писательством в свободное время, ее заботами и вечерней школой, судьба милостиво оставляла им ограниченное количество времени, чтобы действовать друг другу на нервы. Это не означало, что не было радостных моментов, когда они смеялись и обнимали друг друга, как при первой встрече, но этих минут было недостаточно, чтобы перевесить ссоры. Ее способность наслаждаться каждым посредственным фильмом, пьесой или блюдом беспокоила его, и он списывал это на отсутствие разборчивости. Она находила его слишком критичным и раздражающим со своим набором психосоматических жалоб. Однажды, когда Сакс вышел из себя и назвал Глэдис «членом клуба с низким IQ», потому что ему пришлось объяснять ей, почему комикс в The New Yorker на самом деле смешной, он был разбит раскаянием, не мог писать и купил ей розы, чтобы загладить вину. К тому времени он устроился на работу в утреннее телешоу писать злободневные шутки; работа, которую он ненавидел, но это позволило ему выбраться из почтового отдела, к тому же там отлично платили. Одна по-настоящему хорошая новость пришла в тот момент, когда его пьеса была выбрана для постановки вне Бродвея. Чтобы отпраздновать, он повел Глэдис в ресторан «Тутс Шорс» – место, о котором он только читал, но никогда не был. Метрдотель окинул их быстрым взглядом и посадил на галерку. Они прекрасно провели время, и, уходя, Сакс оставил официанту двойные чаевые. Он так же оставил уж слишком много метрдотелю, девушке в гардеробе и швейцару. Но он скорее бы умер, чем по ошибке дал маленькие чаевые. На ужине был поднят вопрос о том, что, возможно, стоит обратиться к семейному психотерапевту, и они оба подумали, что этот вариант можно было бы рассмотреть, но так и не продолжили тему.

Джерри Сакс давным-давно выработал привычку обдумывать свои творческие идеи, прогуливаясь по улицам и жонглируя сюжетными поворотами. Вместо того чтобы потеть над проблемами второго акта или финальными строками, сидя за своей портативной пишущей машинкой «Оливетти», он предпочитал бродить по городу и позволял сменяющимся пейзажам разжигать свое воображение. Он часто прогуливался по Центральному парку, ему нравилось сидеть на определенной скамейке на западной стороне пруда с парусниками и смотреть на квартиры и пентхаусы вдоль Пятой авеню. Он представлял людей, живущих там, и думал, была ли их жизнь хоть чем-то похожа на те сцены, которыми он очаровался в детстве. Были ли там красивые люди, которые в этот самый момент обменивались блестящими диалогами и потягивали коктейли в декорациях Седрика Гиббонса[119]? Саксу нравилось думать, что если его пьеса будет иметь успех и перенесется на Бродвей, где станет хитом, однажды он сможет жить высоко над городом, который он любил, надевать смокинг к ужину и приглашать чету Лантов или Ноэла Кауарда[120]. И кем была его жена в этих мечтах? Была ли это Айрин Данн? Кэрол Ломбард? Была ли она Кэтрин Хепберн? Печальная правда заключалась в том, что для него это была не Глэдис. Он просто не мог представить себе, что проведет с ней остаток своей жизни. Умрет в ее объятиях. Она была прекрасным человеком, могла бы стать отличной женой для подходящего мужчины, но он не был этим самым мужчиной, и презирал себя за это.

Вскоре солнце начинало садиться, как Сакс всегда говорил, где-то за Нью-Джерси, мягкое золотое сияние заливало фасады зданий вдоль побережья Пятой авеню, и Нью-Йорк никогда не выглядел прекраснее. Это вызывало у него чувство меланхолии, манхэттенской тоски, с ее музыкальным звучанием дребезжащих улиц, проникающим внутрь тебя и заставляющим чувствовать себя одновременно грустно и приятно. Ему нравилось быть погруженным в такое состояние, что само по себе было логическим противоречием, но где написано, что все можно объяснить. Он снова и снова возвращался на эту скамейку и прокручивал различные фильмы в голове, чтобы в итоге вернуться в свою квартиру и встретиться лицом к лицу с прискорбными клятвами, в которые они с Глэдис нырнули, не подумав. Ему было уже двадцать два, и ситуация между ними не улучшилась и не стала хуже. Она дрейфовала. Толстой писал, что каждая несчастливая семья несчастна по-своему, и они с женой всегда придумывали новые способы. Возможно, он отказывался от ужина с ее сестрой и мужем сестры, брокером, одержимым рафтингом по горным рекам, которые интересовали Сакса так же мало, как карты Мертвого моря. Или был случай, когда Глэдис заявила, что одна из его любимых композиций Оркестра Канта Бэйси – просто очень громкий шум. И Сакса определенно не интересовал сбор яблок с ней и другой супружеской парой в Вермонте или стрельба из лука с ее братом. Кроме того, Глэдис заинтересовалась либеральной политикой, и, хотя Сакс тоже был либералом, ему не понравилось сопровождать ее на выступления кружка народного пения. Самым жестоким ударом были ее слова о том, что сейчас жизнь в городе хороша, но если у них появятся дети, здесь не то место, где можно их воспитывать.


Она была прекрасным человеком, могла бы стать отличной женой для подходящего мужчины, но он не был этим самым мужчиной.


Однажды в середине весны, когда распускались почки и Центральный парк проживал мгновения своей наибольшей красоты, Сакс сидел на своей любимой скамейке, пытаясь понять, как ему закончить действие одной из своих пьес с юмором. Очарование весны в Нью-Йорке было одной из тех немногих вещей, в которых они с Глэдис были согласны. Она ненавидела лето, а зиму находила мучительной. Для Сакса лето в городе было божественным, ведь все в отъезде. Это действительно было место, которое, по словам Лоренца Харта, создано для мальчика и девочки. Он любил все сезоны на Манхэттене: зимние метели, апрельских птиц, шуршание красных и желтых листьев осенью. Теперь Сакс смотрел на крыши Пятой авеню, и в голове у него звучала мелодия Ричарда Роджерса. На пруду было несколько корабельщиков-любителей, ведущих свои суда по поверхности воды с помощью пультов дистанционного управления или просто позволяющих ветру делать свою работу. Миниатюрная лодка пересекала безмятежное море городских улиц. В воздухе пахло цветущей жимолостью. Сакс был погружен в свои мысли, плывя по течению таинственной меланхолии, думая о своей пьесе и о том, как он мог бы отправить публику на антракт на высокой ноте. Сначала он не заметил, что кто-то сел на другой конец его скамейки. Некоторое время Сакс не оглядывался, но самое восхитительное дуновение табачного дыма «Лаки Страйк» заставило его посмотреть налево, и он увидел ее. Подобно герою Брика из «Кошки на раскаленной крыше», который пьет до тех пор, пока не услышит щелчок в своей голове, Сакс услышал очень отчетливый сигнал в своей. В нескольких футах от него сидела невероятно дивная молодая девушка, и дивная именно в том смысле, который Джерри всегда находил особенно красивым. Простое свежее лицо, темные волосы, темные фиалковые глаза, белая кожа, образ не просто красивый, но прекрасный в интересном смысле. Ее кудри ниспадали на плечи, на ней был едва заметный макияж, или вообще не было, и она в нем не нуждалась. Сакс подумал, что она похожа на сексуальную польскую или украинскую девушку с фермы, но ее глаза излучали утонченный городской ум. И если всего этого было недостаточно, у нее был неправильный прикус, для Сакса – дар небес. Достаточно сказать, что, если бы он был автоматом для игры в пинбол, все лампочки мигали бы, колокольчики звенели, а знак джекпота мерцал вдали.

Он твердо верил в любовь с первого взгляда и видел, как в десятках восхитительных фильмов это случалось при самых невероятных обстоятельствах.


Достаточно сказать, что, если бы он был автоматом для игры в пинбол, все лампочки мигали бы, колокольчики звенели, а знак джекпота мерцал вдали.


Джерри не сомневался в том, что в ней была та самая вещь, которую Коул Портер описал как «нечто, из-за чего птицы забывают петь». «Что ни говори, – подумал Сакс, – а все, что я нахожу особенным, здесь в избытке». Он любил ее так сильно, как можно любить незнакомца, который не успел заговорить и все испортить. На девушке был расстегнутый легкий плащ, мягкое короткое белое хлопковое платье, белые носки, мокасины и большая кожаная сумка на плечо, которой позавидовал бы любой почтальон. В ней была видна «Фрёкен Юлия» Стриндберга в мягкой обложке. Ее уши были проколоты, и в них были серебряные кольца среднего размера. Кроме сережек, других украшений не было. Никаких часов и, что более важно, никаких колец. Сакс не умел знакомиться с женщинами. По правде говоря, он никогда этого не делал. Он был на нескольких свиданиях до Глэдис, но обычно с девушками, которых знал по школе, или встречу назначали за него. Несколько раз, когда он был сражен кем-то в переполненной комнате, застенчивость парализовала его. Когда дело касалось красивых женщин, Сакс всегда чувствовал себя искателем, продавцом, неуклюже блуждающим по рынку покупателей. Он не мог вынести лицемерия, когда слышал свой собственный голос, пытающийся сделать так, чтобы момент казался естественным и непринужденным, а на самом деле двое незнакомцев прощупывают почву, чтобы понять, достаточно ли у них общего, чтобы однажды, возможно, разделить на двоих участок на кладбище. К тому же Сакс всегда стеснялся своих эротических желаний, которые, как ему казалось, можно было прочитать у него на лбу, как новости, бегущие на табло на здании газеты Times на Сорок второй улице. В случае с Глэдис она сама завела разговор на новогодней вечеринке. Если бы она не попросила его сойти с ее ноги, они, возможно, никогда бы не стали мужем и женой. Сакс не хотел, чтобы его застали за разглядыванием, но не мог отвести глаз от девушки. Он пытался делать вид, что сосредоточен на горизонте Пятой авеню и ни на чем другом, но не мог удержаться, чтобы не взглянуть украдкой на ее лицо, от чего его эндорфины сливались с ее феромонами, и – эврика! Химия уже чувствовалась. Но подождите, скоро она докурит свою сигарету, встанет и уйдет из его жизни. Джерри вернется домой, на свое место за ужином напротив Глэдис, на свою половину их кровати, снова сгорбится над своей портативной «Оливетти», печатая выдумки, погруженный в мир грез. Даже сейчас его мозг создавал трагическую историю о мужчине, влюбившемся в девушку, которую он увидел в Центральном парке. И он был слишком сдержан, чтобы заговорить, и сожалел об этом всю оставшуюся жизнь. Он наблюдал, как она последний раз затянулась сигаретой и выбросила ее. Внезапно Сакс услышал ужасный звук и понял, что это был его собственный голос.

– Пожалуйста, не сочтите за грубость, но я не мог не заметить, что вы читаете «Фрёкен Юлию». А я драматург, и Стриндберг – один из моих самых любимых авторов, так что я знаю эту пьесу вдоль и поперек и, если у вас есть какие-то вопросы, я был бы рад помочь. – Его Говорящий Сверчок, который иногда беседовал с ним и обычно был довольно критичным, поздравил его. «Вот видишь, неудачник, неужели это было так ужасно?» – спросил Сверчок. Это был воображаемый голос, но почему-то иногда он звучал как его мать.


Внезапно Сакс услышал ужасный звук и понял, что это был его собственный голос.


– Я разыгрываю сцену из этой пьесы для курса по актерскому мастерству, – сказала она с улыбкой, которая была милой и теплой, вызывая у него желание побежать с ней к зданию мэрии и жениться.

– Так вы актриса, – сказал он, понимая, что это едва ли была удачная ответная реплика для продолжения разговора.

– Я стараюсь изо всех сил, – сказала она.

– Это отличная роль, – сказал он. – И вы отлично на нее подходите.

– Вы так думаете?

– Да.

– Вы не думаете, что мне следует сбросить два фунта?

– Вы шутите? О такой фигуре, как у вас, мечтает каждый мужчина.

– Ну и ну, да вы слабак, – сказала она и засмеялась.

– Вы идеальная Фрёкен Юлия, и если у вас есть какие-то вопросы насчет героини или мотивов…

– У меня есть вопрос, – сказала она.

– Весь внимание.

– Почему вы все время смотрите на мою квартиру?

– Что вы имеете в виду? – сказал он. – Хотите сказать, что живете в одном из этих пентхаусов? – его глаза расширились до размеров двух яичниц.

– Я живу вон в том, с террасой.

– Я ошеломлен, – сказал он. – Я часто прихожу сюда, сижу на этой скамейке и придумываю сюжеты о людях, которые живут в этих элегантных квартирах на крыше. Возможно, однажды я напишу пьесу о ком-то вроде вас. Если мне посчастливится узнать вас поближе. – К этому моменту сердце Сакса билось, как там-там при человеческом жертвоприношении.

– Я живу там со своими родителями. Они интересные, но я не знаю, получатся ли из нас хорошие герои пьесы. Не так уж и много конфликта.

– Вы выросли на Манхэттене?

– Родилась и выросла, с видом на пруд с парусниками.

– Значит, Центральный парк – своего рода ваш сад.

– Можно и так сказать, раз уж мы с моими школьными друзьями проводили так много времени в парке, когда росли. А почему бы и нет? Он никогда не разочаровывает. Я по-прежнему люблю приходить сюда и сидеть, наблюдать за людьми и курить. Моя мать не разрешает мне дымить дома. Она говорит, что запах проникает в мебельную обивку.

Сакс представил себе квартиру ее родителей. Никаких пластиковых мебельных чехлов, подумал он. Никаких клеенок, никакого линолеума. Когда она росла, то никогда не пила апельсиновый сок или шоколадное молоко из стаканов, в которых раньше были поминальные свечи.

– Так что же вы придумали обо мне и о моей семье для пьесы? Или я должна буду ждать и купить билет у перекупщиков за сумасшедшие деньги, чтобы увидеть постановку в Театре Мороско?

Ему нравился звук ее голоса, и у нее была такая очаровательная подача.

– Я вижу, как вы, все изысканные и красивые, обмениваетесь остроумными разговорами за коктейлями. Конечно, единственные пентхаусы, которые я когда-либо видел, были черно-белыми в кинотеатре «Мидвуд», «Лоус Кингс» или в «Бруклин Парамаунт». Кстати, меня зовут Джерри Сакс, – сказал он, протягивая ладонь. Она пожала его руку, и на краткое мгновение в хаотичном бессмысленном космосе он ухватился за что-то, что имело значение.

– Лулу Брукс, – сказала она.

– Лулу? Как Маленькая Лулу из мультфильма?