– А, отлично! Была такая чудесная и теплая погода, мы хорошо провели время на детской площадке, правда, ребята?

– Няня Джо угостила нас всякими сладостями! – выпалил Джем.

– Ну, сегодня же пятница, – нервно рассмеялась я. – Но мы разделили их на всех ребят на площадке, правда же?

– Надеюсь, ужин ты все же весь съел? – спросил Раф, приложив ладонь к щечке Джема.

– Мы ели лосось с горошком, – пояснила Клара.

– У, пальчики оближешь! – сказал Раф. – Да, Джони, тебе удалось отдать разрешение на плавание?



– Да, мы вручили его мисс Келли, скажи? – радостно обратилась я к Кларе, понимая, что веду разговор через детей.

Джербер переступил порог комнатки с каким-то беспокойным чувством. Дурное это место, снова повторил он про себя. Веселенькие маргаритки на обоях по-прежнему резали глаз.

Эва рисовала за секретером, рядом – стакан молока и те же самые витамины.

– Планируете что-нибудь интересное на выходные? – спросила я Рафа и заставила себя взглянуть ему в глаза.

– Спорим, ты меня не ждала, – начал он, пытаясь вымученно улыбнуться. Он приехал раньше еще и затем, чтобы нарушить Эвины планы.

На девочке опять было черное платьице и красные бархатные тапки; она едва обернулась, но ничего не сказала. Перед ней был лист бумаги и жестяная коробка, из которой она время от времени выуживала цветные карандаши.

– Вообще-то да! У нас годовщина! Так что мы идем в театр, а потом поужинаем в каком-нибудь умопомрачительно дорогом заведении, которое отыскала Терри.

Джербер подошел ближе.

– Можно? – спросил он и склонился над рисунком.

– О, как мило, – сказала я. – Извините, не знала. С годовщиной!

Эва кивнула.

Доктор сделал еще шаг и оказался совсем рядом. На рисунке он увидел себя и Майю: они держались за руки. Интересно, как девочка додумалась до такого: они с Майей никогда так близко не соприкасались. Буйная фантазия, решил Джербер. Естественно, что она так нас видит: пока что мы – ее семья. Пациенты, чьи родители разведены, делают то же самое: рисуют маму и папу так, будто они по-прежнему вместе. Но больше всего гипнотизера поразило вот что: и он, и Майя вышли невероятно похожими. Тут не только изобразительный талант, но и редкая наблюдательность.

– Спасибо! Двенадцать лет. Начинаешь чувствовать себя старым.

Джербер снял плащ, потом вытащил из кармана футляр с метрономом и колоду карт.

– Поздравляю. Я не… вам нужно, чтобы я присмотрела за этой парочкой?

– Готова еще раз хорошенько вздремнуть? – спросил он.

Эва заметила карты у него в руке.

– Нет, они будут у моей мамы, не волнуйся.

– А это зачем?

– Скоро узнаешь, – отвечал он таинственным, сулящим волшебство шепотом.

Я снова рассмеялась, возможно, слишком громко, потому что Раф посмотрел на меня, немного смутившись.

19

Через пятнадцать минут шторы на окне были задернуты. Эва, растянувшись на кровати под балдахином, глубоко погрузилась в состояние покоя.

– Что ж, желаю приятно провести время! – засуетилась я. – А вы двое ведите себя хорошо.

Джербер не стал садиться рядом. Он расхаживал по комнате, стараясь не шуметь и не нарушать своими шагами ритм, заданный метрономом.

– Привет, – сказал он, когда почувствовал, что готов к разговору. – Ты ведь тут, правда?

Получив от детей поцелуи, я ушла, унося ощущение влажных губ на своих щеках.

– Привет, – ответил воображаемый друг, голосом Эвы заявляя о своем присутствии. – Ты вчера ушел, а я не закончил рассказывать свою историю.

– Знаю, – покаялся доктор. – Но мне как-то трудно поверить, что ты на самом деле существуешь. Мне кажется, ты всего лишь выдумка Эвы.



Ответа не последовало.

– Мне нужно доказательство, понимаешь?

Мы с Генри сидели за столиком в банкетном зале Королевского Альберт-холла. Бутылка восхитительного «Лорен-Перье» охлаждалась в ведерке со льдом.

– У меня их сколько угодно, – возмутился мальчик.

– Это не смешно, – сказала я, вытирая шампанское с уголков рта, который предательски кривился все сильнее по мере того, как Генри смеялся все безудержней.

– Верно, – согласился гипнотизер, вспомнив слово «Аримо», авторучку, а теперь еще и книгу, которую он купил Майе в подарок. – Но ты всегда сам решаешь, какие доказательства предоставить. Не хочешь, чтобы тебя описали или нарисовали. И не называешь своего имени.

Когда я поведала ему о своем дневном происшествии, у него отвисла челюсть, но стоило мне описать ему гремлина Петра, он тут же загоготал, прикрыв рот сложенными чашечкой ладонями.

– Я больше не знаю, как меня зовут, – злобно огрызнулся Эвин дружок.

Никак не отреагировав на этот выпад, Джербер взял колоду карт, которую принес с собой.

– Что тут такого смешного? – возмущалась я. – У нее интрижка, а в эти выходные у них годовщина! Эти бедные дети…

– Это особые карты, – пояснил он.

Психолог Карл Зенер создал такую колоду в тридцатых годах. В ней двадцать пять карт, по пять каждой разновидности.

Генри унял смех и выпрямился.

Гипнотизер перечислил их, доставая одну за другой:

– Круг, Крест, Квадрат, Звезда и Волна.

– Дело не в ней, а в тебе, – сказал он.

Зенер использовал их, чтобы тестировать людей, которые утверждали, будто они обладают особыми способностями к телепатии и ясновидению: выбирал карту и спрашивал субъекта, что на ней изображено. Испытуемый имел один шанс из пяти, чтобы угадать. Однако по мере того, как испытание продвигалось, его шансы на успех падали. То был со всех точек зрения научный эксперимент, основанный на статистических выкладках. Плакаты Эллери подкинули Джерберу мысль применить эту методику к Эве. Следовало только упростить ее применительно к десятилетней девочке.

– Ну как, сыграешь со мной? – спросил он и начал тасовать колоду.

– Во мне?

Ответа не последовало, но Эва заметалась в постели.

Невзирая на ее молчание, Джербер вытащил карту наугад и показал ее пустому стулу возле большого белого шкафа.

– То, как ты это излагаешь. Не обижайся, но ты ведешь себя так, словно играешь в дешевой мыльной опере.

– Что тут нарисовано?

Глаза маленькой пациентки были закрыты, и в любом случае с того места, где она лежала, девочка не смогла бы различить изображение волны. Тем временем напряжение нарастало.

Он снова засмеялся, и даже громче прежнего.

Психолог держал карту на виду, не собираясь сдаваться. В его намерения как раз и входило разозлить воображаемого мальчика. Если тот в сердцах причинит Эве боль, значит так или иначе обнаружит свое присутствие.

– Ай! – Девочка отдернула левую руку, будто от удара.

– Что?!

Психолог отложил карту и подошел. Закатал ей рукав. Красная отметина на белоснежной коже. Он полагал, что увидит акт членовредительства, но реальность намного превзошла все его ожидания.

Немедленная психосоматическая реакция, сказал он себе.

– Извини. Ты просто очень нервничаешь. – Генри взял меня за руку. – Послушай, почему тебя это так волнует? Тебе не кажется, что ты немного преувеличиваешь? Я имею в виду, что у людей бывают интрижки. Мои родители, черт возьми, только этим и занимались. И, знаешь, в любом случае это не твои дети.

Такая бывает, когда сдерживаемая эмоция проявляется на теле пациента. Чаще всего это боли или затрудненное дыхание. Иногда – псориаз или, как в случае Эвы, рефлекторная эритема.

В психиатрии карты Зенера используются, чтобы разоблачить фиктивные личности шизофреников. Но Джербера по-прежнему одолевали сомнения. Бенедетто Эллери говорил о двух путях исследования случая с девочкой. Разумный путь пройден, без особого успеха. Остается второй.

Выслушать.

– Это не… – начала я, но осеклась, не зная, что возразить.

– Не знаю, хочу ли я дальше слушать твою историю, – проговорил Джербер сурово.

– Я снова сделаю ей больно, – пригрозил воображаемый мальчик устами Эвы.

И вдруг до меня дошло: как здорово, что Генри смеется. Смеется по-настоящему! Вот он вытер глаза, вот он сидит прямо напротив меня в этом освещенном свечами баре с отделкой из красного дерева, с раскрасневшимися щеками, вот последние приступы веселья отступают, и его тело расслабляется, и в этот момент я понимаю: он не смеялся так целый год. Улыбки – были. Ухмылки, сопровождающиеся вежливым «ха-ха-ха», безрадостные смешки – сколько угодно, но ничего настоящего. Это принесло мне огромное облегчение: наконец-то после всех моих напряженных усилий я случайно доставила ему радость.

– Не то чтобы мне было неинтересно, – поправился Джербер. – Я не знаю, выдержу ли все до конца. Поэтому вчера и сбежал.

Девочка в недоумении наморщила лоб:

– Чего ты боишься?

Мы уютно устроились в нашей отделанной бархатом ложе, свет в зрительном зале погас, и заиграла музыка. Всего через полторы минуты после начала пролога последовало впечатляющее по своей интенсивности крещендо, которое увенчалось самым печальным созвучием, что мне доводилось слышать. Я так вцепилась в руку Генри, что он удивленно повернулся ко мне и принялся вытирать слезы, которые ручьем текли по моим щекам.

– Не хочу знать, что сделали с тобой синьор с волдырями от комаров на руках и синьора с татуировками, – признался он, не покривив душой. – Ведь ты умер, правда? Иначе не оказался бы здесь…

Мальчик ответил не сразу. На эту тему разговоров еще не было. На первый взгляд, Эва попросту хотела заставить окружающих поверить в то, что она способна общаться с мальчиком, которого никто другой не может слышать. Джербер сам пришел к выводу, что воображаемый друг мертв, и только потому, что Дзено Дзанусси так и не нашли.

Позже, уже вернувшись в Олбани, мы лежали на кровати лицом друг к другу.

Но Эва никогда не упоминала о призраках.

Именно это и заставляло психолога колебаться. Множественные личности шизофреников всегда живые.

– Знаешь, тот момент, когда ты схватила меня за руку… – сказал Генри, разглаживая мои волосы.

– Можешь уходить, если хочешь, – спокойно разрешил мальчик.

То, что он пошел на попятную, изумило Джербера.

– Что?

– Почему ты передумал? – спросил он.

– Раз ты не хочешь знать, я не хочу рассказывать. Но ты ошибаешься… – прибавил мальчик чуть позже, однако не закончил фразу.

– Это очень знаменитый момент. Это один из самых известных и душераздирающих во всей классической музыке.

– В чем ошибаюсь? – спросил гипнотизер.

– О-о, – протянула я разочарованно. – Значит, мне нравятся лишь очевидности? Ты намекаешь, что я мещанка?

– Это не из-за них я умер.

Он улыбнулся.

20

– Нет. Как раз наоборот. Он знаменит, потому что Вагнер применил здесь изобретенный им новый тип гармонии.

– Ты была права, я накосячил.

– Ага, только теперь поздно хныкать: надо как-то выпутываться.

– Как можно изобрести новый тип гармонии?

Слышу, как они шепчутся. Сижу тихо-тихо в трейлере, на полу, в темноте. Синьор с волдырями и синьора с татуировками стоят снаружи, пьют пиво из банок и курят.

– Ну… Ты знаешь, что обычные аккорды состоят из трех нот, которые отстоят друг от друга на терцию?

Меня для них как будто и нет. Они даже за мной не присматривают.

– Как?

– Да, Генри, в общих чертах я разбираюсь в аккордах, спасибо.

– Не знаю; но если полицейские вернутся, мало не покажется.

– Представь: с моими приводами мне дадут двадцать лет, не меньше.

– Извини, я просто…

– Может, адвоката нанять?

– Ой, скажешь тоже! Он перво-наперво спросит, есть ли у меня деньги. А где я их возьму? Да он и ввязываться не станет: как услышит, что я натворил, так и прогонит пинком под зад.

– Хотел как лучше.

– Но мы ведь ничего не сделали мальчишке, даже волоска у него на голове не тронули. Он сам пошел с тобой, по своей воле, сам сел к тебе в машину, не так ли? Не могут они нас в чем-то обвинить…

– Мы даже есть ему давали.

– Да, извини.

Одни консервы из тунца. Ни разу – спагетти с соусом.

– Но факт остается фактом: если мы его отпустим, он все им расскажет, и мы влипнем.

– Продолжай.

– Хорошо еще, что ты не сделал проклятущий звонок и не попросил с родителей денег.

– Но всегда могут сказать, что мы извращенцы, что забрали ребенка, чтобы с ним позабавиться.

– До тех пор никому – во всяком случае, в европейской музыке – не приходило в голову создавать аккорды, состоящие не из терций. Этого просто не было. Принято было, что аккорды должны звучать, ну, скажем, красиво.

Вчера я хотел позабавиться, поиграть в прятки, но они ни в какую. У них даже мяча нет. Как это – не иметь мяча?

– Нужно что-то придумать, иначе нас возьмут с поличным.

– Логично.

– Погоди, кажется, я придумала… – говорит синьора с татуировками.

– Что ты придумала? – спрашивает синьор с волдырями от комаров на руках.

Но потом она что-то шепчет ему на ухо.

– Постепенно нетерцевая гармония становилась все более модной, но Вагнер был первым, кто по-настоящему использовал ее, поэтому впоследствии структуру таких аккордов назвали в честь его оперы – «тристан-аккорд».



Утром я просыпаюсь на своей привычной скамейке и чувствую: что-то не так. Протираю глаза: эти двое сидят за столом, смотрят на меня и как-то странно улыбаются.

– Итак, он изобрел аккорд? Значит, никто раньше не играл ноты в такой последовательности?

Синьора с татуировками приветствует меня:

– Доброе утро. Как поспал?

– Ну, я уверен, что кто-то играл. Думаю, тут лучше сказать, что он первый запатентовал этот тип гармонии.

Она еще никогда не вела себя так воспитанно.

На завтрак мне обычно предлагают все того же тунца. Вчера в меня уже не лезло, я попросил молока и печенья, и синьора с татуировками дала мне крекеров и стакан воды.

– А! Кто успел, тот и съел! – перевернувшись на спину, резюмировала я и уставилась на стеклянную люстру, рука Генри скользнула мне на бедро. – Так как именно это выглядит в нотной грамоте?

Но сегодня – знакомый запах.

– Ну, помогай. Я думаю, что тристан-аккорд – это фа… си… – Он прищурился и провел пальцами по моему животу, как по воображаемой клавиатуре, нажимая на то место, где должна быть та нота, которую он называл: – …ре-диез и соль-диез? Но это может быть любой аккорд, состоящий из этих интервалов: увеличенная кварта, увеличенная секста и увеличенная нона над басовой нотой.

На столе – круассан, а рядом пластиковый стаканчик: похоже на какао с молоком. Синьор с волдырями на руках специально ходил в бар, чтобы мне это принести.

– Умница, – сказала я и поцеловала его.

Рот у меня наполняется слюной, в животе бурчит. Я очень голодный, но им не доверяю. Что они задумали? Эти двое ведут себя как мама и папа, когда хотят отвезти меня к врачу. Папа покупает фигурки футболистов, а мама печет лазанью.



– В чем дело? Тебе не нравится? – спрашивает синьор с волдырями. – Тогда я сам съем.

Я хватаю круассан, прежде чем его у меня украдут, и сразу откусываю.

– Мне кажется, я влюбилась в Генри, – сказала я на следующее утро, глядя на свой «полный английский завтрак».

– Молодец, – улыбается синьор с волдырями, выставляя напоказ все свои желтые зубы. Наверное, стоило бы их хоть изредка чистить.

Пока я ем, они со мной разговаривают.

Мила и Джесс уставились на меня. Меня действительно переполняли чувства. Любовь. Черт. Я была влюблена в Генри. Стоило мне произнести эти слова вслух, как внутри меня словно разблокировался какой-то крошечный, забытый клапан, и я заревела.

– Сегодня особый день, – говорит синьора с татуировками. – Будет карнавал.

– Летом? – удивляюсь я.

– Простите, – сказала я, закрывая лицо руками.

– Да, летом, – подтверждает синьор с волдырями. – Ты ведь любишь карнавал, правда?

Я киваю. Дурацкий вопрос. Конечно люблю. Зимой папа всегда возит нас на карнавал в Виареджо.

– Эй, успокойся, – рассмеялась Джесс. – Алло, подруга, да все с тобой нормально. – Она подскочила, пересела на мою сторону стола и обняла меня.

– Когда я ходил за твоим завтраком, мне на глаза попалось вот это. – Он показывает разноцветное объявление, которое, скорее всего, откуда-то сорвал. Там изображена большая золотая маска и дождь конфетти.

– И повозки будут? – спрашиваю я, отхлебывая какао с молоком.

– Я тоже влюблена, – заявила Мила.

– Конечно, из папье-маше, со всего края, целая процессия. Они проедут по набережной, – расписывает синьора с татуировками. – Одна огромная, из Виареджо.

– Да-да, из Виареджо, – поддакивает синьор с волдырями.

– Не перетягивай одеяло, – приструнила ее Джесс.

– Я вам еще не рассказала, девочки, – проигнорировав замечание Джесс, продолжила Мила. – Мы с Найлом обменялись словом на букву Л.

Мне нравятся повозки с большущими фигурами, которые двигаются. Кажется, будто у них и глаза двигаются – это даже немного жутко. Нравится, когда играет музыка, а люди танцуют и бросают конфетти. «Мега-фанта-супер-вау!» Черт, как мне хочется пойти.

– Да вы с Найлом танцуете вокруг этого слова со времен Эдинбурга, – фыркнула Джесс.

– И мы туда пойдем? – спрашиваю я. Надеюсь, что они скажут «да».

– Конечно, – говорит синьор с волдырями.

– Это здорово, подруга, – сказала я, вытирая слезы.

– Сейчас?

– Днем слишком жарко, карнавал будет вечером.

– Спасибо тебе, Джони. Вот это правильный ответ. Это случилось на прошлой неделе. Мы ходили в парк развлечений в Блэкхите, и он признался, когда мы на колесе обозрения поднялись на самую вершину.

Я немного расстроен: не знаю, как дождаться вечера.

– А в полночь будет фейерверк над морем, – расписывает синьора с татуировками. – И ты угостишься пончиками с сахарной пудрой и рисовыми блинчиками.

– Какая патока, – язвила Джесс.

– А сливочного мороженого можно? – спрашиваю я.

– Ну разумеется, – говорит синьор с волдырями.

– Всего, чего захочешь, – обещает синьора с татуировками. – Но с одним условием…

– Это вышло так мило. Найл совсем не фанат высоты. Вы знали об этом? Он так сильно сжимал мою руку, что мне было больно. И вот мы оказались на вершине, оттуда виден весь город, это просто потрясающее зрелище. Линия горизонта словно плавала в дымке. И я такая: «Я люблю Лондон». А он такой: «А я люблю тебя!»

Вот, я так и знал, что тут какой-то подвох.

– Сегодня ты должен нас слушаться и вечером делать все, что мы скажем.

– Блевотина, – скривилась Джесс.

– Все, – повторяет человек с волдырями от комаров и протягивает мне руку. Я должен ее пожать, как делают взрослые.

Я раздумываю. Не знаю, чего они от меня хотят, но здесь мне до смерти скучно. Я вытираю ладонью усы от какао и пожимаю его руку, влажную от пота.

Мила бросила на нее свой знаменитый убийственный взгляд – взгляд, который спасал наши шкуры, когда мы были подростками и над нами издевались хулиганы из других школ. Она редко использовала его по отношению к нам.

– Ладно, обещаю.

…Не кричать, не бить в ладоши,Обещаю быть хорошим.Я не буду капризулей,Драчунишкой и грязнулей,Или пляшущий чертенокЗаберет меня спросонок,Затолкает в жерло ада,Затанцует до упада…

– Детка, – спасовала Джесс и взяла ее за руку. – Я рада за тебя, правда.

– Я это не надену.

– Ты обещал делать все, что мы скажем.

– Спасибо, – сказала Мила и свободной рукой дотянулась через стол до моей руки, так что теперь мы замкнули круг рукопожатий. – Я призналась, что тоже люблю его. Это какое-то безумие. Ведь все это время мы были друзьями.

– Ни-за-что. – Мама говорит, что я упрямый как осел, если вобью что-то себе в голову.

– У нас уговор.

– Наконец-то свершилось! – пробубнила Джесс.

– Плевать.

– Уговор есть уговор. Мы даже руки друг другу пожали.

– Могу я поделиться с вами одним бредом? – заговорщицки спросила Мила.

– Я не надену девчоночье платье. Нет-нет-и-нет! – Они хотят, чтобы я вырядился принцессой. В серебристой юбочке. Не подумаю даже!

– Выбирай: не наденешь платье – никакого карнавала.

Мы с Джесс с готовностью закивали.

– Никакого карнавала, – говорю я.

Эти двое отходят подальше, говорят вполголоса.

– Мне кажется, я всегда его любила.

– Как тебе такое в голову пришло? Не мог взять костюм для мальчишки?

– Я что, выбирал, по-твоему? Схватил в магазине первый попавшийся и дал деру. А если подумать, то так даже лучше: его точно никто не узнает, у него даже волосы длинные, может за девчонку сойти.

– Ой, погоди, – начала я. – Это с универа, что ли? Я в том смысле, мы все подозревали, что он тебе нравится.

Остальное я не расслышал, но когда они закончили, то вернулись ко мне.

– Мы вот что подумали… – говорит синьора с татуировками. – Дадим тебе надеть масочку, никто и не поймет, мальчик ты или девочка.

– Нет, – ответила Мила. – До университета. Ну, типа, задним числом. Я чувствую, что любила его, когда он был ребенком, потом подростком, вплоть до того, как мы впервые встретились в этом чумовом баре студенческого профсоюза. Любила до встречи с ним. Это бессмыслица, я понимаю.

– Что это меняет? – не понимаю я.

Синьор с волдырями шумно вздыхает:

– Это сильно, – в растерянности сказала я.

– Над тобой хотя бы никто не будет смеяться.

Я раздумываю. Не хочу снимать мою любимую футболку.

– Не хочу снимать мою любимую футболку, – говорю.

Джесс демонстративно кашлянула – мы вышли за рамки перевариваемой ею сентиментальности.

– Только на этот вечер, мы ее постираем, и завтра она будет красивая и чистая, – уговаривает синьора с татуировками.

Ладно, так и быть.

– Короче, когда ты собираешься признаться Генри, Джо? – спросила она.

– Так и быть.



– Господи, – взмолилась я. – Понятия не имею.

Маска – это кусок красного картона, в котором синьора с татуировками провертела ножом две дырки. Вышло не особо красиво, но все лучше, чем ничего.

Когда темнеет, мы садимся в синюю раздолбанную машину. На этот раз я сижу позади. Приезжаем на набережную, и – они были правы – там полно народу. Многие в масках, а кто-то в купальниках. Парад начался, проезжают повозки из папье-маше. Громко играет музыка, люди танцуют, пахнет пончиками и рисовыми блинчиками.



Все веселятся, кроме синьора с волдырями от комаров на руках и синьоры с татуировками. Они не смеются и все время оглядываются.

– Пошли отсюда, – орет синьор с волдырями: музыка слишком громкая, и ничего не слышно. Хватает меня за руку и тащит к площадке над морем. Синьора с татуировками идет следом.

На лестнице обнаружилась газетная вырезка, которую Фиона обещала оставить для меня:

Мы останавливаемся у скамейки.

– Видишь там киоск с мороженым? – спрашивает искусанный комарами синьор, указывая на фургончик: над ним навес в зеленую и желтую полоску, а рядом – столики. – Купи себе рожок сливочного. – Он шарит в карманах джинсовых шортов и дает мне тысячу лир.

ЕЖЕГОДНЫЙ КОНКУРС РАССКАЗОВ
Первый приз: 3000 фунтов стерлингов.
Второй приз: 2000 фунтов стерлингов.
Третий приз: 1000 фунтов стерлингов.
Отбор заявок производится экспертной комиссией писателей и критиков.
Последний день для подачи заявок: 1 октября.


– А вы не хотите мороженого? – спрашиваю я: папа говорит, что нужно всегда быть вежливым.

– Мы не любим мороженое, – заявляет синьора с татуировками.

Я отправила вырезку в свой блокнот. Пришло время позвонить Дилу.

По-моему, она ненормальная, эта синьора.

– Мы тебя здесь подождем. – Она подталкивает меня вперед и садится на скамейку.

– Ага, – ответил он после первого же гудка.

Я никогда сам не ходил за мороженым. Хотя до киоска всего несколько метров, я себя чувствую взрослым. За тысячу лир мне дадут всего один шарик сливочного, я рассчитывал хотя бы на два. Жара такая, что, пока я жду, когда мне дадут салфетку, рожок размокает и мороженое капает на руку.

Когда я оборачиваюсь к скамейке, там вместо синьора с волдырями и синьоры с татуировками сидят жених и невеста и целуются открытым ртом.

– Ждал чьего-то звонка? – спросила я.

Куда подевались эти двое? Не верится, что они оставили меня одного.

Мама всегда говорит, что, если я потеряюсь в толпе, нужно оставаться на месте и никуда не уходить. По правде говоря, это не я потерялся. Потерялись они. Но я все равно сажусь на краешек скамейки, решив подождать, пока они вернутся и заберут меня.

– Не без этого.

Люди рядом со мной все время меняются, а этих двоих нет как нет. Никто меня не замечает. Никто ни о чем не спрашивает. Будто я невидимка.

На жаре платье принцессы колется, а картонная маска вся мокрая от пота. Лучше снять по крайней мере ее, не важно, если даже и увидят, что я мальчик в девчачьем платье. Я отхожу, только чтобы попить воды из фонтанчика.

– Короче, мне нужно с тобой поговорить. О той ночи в доме моих родителей…

Пока пью, поднимаю голову и вижу синьора, который смотрит прямо на меня.

Он причесан на косой пробор. На нем рубашка в синюю и зеленую клетку, с короткими рукавами. Очки и сандалии. Он одет, как мой папа. Он тоже папа двух дочек, ведет их за руку, купил им серпантин. С ними синьора со светлыми волосами, наверное мама.

– Уф, свершилось. А я все терзался, когда мы поговорим об этом.

Синьор в очках увидел меня, он единственный, кто меня заметил за целый вечер. Но он ничего не говорит, просто смотрит на меня, и все. Кажется, я его не знаю. Может быть, он знает меня. Но потом он уходит прочь вместе со светловолосой синьорой и двумя девчонками.

Время проходит, а я по-прежнему один. Что будет, когда праздник кончится? Куда я пойду ночевать? Мне страшно.

– Что?

Люди начинают расходиться по домам. Музыка становится тише, с тротуаров перед барами убирают столики. На земле много мусора, мальчишки пинают жестянку. Киоск с мороженым тоже сейчас закроется. Я не знаю, куда мне идти.

Но вот замечаю, что синьор в очках возвращается. Идет прямо ко мне, на этот раз один.

– А что?

Подходит, берет меня за руку. Озирается, прежде чем идти дальше. Я ни о чем не спрашиваю, просто иду с ним.

Мы проходим по набережной к полупустой парковке. Он достает из кармана маленький пульт, нажимает на кнопку, у машины загораются все четыре поворотника. Он открывает заднюю дверцу, помогает мне залезть. На сиденье до сих пор мотки серпантина, а еще кукла.

– Есть необходимость говорить об этом? – растерялась я.

Синьор в очках садится за руль, но мотор не включает. Протягивает руку и что-то берет из бардачка. Какой-то листок. Смотрит на него. Мне тоже видно: там мое лицо, не знаю, когда сделали эту фотографию. Я улыбаюсь, двух зубов не хватает, как и сейчас, но волосы подстрижены. Синьор в очках поворачивается ко мне. Снова смотрит в листок, потом снова на меня. Когда убеждается, что это именно я, откладывает листок и включает мотор.

Под моей фотографией – номер телефона.

– Ты ж сама только что заговорила об этом.



Мы останавливаемся у телефона-автомата. По черному небу молнии. Синьор в очках выходит, не заглушая мотора, берет с собой листок с моим лицом. Вижу, как он в кабинке нажимает на кнопки, чтобы позвонить.

– Срань господня, нет. Послушай, – запутавшись, я сделала глубокий вдох.

По-моему, ему никто не ответил: он все время молчит, потом вешает трубку.

Возвращается в машину. Закрывает дверцу, на меня не глядит. Смотрит вперед, положив руки на руль. И не двигается, только дышит. Не знаю, почему он так делает. Так мы сидим довольно долго, мотор по-прежнему работает. Начинается дождь.

– Так что? О господи, что, Фил? Ненавижу это твое «послушай».

Наконец синьор в очках жмет на педаль газа, и мы трогаемся, медленно-медленно. Он включает дворники. Не знаю, куда он меня везет. Может, к себе домой, где синьора со светлыми волосами и красивые дочки. Здорово было бы с ними познакомиться, поиграть. Надеюсь, они не станут надо мной смеяться из-за платья принцессы.

– Есть новость. По-моему, новость хорошая.

Но синьор в очках по-прежнему со мной не разговаривает. Ничего не говорит мне. Совсем ничего.