Но Силадан его благодушия не принял.

– Вот Медок – это «кто», – потрепал он мохнатую собачью голову. – А кусок железа, пусть он хоть трижды разумный, – это кусок железа и есть. Да и в разум его я не верю. Это просто компьютер, который кто-то очень хитроумно запрограммировал.

– Вообще-то в том мире… – начал двуединый, но Силадан остановил его жестом:

– Тем более в том мире, о котором мы ни хрена не знаем. Ладно, ты знаешь, но тоже ведь не все. Но это пока оставим. Неважно, сама эта железяка что-то придумывает или ей кто-то команды дает, но только смотри, что у нас получается… Сначала этот Зан повел тебя… ну, пусть не всего тебя, а Лома на нашу… на их то есть Нюдовскую гору. Проверить будто бы, не коммунизм ли по ту сторону. И как-то быстро он это проверил, даже с горы спускаться не стал. Бах! – и взорвал переход. И оправдание есть – Ленина на постаменте увидел. Ладно, допустим. А что потом? А потом он стреляет рядом с дирижаблем. Если он такой умный, как ты говоришь, то делать бы этого нипочем не стал – прекрасно знал, как это опасно. А вот ежели он хитрый, как я полагаю, то сделал это нарочно – чтобы отогнать кандалакшинцев, не дать им торговать в Мончегорске… то бишь в Мончетундровске этом, чтобы не забирали они драгоценные артефакты в обмен на стеклянные бусы, образно говоря. А в подтверждение моей гипотезы, – начал загибать пальцы полковник, – раз – это то, как быстро он потом нашел вездеход, будто знал, где стоит, и два – как поехал на нем прямо туда, куда дирижабль вдруг почему-то упал…

– Но он ведь и правда знал, я же рассказывал, – перебил его Ломон. – Он случайно сквозь переход из лицея в тот гараж попал. А упал дирижабль и вовсе по другой причине.

– Случайно попал в переход, который случайно привел прямо к вездеходу, – хмыкнул Силадан, погладив лысину. – Я старый прожженный мент, и я в такие случайности не верю. А причину падения дирижабля ты ведь тоже точно не знаешь. Еще одна случайность? Прям вот столько их подряд? Почему тогда нам сейчас мешок денег случайно с неба не падает? Хотя бы один?..

– Да причина падения – аномалия же! – не удержался двуединый.

– Ага, и тоже совершенно случайная. Туда летели – не было, обратно полетели – бац!.. А может, кибер что-то как раз-таки не случайно к ошейнику Медка прицепил?

Медок дважды гавкнул.

– Он говорит, что нет, – перевел Ломон.

– Так ведь это может быть не килограммовая бомба, а какой-нибудь, не знаю, микрочип… Сам же рассказывал, что он своим щупом в ошейник тыкал. Вроде как послание писал, а на самом деле – мину замедленного действия взводил. Чем не версия?.. Ну да ладно, смотри дальше, там совсем уже интересно. На месте падения дирижабля этого вашего умного-разумного Зана вдруг озаряет: а давайте не поедем в Кандалакшу, а будем заниматься обменом артефактов сами! Но не с Кандалакшей, а с Мурманском! И вот тут-то наша цепочка фактов и замыкается. Не за тем ли этого Зана в Мончегорск тамошний и отправили, чтобы все это провернуть?

– У меня были похожие мысли, – признался двуединый, – но это все как-то очень уж сильно за уши притянуто. Какая-то слишком мудреная многоходовка получается, веришь? И зачем ему в таком случае я? В смысле мы: Лом и Капон?

– Согласен, вопросов хватает. Про вас я тоже думал и ничего пока придумать не смог. Про то, что запоры без Лома кибер не смог бы открыть, мне как-то слабо верится. А еще меня смущает новый открывшийся переход на месте катастрофы дирижабля… Казалось бы, если все предыдущее не случайно, то уж этот портал тем более не случаен, но, по сути, он, выходит, не пришей – не пристегни.

– Поэтому давай все же считать все это случайностями, – предложил Ломон. – Тем более скоро ты сам увидишь Зана и, возможно, сменишь свое мнение.

– Не уверен, что сменю, но кто знает, – пожал плечами Силадан. – В любом случае лучше перебдеть, чем недобдеть. Как говорится, предупрежден – значит вооружен, – похлопал он по боку, где, вероятно, была пристегнута под мышкой кобура с «макаровым». – Ладно, зови наших голубков, а то что-то они совсем разворковались.

– Васюта! – высунулся в окошко двуединый. – Хорош миловаться, давайте уже поедем! Олюшка, ты же сама еще хотела на Мончегорск посмотреть.

– Да, – оторвалась от возлюбленного осица, – хотела. А где мы сейчас, кстати? Вроде бы чем-то и знакомое место, но понять не могу.

– Улица Бредова, дом номер семь, – сказал, улыбнувшись, Васюта.

– Почти как у нас с девчонками там. Тоже дом семь, только у нас улица Беринга. Хотя погоди… – Олюшка повертела головой. – Так это как раз где-то здесь. Только у вас улица вдоль озера тянется, а наша – перпендикулярно к нему. – Осица куда-то всмотрелась и вытянула руку: – А там что такое? У нас там лицей. Это случайно не он? Повернут, правда, не так и этажа всего три, а не четыре.

– Почти угадала, – еще шире улыбнулся Васюта. – Это гимназия. Мы в ней с Андрюхой учились. Ну, не вместе, с разницей в год.

– Ладно, хватит воспоминаний, – сказал Ломон. – Поехали, время идет.

* * *

Наконец все уселись, и перед тем как тронуться, Иван Гунтарович сказал:

– Большую экскурсию и впрямь устраивать некогда, так что ограничимся краткой. На Мончу я не поеду, храм и отсюда можно посмотреть, а больше там ничего интересного нет. Так что я сейчас доеду по Бредова до яхт-клуба, а там – до Кирова по Ленинградской набережной, Олюшка как раз посмотрит, как она сейчас выглядит после благоустройства.

– Она ее и до благоустройства не видела, – хмыкнул Ломон, но тут же исправился: – Хотя сама по себе набережная и в том мире никуда, конечно, деться не могла, но мы с Васютой ее там только частично с Мончи видели, так что… В общем, да, вези, – махнул он рукой, прервав сам себя. – По Кирова как раз на площадь выедем, а там уже по Металлургов – на выезд.

– «Лося» нужно Олюшке показать обязательно! – встрепенулся Васюта.

– Так мимо него и поедем же, – кивнул Силадан.

– Какого лося? – подняла брови осица. – У нас в Мончетундровске тоже есть лось. Большая бронзовая скульптура на камне.

– И у нас!.. – ахнул Васюта. – Ну ни хрена ж себе совпадение! Скажешь потом, похожи они или нет.

Согласовав маршрут, Силадан тронулся в путь. Но только они успели выехать на дорогу и проехать всего один дом, как Олюшка закричала:

– Стойте! Стойте!!!

Силадан резко, так что все едва не попадали, затормозил, благо сразу за ними никто не ехал, негромко бессвязно выругался и обернулся к осице:

– Ну, что еще?

Но Олюшка уже распахнула дверцу и выскочила наперерез идущей по тротуару симпатичной светловолосой девушке:

– Светуля!!! Привет!

Девушка в недоумении остановилась, и лишь теперь Ломон признал в ней еще одну участницу группировки «ОСА» – как раз-таки Светулю. Впрочем, здесь она, разумеется, не имела к этому никакого отношения, что и отразилось в ответной реакции:

– Какая я тебе Светуля? Оль, ты что, пьяная?..

– А ты мне наливала? – огрызнулась Олюшка. – И вообще как к тебе тогда прикажешь обращаться?

– Как и всегда, – пожала та плечами, – Светлана, Света… Прости, но если мы с тобой в нескольких мероприятиях параллельно участвовали, это ведь не значит, что мы закадычные подруги теперь.

– В нескольких ме-ро-при-я-ти-ях?! – чеканя слоги, ошарашенно проговорила Олюшка. – Ты это так стала называть? Да что с тобой проис… – Тут она споткнулась на полуслове и замолчала, лишь теперь осознав, что это вовсе не «ее» Светуля. А потому быстро выпалила: – Прости. Забудь! – и бросилась к машине.

– А ты чего так, кстати, вырядилась? – крикнула ей вслед Светлана. – Опять какое-то мероприятие?

– Да, – буркнула Олюшка, забираясь в «Волгу». – Поход.

– По местам боевой славы?

– По боевой, да, – ответила осица, хотя копия Светули ее уже не услышала, Силадан поехал дальше.

* * *

Эта встреча произвела на Олюшку серьезное впечатление. Осица насупилась, сжалась, будто ей стало зябко, и совершенно перестала обращать внимание на то, что проплывало за окном.

– Олюшка, ты чего? – принялся тормошить ее Васюта. – Посмотри, как красиво! Это у нас Ленинградская набережная такая теперь.

– Вась, извини, я устала, – пробормотала та, даже не повернув к окну голову. – Набережная хорошая. Леноградская.

– Ленинградская…

– Вась, отстань, а?.. – зашипела Олюшка, но тут же, впрочем, спохватилась: – Прости.

Теперь надулся и Васюта. Так они и сидели, набычившись, пока «Волга», свернув с набережной на проспект Кирова, сделав «круг почета» по площади Революции, проехав по проспекту Металлургов до площади Пяти углов, не поравнялась с главной мончегорской достопримечательностью – бронзовой скульптурой «Лось».

Тут уже не выдержал и Ломон:

– Вот лось-то, ты хотела посмотреть.

Лишь после этого Олюшка повернула голову и посмотрела в окно. Насупленную сердитость с нее будто рукой сняло.

– Останови тут, – попросила она Силадана.

Полковник буркнул что-то под нос, наверняка не особо печатное, поскольку ему пришлось из-за этого внепланово разворачиваться, чтобы свернуть затем с проспекта и припарковаться неподалеку от скульптуры.

– Раньше не могла сказать? – все-таки выговорил он осице. – Сидела, дулась, как эта самая…

Но Олюшка не стала дослушивать ворчание старого полковника. Она быстро выбралась из машины и помчалась к «Лосю». Васюта от нее почти не отстал. Решил посмотреть на памятник и Ломон – точнее, принадлежащая Лому ипостась, поскольку тот этой скульптуры не видел еще наяву ни в Мончегорске, ни тем более в Мончетундровске.

Когда двуединый подошел к служащему постаментом огромному камню, на котором красовался величественный красавец-лось, Олюшка уже носилась вокруг памятника с восторженно распахнутыми глазами, то и дело замирая, чтобы рассмотреть скульптуру со всех сторон.

Наконец она остановилась рядом с Васютой и выдохнула:

– Шикарно! Почти как наш, надо же! Только наш еще лучше.

– И чем же? – с некоторой ревностью в голосе поинтересовался Васюта.

– Скоро сам увидишь, – торжественно пообещала осица.

А когда они, налюбовавшись на бронзовый символ города, вернулись в машину, Олюшка сказала негромко, но твердо:

– Прошу всех меня извинить, что повела себя так. Просто… – Тут она запнулась, будто слова на пару мгновений застряли в горле, и продолжила уже другим, прерывистым от очевидного волнения тоном: – Просто меня с Анютой и Светулей не только наша группировка связывает… То есть «ОСА» потому и «ОСА», что мы с ними… Не знаю, это, наверное, вам неинтересно…

– Еще как интересно! – воскликнул Васюта, не дожидаясь возражений от остальных, хотя и Ломону стало уже весьма любопытно.

– А вы… – обвела осица спутников взглядом, – в совпадения верите?

– Нет! – дуэтом воскликнули Силадан с Ломоном, а Васюта синхронно с ними выкрикнул: – Да!

– Ну, совпадениям все равно, верите вы в них или нет, только они порой случаются. Сейчас расскажу.

И Олюшка рассказала.

Глава 23

Олюшкины родители погибли рано – отца она и вовсе не помнила, его застрелили в стычке двух враждующих группировок, когда Олюшка только училась ходить; мать пятью годами позже погибла при поиске гостинцев в одной из оказий. Девочку сначала подкармливала группировка, в которой состояли родители, но в те годы в Мончетундровске безумствовала тотальная, очень жестокая и беспринципная война за зоны влияния, поэтому до пятнадцати лет Олюшка сменила четыре группировки, пока не очутилась в пятой, одной из самой на тот момент сильной и жестокой. Возглавлял ее Сергей Крутько по прозвищу Крутяк – гориллоподобный одноглазый бандит, для которого культ силы и собственного желания заменял собой все. Он и группировку назвал в честь себя любимого «Крутые». Вполне уже сформировавшаяся к тому времени Олюшка стала для него, по сути, наложницей, хотя он во всеуслышание заявил, что берет девочку под личную опеку, так что всем теперь к ней относиться следует исключительно уважительно и звать только полным именем – Ольга, никак иначе. Сам же он называл ее, словно в издевку над ее унизительным положением, и вовсе по имени-отчеству – Ольга Дмитриевна, из-за чего девушка возненавидела это к ней обращение немногим меньше, чем своего так называемого опекуна, а по сути, мучителя Крутяка.

Разумеется, Олюшка с того момента, как оказалась у «Крутых», мечтала от них сбежать. Но сначала у нее не было для этого не только возможностей, но и элементарных сил и мало-мальского опыта для автономного существования. Впрочем, она была готова даже погибнуть от голода, холода, оказий или тварей Помутнения, чем жить вместе с человекообразными утырками, возглавляемыми совсем уже нечеловеческим во многих смыслах Крутяком. А потом ей в голову пришла новая идея – не просто сбежать на волю, а примкнуть к другой, более человечной группировке, ведь до этого ей доводилось жить и в таких, где люди все же походили на людей. Но Олюшка понимала, что даже лучшие из лучших этого города не согласились бы принять ее у себя по двум важным причинам. Во-первых, для любой группировки она была практически бесполезной почти без опыта поиска гостинцев, обнаружения оказий и сражений с утырками – Крутяк берег свою наложницу и не пускал на серьезные операции. Второй, еще более веской причиной, был сам Крутяк – мало кто захотел бы навлечь на себя его гнев. Поэтому Олюшка, которой к тому моменту только что исполнилось восемнадцать, наметила для себя две задачи, которые убирали бы эти две причины. То есть она должна была уничтожить Сергея Крутько, а еще доказать членам новой для нее группировки свою небесполезность. Правда, само по себе убийство Крутяка уже бы стало веским доказательством ее пользы для общества, но хотелось поразить новых соратников еще и каким-нибудь необычным и ценным гостинцем.

Насчет второго пункта у нее даже была идея. Помимо простирающегося вдаль от Мончетундровска большого озера Имандра внутри самого города было скромное по размерам Маруськино озеро, где, по слухам, то ли утопил неверную жену Марусю орогаченный муж, то ли некая Маруся утопилась от несчастной любви сама. Или по дурости, или сразу все вместе, не суть важно. Важнее было то, что на берегу этого внутреннего озера стоял большой и мрачный недостроенный особняк купца Агуновича. Александр Викторович Агунович, обладая, видимо, неким сверхъестественным чутьем, успел улизнуть в Санкт-Петербург перед самым началом Помутнения. Впрочем, что с ним стало затем в столице, тоже являлось большим вопросом, но суть, опять же, не в этом. Сутью же, по слухам, являлось то, что в особняке скопилось большое количество разнообразных гостинцев, но за все время существования Помутнения никто не мог ими поживиться, поскольку как внутри, так и снаружи здания постоянно действовало сразу несколько оказий, включая как вполне привычные гравитационные и температурные аномалии, так и экзотические – такие, например, как «костоломка», оставлявшая от живого человека кожаный мешок кровавого желе без костей, или «малютка», стиравшая память и возвращавшая к исходному состоянию приобретенные в течение жизни рефлексы, превращая контактировавшего с ней в большого младенца. Но если оказии еще хоть как-то можно было заметить – с помощью тех же камешков или прутьев (хотя как определить «костоломку» и «малютку»? – не носить же с собой мешок с мышами, разбрасывая их перед собой в качестве живых индикаторов), – куда хуже было то, что особняк, в первую очередь его обширный подвал, задуманный Агуновичем в качестве винного погреба, населяли, по слухам, совершенно жуткие, неуловимые и неуязвимые существа, названные по месту их обитания черными виноделами. Никто из смельчаков, пытавшихся разведать, какие сокровища скрывает Агуша – так по-детски умильно прозвали в городе жуткий особняк, – назад не вернулся.

Олюшка много раз слышала про Агушу, но почему-то считала эти истории чем-то вроде сказок-страшилок, тем более как раз в качестве сказок их ей с самого детства и рассказывали. И потом – если никто оттуда не вернулся, откуда стало известно про все эти ужасы? Ну да, говорили, что кто-то когда-то увидел, как улетел оттуда в небо на «батуте» (так здесь именовали аномалию, названную нашими сталкерами «космодромом») несчастный гостинцееискатель, который, взмывая ввысь, орал: «Как же там много добра! Но его охраняют живущие в подвале исчадия ада! Не ходите туда никогда!»

Маленькой Олюшке было как реально жутко, так и жутко интересно это слушать, но, повзрослев, она уже смеялась над подобными россказнями: ага, как же, будет кто-то, запущенный оказией в небо, по дороге делиться впечатлениями, что и кого он увидел в Агуше. Да он бы в лучшем случае матерные слова очень громко озвучивал, а еще скорее – просто вопил бы от предсмертного ужаса. Да и потом, все эти «по слухам», «кто-то сказал», «вроде бы» и «будто бы» правдивости таким историям не добавляли.

Короче говоря, она решила все проверить сама. Как говорится, пан или пропал. Уж лучше погибнуть в «костоломке», чем продолжать терпеть, как ломает и топчет твое человеческое достоинство ненавистный Крутяк, а шайка его прихлебателей мерзко при этом хихикает за спиной, в глаза «уважительно» называя Ольгой.

Но для начала нужно убить Крутяка. Даже если будет потом суждено погибнуть в особняке Агуновича, осознание сделанного раскрасит предсмертный миг праздничным цветом. Поначалу Олюшка собиралась застрелить «опекуна» – это ей казалось сделать проще всего. Но пистолет имелся лишь у самого Крутяка, с которым тот не расставался, а на время сна клал под подушку. Стащить же чью-то «Печенгу» или даже более компактный «Никель» тоже вряд ли бы получилось незаметно. К тому же на выстрел непременно сбегутся другие члены группировки – хоть Крутяк с Олюшкой и обитали в отдельной двухкомнатной квартире, остальные «Крутые» занимали две соседние и одну этажом выше, так что звук выстрела услышали бы. И она не придумала ничего лучше, как стащить после ужина тесак для рубки мяса из общей кухни – вечером, а тем более ночью пропажи никто не должен был хватиться. Влез он только во внутренний карман куртки, откуда то и дело норовил выпасть, и Олюшке приходилось прижимать к груди руку, что заметил Крутяк.

– Что там у тебя? – прищурил он единственный глаз.

– Ничего. Просто живот режет, зря много репы съела. Пойду прилягу…

Оказавшись в спальне, Олюшка сразу убрала тесак под подушку, а сама действительно легла на кровать и притворилась спящей. А ночью, когда Крутяк уснул, она достала оружие возмездия и, недолго раздумывая, со всей силы, на которую была способна, рубанула им по шее своего мучителя. Перерубить ее с первого раза не получилось, но бандит, издав негромкий булькающий звук и судорожно дернувшись, остался лежать неподвижно, пропитывая кровью подушку и верх одеяла. Будь это при свете дня, Олюшку бы, возможно, замутило от такой картины, но был уже конец июля, полярный день закончился, и хоть полной темноты в комнате даже ночью все-таки не было, в полумраке кровь выглядела не алой, а черной, что не казалось особо тошнотворным. Тем не менее первым желанием Олюшки было как можно скорее сбежать, но ей подумалось, что в чужой группировке на́ слово в смерть главаря «Крутых» не поверят. И тогда она, пересилив себя, нанесла еще несколько рубящих ударов тесаком, пока голова мучителя не отделилась от тела. Взяв ее за длинные сальные волосы, Олюшка отнесла свое веское доказательство в соседнюю комнату и положила в рюкзак Крутяка. Затем вспомнила о «Канде», вернулась в спальню и, отбросив окровавленную подушку, забрала пистолет. Одежда Крутяка висела на спинке стула, кобура была пристегнута к ремню. Перецепив ее на собственный ремень, Олюшка вложила туда «Канду» и, почувствовав на поясе приятную тяжесть, удовлетворенно кивнула. Больше ее тут ничто не удерживало.

И все-таки ей повезло, причем неоднократно. Во-первых, потому что ее не заметил дежуривший возле подъезда караульный – разминая ноги, он ходил туда-сюда вдоль дома, и пока не смотрел в ее сторону, Олюшка успела добежать до угла здания. Во-вторых, она не наткнулась на чужаков по пути к особняку Агуновича – способствовал этому, конечно же, и ночной полумрак. А еще, пребывая после совершенного убийства в состоянии адреналинового опьянения, Олюшка совершенно не думала о имеющихся в городе оказиях, и ей повезло в третий раз – не попала ни в одну из них.

Более-менее она пришла в себя лишь возле самой Агуши. Вблизи недостроенный и обветшавший за десятилетия Помутнения особняк казался в серых летних сумерках еще более мрачным, чем днем. Олюшка срезала в ближайших кустах длинный прут и, поводя им перед собой, осторожно направилась к чернеющему впереди дверному проему. За пару саженей до него кончик щупа резко прижало к земле – это была «тяжелеха», увеличивающая вес предметов оказия. Попытавшись ее обойти, Олюшка чуть не угодила в «печку» – кончик прута малиново засиял и, обуглившись, отвалился. Сразу за дверным проемом поджидал «зимник» – щуп мгновенно покрылся инеем. Еще через пару шагов прут едва не вылетел из рук – там притаился «батут». И хоть крыша в этой части здания отсутствовала, внутри все равно было куда темнее, чем снаружи, так что нужно было вести себя предельно осторожно.

И главное, она осознала, что не все, услышанное ранее об Агуше, было сказками. Вполне вероятно, правдой были и обитавшие в подвале особняка черные виноделы. Против них не поможет уже никакой щуп. Олюшка расстегнула кобуру, достала «Канду» и, затаив дыхание, мелкими шажками, держа в левой руке прут, а в правой пистолет, все-таки двинулась дальше – отступать она не собиралась.

Один из коридоров вел в помещения, тоже не покрытые крышей, стены его, хоть и едва-едва, все-таки были видны. Другой тонул в кромешной тьме – там успели положить крышу. Еще один был завален кирпичом и прочим строительным мусором, но слабый свет северной июльской ночи туда все же проникал. И хотя почему-то именно в него хотелось свернуть Олюшке, она понимала, что, даже если не наткнется на очередную оказию, поломает там в полутьме ноги, а то и вовсе свернет себе шею – о спичках в очумелой лихорадке побега она как-то не подумала. По той же причине не имело смысла соваться в темный коридор, так что особого выбора у нее теперь и не было. Поводя перед собой щупом и крепко сжимая в другой ладони рукоять «Канды», Олюшка медленно двинулась вдоль мрачных кирпичных стен, казавшихся при слабом освещении не оранжево-красными, а темно-серыми, будто кладка могильного склепа.

И тут она услышала далеко впереди слабый шорох. Олюшка напрягла зрение, но это ей не помогло, разглядеть в сгущавшемся впереди серо-графитовом мраке было ничего невозможно. Поворачивать назад в ее планы уж точно не входило, поэтому Олюшка продолжила путь вперед, только еще более осторожно, чтобы не привлечь чужое внимание звуками шагов. Она думала так: идти вперед до конца, откуда и раздался шорох, было все равно ни к чему, там скорее всего располагался еще один вход в здание, он же выход, которым она пока не собиралась воспользоваться. В любом случае нужно было найти ведущие во внутренние помещения двери, а также лестницу, по которой стоило подняться на второй этаж. Не мешало бы также найти и вход в подвал – хотя бы для того, чтобы знать, откуда может прийти опасность в виде черных виноделов, если, конечно, таковые существовали в принципе.

Олюшка увидела уже с правой стороны прямоугольник сгустившейся черноты, наверняка означавший проход или в комнаты, или на лестницу, когда услышала вдруг сзади окрик: «Стоять!» Голос был женским, но осознать это сразу она не успела и сделала машинальный прыжок вперед, чтобы скрыться в проеме до того, как в спину начнут стрелять, – не сомневалась, что такой выстрел последует. И Олюшка почти успела поравняться с черным прямоугольником, как впереди, ослепив ее, внезапно вспыхнул яркий свет. Уже ничего не видя, она сделала оставшиеся пару шагов и буквально рухнула в спасительный проем, когда по ушам шарахнул грохот короткой очереди. Но не сзади, а как раз спереди, откуда лился свет. Позади же яростно выругались и тоже дважды выстрелили. Вот теперь-то Олюшка и поняла, что кричала и ругалась именно женщина, и первым делом подумала, что это кто-то из «Крутых» – наверняка ее заметили и шли следом. Правда, в группировке помимо нее были лишь две женщины: повариха Наталья – несмотря на исполняемые обязанности, невероятно худая и уже очень старая, лет за шестьдесят, – и хромая злобная Татьяна, которая после неправильно сросшегося перелома редко выбиралась из дома, разве что на самые близкие вылазки, да и то под чьим-нибудь сопровождением. И ту, и другую сложно было здесь ожидать, но ведь кто-то за ней все же пошел… Впрочем, Олюшке было сейчас не до рассуждений. В почти полной темноте она скорее нащупала, чем разглядела под ногами ступени. Лестница вела как наверх, так и вниз. И вверху благодаря отсутствию крыши было все же светлее, чем здесь, а вот внизу все тонуло в кромешной черноте, словно в озере дегтя.

Первым порывом было подняться наверх. Уже занеся над ступенькой ногу, Олюшка снова ее опустила. Поднимаясь, она стала бы видна снизу, а то, что преследователи будут здесь с мгновения на мгновение, она ничуть не сомневалась. И отправилась вниз, в жуткую, но казавшуюся сейчас единственным спасением тьму.

Глава 24

Спускаться было невероятно сложно – в одной руке Олюшка продолжала нести прут, ведь оказии подстерегали повсюду, в другой сжимала рукоять пистолета, так что держаться за перила, если они тут, конечно, имелись, или даже просто за стену не представлялось возможным. Ступеньки приходилось нащупывать ногами, да еще и стараться не производить при этом шума. Сосредоточившись на этом, она отвлеклась от происходящего наверху, да там, собственно, ничего больше и не происходило. Отблески света полностью исчезли – видимо, тот человек, что возник впереди, погасил фонарь, дабы не стать мишенью. Стрелять оба преследователя тоже перестали, по той же, вероятно, причине – чтобы вспышками выстрелов не обозначить себя. Оставался еще вариант, что пули того и другого (точнее, другой) уже достигли цели и стрелять теперь было попросту некому, но верилось в это слабо.

Олюшка спустилась на десять ступенек, когда не смогла нащупать одиннадцатую – дальше был твердый ровный пол. Лестница либо закончилась, либо это была площадка между ее пролетами. В любом случае Олюшка решила немного постоять на месте, чтобы перевести дух, а заодно и прислушаться. Сверху, из коридора, откуда она пришла, вроде бы раздался какой-то шорох, но она не была в этом уверена – в конце концов, то могли быть звуки ветра или шелеста листвы снаружи. А вот внизу… Она даже затаила дыхание, но это ничего не дало; вокруг был лишь кромешный мрак – и только. Тогда Олюшка стала осторожно ощупывать пространство возле себя прутом. Впереди не обнаружилось никаких преград, поэтому она сделала два маленьких шага. Вновь поводила прутом – шагнула чуть дальше.

А потом впереди что-то тускло блеснуло. Олюшка замерла и впилась взглядом во тьму. Подождала, но нет – полный мрак. Она решила, что зрение сыграло с ней шутку, и опять вытянула перед собой прут. В следующее мгновение ветка резко дернулась из ладони, ободрав кожу. Удержать ее не удалось, но теперь Олюшка знала, что зрение ее не подвело, впереди точно что-то было – опасная оказия или…

Это были не осознанные мысли, а скорее, что-то на уровне инстинктов, поскольку на какие-либо размышления у нее просто не было времени. И те же инстинкты заставили ее нажать на спусковой крючок «Канды». Вспышка выстрела высветила шагах в пяти перед ней бесформенную темную массу – чуть менее черную, чем сгустившуюся позади тьму. И вроде как не абсолютно сплошную, а разбавленную такими же разбухшими кляксами, как и та, что была рядом.

Теперь перед глазами Олюшки плавали розовые пятна – последствия яркой вспышки, – и не было больше прута, чтобы нащупывать ступеньки. Впрочем, она бы и так не стала этого делать, поскольку непередаваемый ужас погнал ее назад, отбросив, как нечто пустое и безобидное, страх споткнуться и упасть. Возможно, мышечная память, а скорее, все то же везение помогли ей взлететь вверх по лестнице за считаные мгновения. Она задержалась лишь перед ведущим в коридор проемом: куда дальше – еще выше по лестнице, где, вполне вероятно, негде будет укрыться, или под пули преследователей? «Под пули! – завопило из глубин подсознания. – Там хотя бы люди, а не утырки!»

Олюшка вылетела в коридор и едва не завопила от счастья – хоть перед глазами и продолжали еще плавать пятна от вспышки, они уже не были столь яркими, чтобы помешать различить и стены вокруг себя, и, самое главное, еще более светлый прямоугольник входа, откуда она и попала в здание. Там шевельнулась тень – Наташкина или Танькина, смотря кто из них ее выследил. Но даже любой из них была сейчас рада Олюшка, ведь они были реальными, из плоти, человеческими существами, а не бесформенными исчадиями подземелья.

– Уходи! – закричала она, размахивая свободной рукой. – Там виноделы!

– А ну стой, где стоишь! – раздался грозный окрик с другой стороны. – Дернешься – буду стрелять!

Удивительно, но этот голос тоже был женским. Первой мелькнувшей мыслью было: «Так они обе здесь, и Наталья, и Татьяна! Запечатали меня с двух сторон!» Но нет, тогда было непонятно, зачем они стреляли друг в дружку, да и голос… он был точно ей не знаком.

– Не могу стоять! – выкрикнула она в ответ. – Там черные виноделы, они сейчас вылезут!

И Олюшка побежала к ближнему выходу, ожидая выстрела в лицо от своей бывшей соратницы или пули в спину от незнакомки. Умереть от пули все равно казалось в сотню раз слаще, чем быть разорванной, проглоченной, поглощенной мерзкими черными созданиями.

Стрелять пока никто не стал, зато сзади раздался звук быстрых шагов. Включать фонарь незнакомка не стала, все еще опасаясь встречных выстрелов, но и в черных виноделов не поверила, а может, просто не поняла смысла Олюшкиного предостережения. Правда, зачем она погналась за ней в принципе, тоже было непонятно – логичней было просто развернуться и исчезнуть в июльской ночи. Но у преследовательницы имелась своя логика, которая довела ее уже до проема в подвал, когда Олюшка обернулась и увидела, как оттуда, подобно огромному кому грязи, вывалилось черное нечто и протянуло к женской фигурке с автоматом выросшие из жуткого тела толстые щупальца.

Непонятно, что руководствовало в тот момент Олюшкой, только она развернулась и побежала назад, посылая в извивающиеся отростки пулю за пулей из «Канды». Женщина наконец-то опомнилась и наставила на чудище ствол «Никеля», но втянувший было щупальца черный винодел мгновенно отрастил новое и выдернул из ее рук автомат.

– Беги сюда! – закричала Олюшка, видя, как еще одна раздувшаяся клякса выдавилась из черноты дверного проема и перекрыла незнакомке путь к отступлению. – Я прикрою!

Женщина послушалась и, тряхнув гривой темных, как ее преследователи, волос, метнулась в ее сторону, но теперь уже оба винодела колыхнулись за ней следом.

Олюшка принялась стрелять по ним, но патроны тут же кончились. Она обернулась, чтобы прикинуть, успеют ли они с незнакомкой добежать до выхода, сразу поняла, что вряд ли, но заодно увидела бегущую к ним оттуда… нет, не Наташку, не Таньку, а совсем незнакомую молодую блондинку с горящими от непонятного восторга глазами. Вероятно, Олюшке в мгновения смертельной опасности это только показалось, и на самом деле то был не восторг, а ужас или вовсе приступ безумия, но главное – в руках блондинка держала «Печенгу», из которой и открыла огонь по черным исчадиям винного погреба. Похоже, пули тем не особо вредили, но скорость передвижения – или, скорее, перетекания – они заметно снизили, так что Олюшка с длинноволосой брюнеткой вскоре быстро поравнялись со своей спасительницей, а затем побежали к выходу. Блондинка не стала ждать свидания с черными виноделами и, развернувшись, быстро догнала их.

– Стойте! – крикнула она. – Здесь «батут»! Прижмитесь к левой стене!

Олюшка чертыхнулась, только теперь вспомнив об оказиях. И сказала:

– А у самого выхода «зимник», его справа обходим. На той стороне – «печка» и «тяжелеха», нужно камней набрать…

Камней, точнее, кирпичных и бетонных обломков, валялось под ногами предостаточно, так что, пока блондинка прикрывала их автоматных огнем, Олюшка и брюнетка быстро набили ими карманы, и вскоре все трое были уже снаружи, где, не сговариваясь, двинули к блестящему зеркалу Маруськиного озера, до которого было саженей десять, не больше. Это сработал уже не инстинкт, а четкое понимание: посуху их или догонят грязеподобные утырки, или, еще раньше, сами они угодят в оказию, которых и впрямь было вокруг Агуши в избытке. На воде же никто никогда не сталкивался с оказиями, а еще все трое почему-то подумали, что и черные ожившие кляксы боятся воды, так что надеялись спастись от них вплавь.

Но плыть не пришлось – черные виноделы то ли и впрямь недолюбливали то, что по крепости слабее вина, то ли не могли удаляться от особняка, только они, выдавившись из дверного проема наружу и поколыхавшись с полминуты на месте, снова втянулись внутрь, чтобы воссоединиться со своими сородичами. Олюшка была уверена, что в здании еще много этих тварей.

И лишь теперь их несостоявшиеся жертвы смогли облегченно выдохнуть, придирчиво осматривая при этом друг дружку. Олюшка сразу отметила, что рядом с ней совсем молодые девчонки, такие же, как она сама, максимум двадцатилетние. И та, и другая, несмотря на испачканные лица, были весьма симпатичными, даже, пожалуй, красивыми. У брюнетки, как еще раньше отметила Олюшка, были длинные, чуть ниже лопаток, прямые волосы, блондинка была подстрижена до плеч. Брюнетка оказалась самой высокой из них, блондинка – почти с Олюшку.

– И че? – первой сказала как раз она. – Продолжаем начатое или расходимся?

– Начатое – в смысле убивать друг друга? – уточнила Олюшка. – Лично я этого с самого начала не хотела.

– Прежде чем убивать, давайте хоть познакомимся, – предложила брюнетка. – Я – Анюта. И спасибо вам, что спасли дуру. Я ведь тебе не поверила, – посмотрела она на Олюшку без особого, впрочем, раскаяния во взгляде.

– Пожалуйста, – сказала та. – Зовите меня Олюшкой. И только так, по-другому не стоит.

– А меня – только Светулей, – кивнула блондинка. – Вот только так – и никак иначе.

В этом-то и заключалось одно из двух, не считая возраст и красоту, основных совпадений. Все три девчонки испытали практически одну и ту же судьбу: рано остались сиротами, мыкались по разным и – так уж получилось – самым отстойным группировкам, где испытывали унижения и насилие, а потом все трое взбунтовались и решили сбежать. Причем Анюта тоже убила своего «покровителя» и даже кое-что у него отрезала, только не стала это с собой брать – засунула ему в рот. Правда, Светуля и Анюта освободились из-под «опеки» чуть раньше, чем Олюшка, и последнее время жили одиночками – точнее, выживали, поскольку одному в затронутом Помутнении городе долго не протянуть, тем более скрываясь от своих бывших «благодетелей». Вот и пришла им в голову та же идея, что и Олюшке, – рискнуть поживиться легендарными сокровищами особняка Агуновича, чтобы податься в нормальную (если такие бывают) команду, что и стало в их жизнях основным и судьбоносным совпадением, ведь они решили это сделать в одну и ту же ночь.

А потом вдруг Анюта сказала:

– У меня теперь оружия нет, поэтому мне стрелять в вас не из чего. Так что я пошла, можете шмальнуть мне в спину.

– Я не могу, у меня патроны кончились, – хмыкнула Олюшка.

– А мне обидно в вас стрелять – зря я, что ли, вас спасала? – засмеялась Светуля.

И этот ее смех стал катализатором – засмеялись все. Сначала негромко и благопристойно, а вскоре уже попросту ржали, держась за животы.

А когда успокоились, Анюта вдруг выдала:

– На хрен нам какие-то группировки! Мы сами уже группировка и есть. Надо только вооружиться как следует.

– И пожрать! – сказала Светуля.

– Есть идеи? – обвела взглядом новых подруг Анюта.

– Есть, – кивнула Олюшка. – «Крутые» наверняка еще дрыхнут. А если и нет – охреневают, увидев укороченного Крутяка. Вот и возьмем их охреневшими. То есть положим, другого они не заслуживают. Только Наташку давайте отпустим – все же кормила, хоть в основном и гадостью.

С ней согласились, не споря. Только Анюта, когда троица решительных красавиц двинулась в сторону дома, где обитали «Крутые», сказала:

– И все-таки нам повезло. Никто еще из Агуши живым не возвращался, а мы смогли.

– Значит, удача на нашей стороне, – кивнула Светуля. – Повезет и в остальном, вот увидите.

– Нам потому еще повезло, – добавила Олюшка, – что мы друг друга защищали. Обычно-то каждый сам за себя, а один в продырявленной повсюду бочке не затычка.

– Один только в заднице затычка, – процедила Анюта. – Вот пусть туда и идут. Хоть поодиночке, хоть строем.

* * *

Везение вообще странная штука. Кому-то ведь и впрямь везет, даже если он не особо ловок и умен, а порой и вовсе совершает глупости. И несчастья его стороной обходят, и дела в гору идут, хотя он вроде бы даже особых усилий к этому не прикладывает. Другой же и знает всего много, и пашет как папа Карло, а у него ничего не выходит. Мало того, еще и беды постоянно преследуют: то ногу сломает, то пожар в доме случится, то грабители нападут – как говорится, то понос, то золотуха.

Но девчонки поносом не страдали – ни в прямом, ни в переносном смысле. Им и в самом деле везло. Начавшись в особняке Агуновича, везение продолжилось в обиталище «Крутых», которых девушки, как и собирались, безжалостно покрошили, оставив в живых только повариху Наталью, которая умоляла взять ее в новую команду, но ничего этим не добилась. Зато случайно подсказала для группировки название. Напуганная, но в то же время восхищенная дерзостью девушек, она, заикаясь от испуга и волнения, проговорила, когда те, нагруженные едой и боеприпасами, покидали ее пристанище:

– Вы такие оса… оса… осатанелые!.. Как я вам з-за… з-за… завидую…

– Оса?.. – обернулась к ней Олюшка, а затем перевела взгляд на подруг: – Девчонки, а ведь мы и правда «ОСА» – Олюшка, Светуля, Анюта.

– Точно! – обрадовалась догадливая Светуля. – Это же по первым буквам получается!

– Вот и будем всех жалить, – кровожадно прищурилась Анюта. – Безжалостно, потому что мы без жал. И потому что нас тоже никто не жалел.

Следующими жертвами безжалостных осиц стали члены бывшей Анютиной группировки, обитавшие в небольшом, но добротном одноэтажном здании по адресу Беринга, семь, в котором до Помутнения располагался мебельный магазин. Его, конечно, давно разграбили, но о прошлом все еще напоминали большой дубовый шкаф, огромная двуспальная кровать и черный кожаный диван с прожженной и порезанной во многих местах обивкой, но все еще вполне пригодный к использованию, что «Икспроприаторы», как называлась безграмотная группировка, и делали, когда в помещение ворвались подруги. Правда, на нем расположились, хрустя ребрышками то ли голубей, то ли крыс, всего лишь пятеро, еще трое, уже насытившись, разлеглись поперек кровати и мирно похрапывали. Осицы даже не стали их будить – наоборот, сделали сон еще более крепким и теперь уже вечным. А перед тем как стрелять в сидящих… нет, быстро вскочивших с дивана… Анюта предупредила подруг:

– Осторожно! Обивку не портить, теперь я буду на нем спать!

Как-то само собой вышло, что командовать осицами стала именно Анюта, но возражать никто и не пытался – та и впрямь подходила на роль командирши лучше всего. А жить они, приведя обстановку в порядок, так и остались по этому ставшему вскоре известным всему Мончетундровску адресу: улица Беринга, дом номер семь. На улице перед входом осицы вбили кол, на который насадили голову Крутяка – и красиво, и посторонним сразу все ясно без лишних слов.

Глава 25

Выслушав Олюшкин рассказ, все какое-то время молчали, искоса поглядывая на осицу с разными выражениями на лицах – у кого-то проглядывала жалость, у кого-то даже некоторая неприязнь, но, несомненно, у всех – уважение к мужеству и целеустремленности этих трех девушек, которых поначалу все они считали просто злобными бандитками, а теперь узнали, что озлобили их как раз те, кто, лишая их свободы и человеческого достоинства, потом за это и поплатился.

Чтобы как-то снять повисшую в воздухе напряженность, Васюта, робко улыбнувшись, спросил:

– А шкаф ты, ясен пень, сразу книгами забила?

– Это не книжный шкаф, – сказала Олюшка. – Он для одежды. Но мы там еще и винтовки с автоматами храним, места хватает. А для книг я полок наделала. Вот только самих книг… – Тут ее глаза возмущенно расширились: – Кстати!.. Ты же обещал, что мы купим мне книгу! Читалку электрическую, или как ее там…

– Электронную, – кивнул Васюта. – Так я ее уже, – тут он сглотнул и, сильно вдруг покраснев, глухо пробормотал: – купил.

– Где это ты успел? – удивился Ломон.

– Я ее у своего начальника, Александра Анатольевича, купил, когда ходил увольняться. Ну да! – вскинул он голову. – Купил. Потому что я ему всю мою неполученную зарплату оставил! Всяко больше, чем этот ридер стоит…

– То есть сам Александр Анатольевич об этой сделке не в курсе?

– Сейчас уже, наверное, в курсе. Он ведь без чтения не может – каждую свободную минуту сидит, в читалку уткнувшись. Там у него столько книг, я уже заглянул!.. Наверняка несколько сотен. В основном, правда, фантастика. И не поверите, последним он как раз роман из серии «Сталкер» читал. Так что это прямо знак судьбы, словно кто-то свыше одобрил мой поступок.

– Был у нас один вор, – вздохнул Ломон, – стало два.

– Ничего, мент теперь тоже имеется, – ухмыльнулся Силадан.

– И что, арестуете меня? – с вызовом спросил Васюта.

– Да вроде как не за что. Ты ведь и впрямь ему заплатил, да еще и двойную цену.

– Какую двойную?! Там десятерная выйдет!

– Не понимаю, о чем вы спорите! – вспыхнула Олюшка. – Купил, украл – какая разница?! Главное, что она теперь моя! Давай, давай ее сюда скорее!

– Я ее в рюкзак упаковал. Доедем – достану. Не сейчас же ты читать будешь.

– Я буду теперь читать всегда и везде! Несколько сотен книг!.. Я жила не зря…

– Теперь-то все? – оглядел своих спутников бывший полковник. – Все проблемы здесь решили, ничего больше не нужно украсть? Тогда поехали, нечего резину тянуть.

* * *

Бо́льшая часть пути прошла в полном молчании, если не считать негромкого похрапывания притулившегося к Олюшкиному плечу Васюты. И никто не заметил, как все больше и больше мрачнел Силадан. Проехав отворотку на Полярные Зори, он и вовсе остановил машину.

– Что такое? – встрепенулся Ломон. – Мы же еще не доехали.

– Не доехали. Но пока ехали, я понял, что допустил промах. То есть едва не допустил. Кое-что еще можно исправить, но боюсь, что не все.

– Да что тебя теперь может волновать? – удивился двуединый. – Ты навсегда исчезнешь из этого мира, какая тебе разница, что ты здесь можешь или не можешь исправить? Или… Ты что, передумал идти с ребятами?..

– Не передумал, – повернул к нему голову Силадан. – И мне на самом деле уже должно быть все равно, что будет здесь. Но почему-то мне не все равно. И в первую очередь меня волнует, что будет с тобой. Со здешним Андреем Кожуховым я имею в виду.

– А что с ним будет? Доедем сейчас поближе к месту перехода, дотопаем до него, я разделюсь на двух Андрюх, один дальше с вами отправится, а другой вернется к «Волге», поедет домой и будет жить, как жил до этого. Веришь?

– А вот как раз может и не получиться, как до этого. И в первую очередь как раз из-за «Волги». Ведь меня все равно рано или поздно хватятся – те же соседи, к примеру. Да и бывшие сослуживцы иногда позванивают. Начнут искать – найдут «Волгу»…

– Ну и что? – перебил его Ломон. – Я ведь не буду на ней потом ездить, только доеду отсюда назад – и все.

– Сейчас везде полно камер. Станут меня искать – первым делом с машины начнут и увидят, что ты на ней откуда-то приехал. И что ты им скажешь? Вот то-то же. И Васюту рано или поздно искать станут – уж родители точно, когда из деревни вернутся. А мы еще Олюшку засветили, не подумал я тебе запретить ее к своим в гости водить…

– Они ее никогда раньше не видели, а мы лишь сказали, что это невеста Васюты, что она нездешняя, что мы идем в поход, после которого Васюта с Олюшкой сразу отправятся в свадебное путешествие.

– Ну, хоть так, – вздохнул Иван Гунтарович. – Хуже, что Малика Гугкаева ее видела и приняла за местную Ольгу, которую она знает. Придут к этой Ольге узнавать про Васюту, а она – ни сном ни духом. Но поверят-то Малике, она человек в городе известный. А там и на тебя опять выйдут, Малика ведь там, на площади, нас всех фотографировала. Так что и девчонку под монастырь подведем, и тебе выкручиваться…

– Ничего, выкручусь, – уже не так уверенно произнес Ломон, вернее, Капон в его лице. – Объясню, что это совсем другая девушка, которую я сам-то лишь недавно через Васюту узнал, и то, мол, даже не в курсе, откуда она вообще приехала. А то, что фотки будут, это даже хорошо, будет видно, что не только одежда, которую у тамошней Ольги не найдут, но даже прическа другая… наверно… А что похожи – мало ли на свете похожих людей!

– Ладно, тут, может, и выкрутишься. А спросят тебя: куда в поход ходили, где ты с нами расстался?

– Правду и скажу. Когда врешь, особенно по-крупному, нужно побольше правды вставлять, тогда и ложь не такой лживой покажется, и сам меньше запутаешься. Веришь?

– Охотно. Но в данном случае это не годится.

– Почему? Там и следов наших будет много, и вообще… Можно еще будет вдобавок костер развести, потоптаться вокруг как следует, вроде как лагерь разбивали. Все доказательства налицо будут!

– Вот в этом-то главная проблема и есть, – насупился Силадан. – Будут доказательства нашего там присутствия, поэтому то место вдоль и поперек прочешут. А о нем никому нельзя знать.

– Но почему?! – воскликнули вместе Ломон и давно проснувшийся Васюта.

– Потому что мне не нравятся эти проникновения через один мир в другой. Я не верю в случайности, особенно в такие вот… – Двуединый ожидал, что старый полковник опять коснется подозрений насчет Зана, но тот, бросив взгляд на Олюшку с Васютой, закончил по-другому: – Тот мир даже без атомных бомб умудрились расфигачить, а если их еще туда из нашего добавить? А оттуда в наш – ту гадость, из-за которой там все рухнуло? Нет уж, тут и своего говна хватает. Так что очень тебя… ну, то есть Капона прошу: держи все это в тайне. Пообещай! – сделался очень серьезным Иван Гунтарович.

– Обещаю, – не менее серьезно ответил Ломон.

– А мы тогда вот что сделаем, – решительно кивнул Силадан и даже посветлел лицом, приняв окончательное решение: – Мы сначала пойдем не туда. Сейчас еще немного проедем, а там есть небольшое озеро километрах в двух-трех от дороги. То ли Утиное, то ли Гусиное, меня туда лет тридцать назад сослуживцы на охоту брали. Вот там-то мы и потопчемся как следует, следов пооставляем, а тебя… Капона в смысле, если станут спрашивать, так и скажи, что мы на это Гусиное и ходили, а потом я тебя в Полярные Зори отвез…

– Погоди! – встрепенулся двуединый. – Если ты меня отвезешь, как же я разделюсь на Лома с Капоном? И потом – зачем в Полярные Зори-то?

– Это хороший город, – вмешался Васюта.

– Да пусть хоть самый лучший на земле! Мне-то он самим собой… самими собоями… тьфу, ну вы поняли… стать не поможет. Верите?

– А ты сначала дослушай! – нахмурился Силадан. – Вечно вы, молодежь, поперед батьки в пекло лезете, а потом на волдыри жалуетесь… Я тебя никуда не повезу. Мы потом к переходу этому вашему пойдем, как и собирались. Там ты разделишься… надеюсь, что разделишься… и Капон почапает назад. И поедет на машине, потому что оставлять ее в том месте – это прямая подсказка, где нас искать, а в Мончегорск на ней ехать – светиться, да и вопросы по машине потом появятся. А так ты доедешь до полярнозоренского вокзала и автобусом в Мончегорск вернешься, а всем скажешь, что это я тебя до автобуса подбросил. Уяснил теперь?

– Но в Полярных Зорях, тем более на вокзале, тоже наверняка есть камеры! И будет видно, что приехал я один. К тому же брошенная «Волга» и там может показаться подозрительной.

– Ну так остановись пораньше, не обязательно к самому вокзалу подъезжать, ножками дотопаешь. А «Волга»… Не думаю, что она долго брошенной останется, особенно ежели ты ключ в замке зажигания оставишь, – подмигнул Силадан.

* * *

Проехали еще около семи километров, когда глядящий на карту в смартфоне Ломон сказал, махнув рукой вправо:

– Все, останавливай машину, Гусиное озеро там.

Дошли они до этого озера быстро, до него и вправду было меньше трех километров. Там бывший полковник сразу занялся разведением костра, а остальным велел сильней потоптаться вокруг.

– Колышки еще срежьте и вбейте в землю, будто мы палатку ставили. Обшарпайте их, как если бы веревками натерло. А между ними особо потопчитесь, мы же там спали как бы. Мы еще и перекусим заодно, а мусор возле костра прикопаем. Бутылку из-под воды рядом оставим, только пусть Олюшка ни за что не хватается, вот ее-то отпечатки тут совсем ни к чему. И еще какие биологические маркеры – тоже. Зато двое других – хватайтесь за все, до чего дотянетесь, чем больше будет следов – тем лучше… Давайте, не стойте столбами, топчитесь, кому сказано!

И двуединый с осицей и Васютой принялись «топтаться». Ходили взад-вперед и кругами, прыгали, лапали деревья, обламывали ветки… Ломон даже повалялся на мху между им же вкопанными колышками, словно и впрямь тут спал. А Медок и вовсе носился по лесу как угорелый – вероятно, не только для дела, но и потому, что хотелось размять лапы, да и собачьи инстинкты давали о себе знать, несмотря на разумность носителя.

Когда Силадан позвал их к разведенному костру, на котором он разогрел пару банок консервов, оказалось, что куда-то подевался Васюта. Олюшка тут же подорвалась, чтобы мчаться его искать, но Иван Гунтарович ее остановил:

– Не хватало еще, чтобы и ты потерялась. Лучше покричи ему, у тебя голос звонче.

– Зачем кричать? – развел руками двуединый. – Сейчас Медок быстро этого потеряшку отыщет. Так ведь, дружище? – потрепал он мохнатую голову пса.

Тот утвердительно гавкнул, но не успел отправиться на поиски, как из-за дальних кустов показался Васюта.

– Ты где был?! – набросилась на него Олюшка. – Я уже думала, что тебя медведь съел!

– Я там это… – смутился Васюта, – оставил в кустах биологические маркеры.

У Силадана аж глаза на лоб полезли от такого заявления. Впрочем, он тут же закивал:

– А вот это правильно. Много наоставлял?

– Для анализов хватит.

– А если бы мы тебя только в медвежьих анализах потом и нашли?! – не унималась осица.

Двуединого разобрал неудержимый хохот. А отсмеявшись, он вдруг выдал:

Вася в походе в кусты отошел,Больше Васюту никто не нашел.

– Тоже мне подражатель выискался, – буркнул Васюта. – Глагольные рифмы – это вообще отстой, так только графоманы стихи пишут.

– Ну, так я в поэты и не рвусь, – сказал Ломон. – Куда мне до великого Сидорова!

– Ясен пень, – серьезно ответил на это «великий Сидоров». – Это вообще не твое. Не ваше, в смысле. Что одного, что другого. Это вам не замки́ или программные коды взламывать, тут талант нужен.

* * *

Подкрепившись, они потушили костер и прикопали мусор возле кострища – не сильно глубоко, чтобы потенциальные поисковики наверняка смогли его найти.

После этого отставной полковник внимательно осмотрелся, удовлетворенно кивнул и сказал:

– Переусердствовать не будем, избыток следов тоже может вызвать подозрения. А сейчас, на мой взгляд, в самый раз. Так что идем, и так много времени потеряли.

И они, собрав и забросив за спины рюкзаки, двинулись к трассе. Проехали километра четыре, когда Васюта ткнул в окно пальцем:

– Вот тут мы выходили.

– Ну, коли тут выходили, тут и зайдем, – кивнул Силадан и остановил на обочине «Волгу». – Только вот теперь уже старайтесь следов не оставлять. Тем более биологических маркеров.

Он закрыл машину, похлопал ее, прощаясь, по крыше и протянул ключи Ломону:

– Пользуйся. Но только до Полярных Зорь, не вздумай до Мончегорска ехать! И не забудь ключ в замке оставить.

– Я все помню, – кивнул тот. – Капон, думаю, тоже не забудет.

– Ну, идем тогда. Показывайте дорогу.

Шли теперь более аккуратно, следуя друг за другом, разве что Медок то убегал вперед, то возвращался, шныряя меж кустов и деревьев – но делал теперь это сознательно, дабы подопечные ему сталкеры не столкнулись нос к носу с медведем или просто со случайными туристами – свидетели им теперь были совсем ни к чему.

Лишь дойдя до приметной ели с искривленной верхушкой, они сделали небольшую передышку, пока Ломон откапывал «книгу» и Олюшкин тесак, и двинулись дальше. До нужного места было уже достаточно близко, поэтому двуединый попросил Медка:

– Не убегай далеко, а то ведь Зан только раз в полчаса портал открывать будет, так что если прозеваем, будем сидеть куковать. Ты лучше наши прошлые следы вынюхивай, чтобы выйти точно, куда надо.

Для Медка это было плевым делом, так что уже довольно скоро он вывел всех к нужному месту и негромко несколько раз гавкнул. Даже разучившись понимать пса дословно, Ломон догадался, что именно тот имел в виду. И сказал, остановившись:

– Мы пришли. Стоим, ждем.

– Как это хоть выглядит? – спросил Силадан, и тут же, будто отвечая на его вопрос, шагах в десяти впереди возникло, проявляясь прямо в воздухе, сиреневое пятно портала.

– Вот как-то так, – махнул туда рукой двуединый. – Веришь?

– И не хотел бы, а придется, – обескураженно поскреб лысину бывший полковник.

Глава 26

Перейдя сквозь сиреневый занавес портала, Лом с Капоном вновь стали самими собой, что вызвало у обоих синхронный вздох облегчения – все-таки стопроцентной гарантии на это не было. Успокоило также и то, что и Зан с Подухой были в порядке.

Трубник сразу отчитался, что сбор уцелевших товаров закончен, а он даже пригнал к месту падения дирижабля вездеход, и они с кибером все в него погрузили.

Взглянув на Васюту, Подуха замялся:

– Ты прости, что без тебя «Простор» тронул. Времени было жалко просто так сидеть, а тут недалеко же.

– Да не, – похлопал его по плечу Васюта, – ты молодчина, не зря я тебя учил. Только ведь опасно тут одному мотаться. Или тебя Зан проводил?

– Нет, он ведь портал открывал, как и договаривались. А то вы бы пришли и не дождались его в нужное время. У вас бы паника началась, то, се… О! А Околот откуда с вами? Здравствуй, Околот, я про тебя много слышал, а видел только пару раз, но я тогда еще молодым совсем был, ты меня и не помнишь, меня Подухой зовут.

– Здравствуй-здравствуй, Подуха. – усмехнулся отставной полковник. – Ты и сейчас не особо старый в отличие от меня. Только я не Околот, а Силадан. Можно сказать, брат вашего Околота в какой-то степени.

– А! Так ты из другого мира? Как Капон с Медком? А с Околотом ты брат в смысле, как Лом с Капоном? Круто!

– Именно так, – кивнул Силадан. – Решил вот с братцем познакомиться.

Стоявший возле «ежа» кибер смотрел до этого на прибывших молча, особенно пристально как раз на бывшего полковника. А после этих его слов сухо произнес:

– Не понимаю, зачем тебе это нужно.

– Просто интересно, – усмехнулся Силадан. – А ты и есть тот самый робот?

– «Тот самый» – понятие относительное, – по-прежнему сухо ответил Зан. – Для всех остальных здесь присутствующих я – просто я. И я не робот, что еще за определение? Я – кибер, кибернетическое человекообразное устройство с искусственным интеллектом.

– Ты – зануда, – сказал на это Лом. – Веришь? И вообще, какая муха тебя укусила?

– Меня никто не кусал, для насекомых так поступать со мной абсолютно бесполезно, как, впрочем, и для млекопитающих. Да еще и опасно для них. А приводить в этот мир представителя иного мира считаю полным безрассудством.

– Так ведь ты первым начал! Ты сам поперся в иной мир, да еще и меня с собой затащил!

– У нас была конкретная миссия. К тому же мы находились в ином мире лишь временно. А теперь возникла опасность, что о нашем мире узнают там, что недопустимо.

– А то, что мы с Капоном и Медком туда-сюда шастаем, – не опасно? А то, что Олюшка тоже там побывала, – это допустимо?

– Вас я уже хорошо знаю и был уверен, что вы не станете говорить, чего не следует. Олюшку знаю немного хуже, но вы находились все время с ней, так что я был практически спокоен. А этот… Силадан будет находиться без присмотра, поэтому…

– Лучше будет меня убить? – закончил за кибера полковник.

– Это было бы оптимальным решением, но вряд ли остальные поддержат такой вариант.

– Есть другой вариант, веришь? – нахмурился Лом. – Прикончить тебя, чтобы ты так сильно не переживал.

– Переживать не стоит еще и потому, – погладил лысину Силадан, – что я без присмотра и не останусь. Мало того, я вообще не планирую возвращаться в свой мир.

– Ну, это уже вообще ни в какие… – начал Зан, но тут в гондолу вбежал Медок, который, оказывается, сразу по прибытии выскочил наружу и следил за обстановкой.

Пес подскочил к Лому и протянул ему лапу. Остальные притихли и выжидающе уставились на них.

– Медок говорит, – обернулся наконец взломщик, – что слышал вдалеке шум мотора.

– Мотора? – переспросил Капон, шагнув и наклонившись к Медку. – Какого именно? Сюда летит еще один дирижабль?

– Это из Канталахти, – подобралась Олюшка. – Как-то узнали о своих, вот и…

– Ясен пень, узнали, – приобнял ее Васюта. – Летуны же, наверное, успели им по рации сообщить, что возникла проблема.

Медок дважды гавкнул. Лом снова взял его за лапу и вскоре сообщил:

– Летуны переговаривались со своими по рации до катастрофы. Когда начала действовать «дирипадка», они уже ничего не передавали, а лишь пытались спасти дирижабль.

– Все равно, – сказал Капон. – Если они разговаривали как раз перед этим, то, возможно, сказали, где в данный момент летят… – Тут Медок перебил его подтверждающим одиночным гавканьем, и он продолжил: – Ну вот, что и требовалось доказать. На связь они больше не вышли, домой не вернулись. Логично, что коллеги организовали спасательную экспедицию и отправились на выручку.

– Долго же они ее организовывали, – негромко произнес Васюта.

– Неудивительно, – помотал головой Лом. – Раз они не были уверены, что произошла именно катастрофа, то скорее всего подумали, что просто возникла неполадка, и летуны, причалив к какому-нибудь дереву, ее исправляют. Правда, они еще при этом и не отвечали на вызовы, ну так и рация тоже могла выйти из строя. Вот они и выжидали, а когда уже поняли, что так можно никогда и не дождаться, сами сюда поехали.

– Полетели, – поправил его Васюта.

– Нет, именно поехали. Тоже, наверное, на чем-то вроде вездехода, потому что Медок слышал звук мотора не с неба, а из леса.

– Чего же вы тогда стоите? – обвел всех взглядом Капон. – Уезжайте скорее! Не хватало еще этих разборок…

– Как раз если мы сейчас поедем, – сказал Зан, – невольно подтвердим этим свою вину в гибели канталахтинцев.

– Сначала пусть нас догонят, – не особо убедительно хорохорясь, заявил Васюта.

– Но ведь нам нужно ехать в ту же сторону, откуда двигаются они, – сказал на это кибер. – Тут и догонять никого не придется.