Из-за отека на лице Мелисса еле шевелит губами. С острым чувством горечи Ева догадывается, что это работа Пола. Жалость оседает поверх ее собственного горя и страха, образуя еще один скользящий слой. Она переводит взгляд на пустой багажник и замечает, что тот не совсем пуст – в углу виднеется что-то округлое и блестящее. Она протягивает руку и вынимает этот предмет. Она сжимает его так крепко, что он хрустит. Острые осколки, осыпаясь, впиваются в ее ладонь. Это диадема. Детская диадема.

Часть пятая. Облики, обличья и личины

Дети постоянно наряжались. Прикидываясь кем-то другим, они набирались опыта для будущей взрослой жизни. Именно поэтому в детстве играют в игры. Поппи носила расшитый блестками жакет из ящика с карнавальными костюмами. Он хорошо сочетался с ее волосами. Блейк воображал себя воином, Соррель – принцессой. Чарли… Ну, Чарли всегда оставалась собой. А Иззи была красавицей, что само по себе подразумевало поддержание определенного образа.

Теперь забавно сознавать, что, умиляясь детскому маскараду, мы, взрослые, были заняты тем же самым. Мелисса повязывала симпатичные шарфики, Ева красилась на барбекю, превращаясь в другую женщину. Я использовала блестки, чтобы скрыть синяки, Мелисса – тональный крем. Пол и Мартин все это время изображали добропорядочных мужей, любящих своих жен, хотя нельзя утверждать, что их маски были одинаковыми, вовсе нет.

Детьми двигали совсем другие мотивы. Они не пытались что-то скрывать – как раз наоборот. Поппи отчаянно нуждалась в друзьях. Она хотела, чтобы ее заметили, и это удалось – на нее обратила внимание Иззи. Блейк жаждал приключений и получил гораздо больше, чем рассчитывал. Соррель? Думаю, она стремилась обрести хоть чуточку влияния. Ее почти не принимали всерьез. Я с болью в сердце вспоминаю, как она наряжалась принцессой, а на самом деле шагала прямо в открытый капкан. По крайней мере, она оставила нам подсказку.

Глава 13. Ноябрь

Мелисса

Дом Мелиссы больше ей не принадлежит, она даже на кухне не хозяйка. Все выглядит по-другому без Лины, создававшей здесь уют. Полицейские включают все лампы, и тени вокруг исчезают.

– Обычно мы задаем подобные вопросы в участке, но надо спешить. Мы немедленно используем факты, которые вы нам предоставите.

Инспектор уголовной полиции Гордон указывает Мелиссе на кухонный табурет. Она садится по другую сторону стола. Ева и Грейс встают справа и слева от нее, словно часовые.

Инспектор тоже садится, но и тут остается выше Мелиссы. У него непропорционально длинное туловище и короткие ноги. Двойной подбородок свисает на воротник рубашки, когда он смотрит на Мелиссу сверху вниз.

– Не могли бы ваши подруги подождать за дверью? – спрашивает он, хотя эти слова не звучат как вопрос. – Обычно…

– Это не обычное чертово дело! – взвивается Грейс. Она подается вперед, опираясь руками на стол. Инспектор Гордон округляет глаза. – Плевать, сколько раз вам приходилось разыскивать пропавших детей. Для нас тут нет ничего обычного.

– Я понимаю, что вы близкие…

– Именно так. – Громко скрипит табурет. Грейс устраивается рядом с Евой.

– Хорошо, вы можете пока остаться, чтобы оказывать поддержку и помогать отвечать на вопросы. Когда необходимость в этом отпадет, я попрошу вас выйти. – Инспектор Гордон смотрит в свои записи, потом поднимает глаза на Еву. – Начнем с диадемы Соррель. Вы помните, когда она в последний раз ее надевала?

Раскрытая ладонь Евы лежит на коленях. Диадему уже передали криминалистам. Мелисса замечает, что стекляшки оставили на коже подруги синеватые вмятины. Ева качает головой.

– Я пытаюсь припомнить, была ли Соррель в диадеме, когда зашла ко мне в комнату после обеда, но помню лишь, как обнимала ее, помню ее тепло.

– После обеда диадема на ней была. – Мелисса нащупывает руку Евы. – Мы как раз вышли на прогулку.

– А где в то время находился ваш муж? – Инспектор впивается пристальным взглядом в Мелиссу.

– У себя в кабинете.

– Вы можете описать его поведение в тот день?

– Он злился.

– Почему?

– Он выпил.

Ей страшно говорить об этом здесь. Она затравленно оглядывается по сторонам, словно Пол стоит на кухне, прислонившись к стене, и слышит каждое ее слово.

– И выместил на вас свою злобу. – Инспектор изучает лицо Мелиссы. Ответ ему не нужен. – Сегодня вы выехали из дома с вещами и кошкой.

Мелисса чувствует, как пальцы Грейс сжимают ее ладонь. Теперь все они связаны воедино.

– Совершенно верно. – Мелисса вздергивает подбородок и смотрит инспектору в глаза. – Я ухожу от него.

– Во многих семьях есть проблемы, однако, несмотря на это, они не распадаются годами. Как в вашем случае. Почему же вы решили убежать именно сегодня, на второй день после исчезновения Соррель Кершоу? Что именно толкнуло вас на это?

Он намекает, что Мелиссе известно нечто ужасное, и она спасает себя. А если это ужасное существует, его необходимо найти.

– Соррель тут ни при чем, – отвечает Мелисса, но инспектор смотрит с сомнением. Похоже, она его не убедила. Наступившее молчание становится невыносимым. – Ну хорошо. Выяснилось, что мой муж насиловал нашу служанку. – Произнесенное вслух, это звучит гораздо жестче и страшнее, чем прежде, у нее в голове. Наверное, следовало промолчать. У Евы начинают дрожать руки. Теперь она уверена, что Пол, надругавшийся над Линой и похитивший Соррель, мог ее изнасиловать.

– Ваша служанка об этом рассказала? – спрашивает инспектор Гордон.

– В этом не было необходимости, она беременна.

– Беременность не подтверждает изнасилование.

– В этом случае подтверждает. – Мелисса понижает голос. – Он многие годы проделывал то же самое со мной. Невозможно сосчитать, сколько раз это было. А вчера вечером хуже всего.

Грейс крепко сжимает ладонь Мелиссы. Инспектор Гордон, прищурившись, изучает ее лицо. Она расстегивает молнию своей спортивной куртки, и его взгляд скользит ниже – по красному пятну на шее и груди. Выражение глаз инспектора становится непроницаемым, он что-то обдумывает и решает, но что именно – догадаться невозможно. Слова Мелиссы не сойдут за доказательство в суде, но она понимает, что инспектор ей верит.

– Сколько лет вашей служанке?

– Пятнадцать.

– Как ее зовут?

– Лина.

– Где она сейчас?

– В безопасном месте. Нам нужно найти Соррель…

– Для этого необходимо переговорить с Линой. Если она находилась в контакте… в близком контакте с вашим мужем, она может обладать чрезвычайно важной информацией, которая приведет нас к Соррель.

Они пошлют в Солсбери машину, которая с визгом остановится у обычного на вид дома. Лину выведут из ее убежища и, возможно, отправят обратно в Сирию. Текут секунды, Мелисса безмолвно глядит на инспектора. Никто не шевелится. Наконец Грейс нарушает молчание.

– Вам однозначно нужен Пол. Он насиловал Мелиссу и Лину, в его машине нашли диадему Соррель. Зачем дергать Лину, когда нужно допросить Пола?

Инспектор Гордон не дрогнул, но в его глазах мелькнул огонек признания правоты Грейс.

– Пока мы тут беседуем, мистера Чорли-Смита уже допрашивают в полицейском участке.

После обнаружения диадемы они сразу позвонили в полицию. За Полом пришли в ресторан гольф-клуба и вывели его оттуда на глазах у всех присутствующих. Вслед ему тотчас же загудели сплетни.

Инспектор Гордон жестом подзывает стоящую у двери молодую сотрудницу полиции.

– Пожалуйста, подождите снаружи, – вежливо обращается он к Грейс.

Грейс мимолетно касается плеча Мелиссы, а потом берет Еву за руку и вместе с ней следует за полицейским.

Мелисса остается один на один с инспектором Гордоном, который обходит стол и садится рядом, чтобы то ли припугнуть, то ли успокоить. Он кивает на сверкающую кухню.

– Все новехонькое?

– Пол постоянно что-то обновляет, – отвечает Мелисса, сбитая с толку этим вопросом. – Он приводит сюда своих клиентов, тут своего рода шоу-рум.

На самом деле она даже припомнить не может, когда такое было в последний раз.

– Полагаю, все ненужное тут же отправляется на свалку?

Старье меняется на новые модели, так поступили и с нею самой. Именно это он хочет сказать?

– Складируется, – ровным тоном отвечает Мелисса, – чтобы потом продать.

– Он был архитектором, правильно?

– Он и сейчас архитектор. – Полу еще как минимум двадцать лет до пенсии. Что за игру затевает инспектор?

Гордон качает головой.

– Теперь нет, причем надолго.

– Он старший партнер, можете проверить. Фирма «Чорли-Смит, Аткисон и Хамфрис».

– Уже проверяли. – Инспектор скрещивает руки на груди. – Две сотрудницы примерно семь месяцев назад подали на него заявление. Они обвиняют вашего мужа в сексуальных домогательствах: неадекватных высказываниях, сообщениях на телефон и прочем. Когда мы начали расследование, нас информировали, что он уволен за финансовые нарушения. Он уже полгода без работы.

– Это невозможно. Он ездит в офис, у него стабильный доход…

– …извлекаемый из трастового фонда вашей дочери, в котором он, вопреки обычной практике, является единственным попечителем. – Инспектор снимает очки и, потерев пальцами красные пятна по обе стороны носа, водворяет их на место. – Мы выяснили это во время предыдущего допроса вашего мужа. Когда утонул Эш Кершоу, он заявил, что покинул дом несчастного семейства так рано, потому что не хотел опоздать на работу. В той трагедии его вина отсутствует, но мы уже тогда знали о его увольнении и поняли, что он не слишком правдив. Расследование его финансовых дел выявило истинное положение вещей.

«Будучи единственным попечителем, я смогу при благоприятной ситуации на рынке инвестировать от имени Иззи гораздо быстрее. – Пол улыбнулся самой очаровательной из своих улыбок. – Тебе не придется заморачиваться подписанием бумаг, это только затормозит дело. Я в финансах как рыба в воде, Мелли, а ты в них ничего не смыслишь».

Теперь понятно, почему он постоянно был злой, слишком много пил и вымещал на ней свою злобу. Он ужасно боялся, что окружающим откроется правда. Неудивительно, что ему не нравились расспросы в полиции – он опасался, что при этом вскроются его делишки. До сих пор он надеялся, что защищен со всех сторон. По крайней мере, пока не закончатся деньги. Деньги Иззи, подаренные ее родителями. Мелисса начинает закипать от ярости.

– Пожалуйста, расскажите о насильственных действиях по отношению к вам.

Быстрая перемена темы – умный ход. Инспектор хочет воспользоваться ее гневом. Мелисса понимает это, но отбрасывает сдержанность и сомнения. Ее лицо пылает от злости.

– Он всегда был груб в постели. По крайней мере, так он это называл. Мне было всего пятнадцать. Я думала, это нормально.

Немного по-другому: на самом деле ей казалось, она заслуживает этого. Казалось много лет, но не теперь. Сейчас все иначе. Мелисса оглядывает кухню, словно напоминая себе, что больше не живет здесь, не живет с Полом. Она откололась от него, вырвалась на свободу.

– Мы поженились, когда мне исполнился двадцать один год. Он вел себя все грубее, особенно жестоко в последний год, а предыдущие несколько месяцев – просто невыносимо.

Пол был постоянно на взводе. Наверное, денег почти не осталось.

– До настоящего момента у вас не возникало мысли с ним развестись?

– Я часто думала об этом, но продолжала терпеть из-за Иззи, нашей дочери. Мирилась со всем. Я боялась ее потерять, если дело дойдет до борьбы за опеку. У него были деньги, чтобы выиграть суд. Я так думала.

– А как он относится к Иззи?

– Он боготворит ее. Всегда боготворил. – Мелисса чувствует, что смягчается. Это сбивает ее с толку, но ничего не поделаешь. Любовь Пола к дочери – его единственное достоинство. – У него жуткий характер, но ее он очень любит.

– Вы можете назвать хоть какую-то причину, по которой он мог похитить Соррель Кершоу?

– Ни одной. Честно говоря, я даже представить не могу, чтобы он обидел ребенка.

– Полагаю, многое зависит от того, кого считать ребенком. Формально вы сами им были, когда он впервые занялся с вами сексом. Ваша служанка тоже.

Под глазом инспектора бьется жилка. Мелисса видит, как она слегка подрагивает, словно он сдерживает напряжение, стараясь выглядеть спокойным, и в то же время ждет, что ему расскажут что-то еще. Наконец он подается чуть назад, его тон меняется, снова становясь безразличным.

– Мы что-то упускаем, какую-то деталь, о которой я все не додумаюсь спросить. Давайте начнем с самого начала.

Грейс

В комнате ни картин, ни ковров, ни орнаментов. Ни одной книги. Спальня Мелиссы такая мрачная, будто принадлежит человеку, который боится показать, кто он на самом деле. Грейс разглядывает одинокую фотографию на туалетном столике, пытаясь совместить изображение застенчиво улыбающейся юной невесты с обликом надломленной женщины, сидящей сейчас внизу на кухне.

Ева устраивается на жестком атласном диване у окна и старается отдышаться после подъема по лестнице. Она ослабла после месяца лежания в постели. Грейс присаживается рядом, и они вместе наблюдают за тремя полицейскими во дворе под окном. Те осматривают разбитые стекла и помятый бок машины Мелиссы. Закончив, они медленно направляются к гаражу, ведя за собой собак на поводках. По пути они переговариваются, их плечи опущены, будто от досады. Дом и сад уже обследованы, искать почти негде.

Что, если Соррель так и не найдут? А если и найдут, то в наспех выкопанной могиле у лесной дороги? Время даст ответы, но оно уходит. У Грейс тоскливое предчувствие, что их совместное бдение может оказаться прелюдией к трауру. В Зимбабве родственники сидят на корточках у могилы, над которой витает дух усопшего. Они собирают могильную землю в небольшие бутылочки, надеясь таким образом забрать его с собой. Этот ритуал приносит утешение, во время него собирается вся община. У Евы нет никого, кроме Грейс и Мелиссы. Духу Соррель понадобилась бы очень маленькая бутылочка, а духу Эша – совсем крохотная. Грейс придвигается к Еве и обнимает ее.

Полицейские выходят из гаража, что-то обсуждая. Самый высокий из них пожимает плечами и оглядывается по сторонам. С его места просматривается весь двор. Похоже, искать больше негде. В поле зрения Грейс лишь одно яркое пятно – зеленый плющ, вьющийся по шпалере на границе с участком соседей. Она осматривает сад, который представляет собой ряд упирающихся в изгородь ступенчатых террас с усыпанными гравием площадками наверху. За оградой, на которую нависают густые ветви деревьев, буйно разрослись кусты ежевики. К проволоке прикреплена потертая табличка с поблекшей красной надписью «Вход воспрещен». Такую же Грейс видела в лесу у Евы. Здесь, рядом с потайным зеленым уголком, где буйствует дикая природа, тоже проходит старая железная дорога. Наверное, Мелисса, по ночам лежа в кровати, слышала уханье сов и отрывистое тявканье лис или мечтала о побеге.

– Ева, я думаю, нам пора домой. Может…

– Погоди.

Плечи Евы напрягаются, взгляд прикован к происходящему внизу.

Инспектор Гордон выходит из дома и переговаривается с группой полицейских, указывая на увитую плющом шпалеру. Все торопливо шагают к ней; через секунду Грейс видит, как полицейские поднимают шпалеру и сдвигают ее в сторону. Если бы не выскакивающее из груди сердце, Грейс рассмеялась бы: единственное зеленое растение в саду оказалось искусственным. Она и сама могла бы догадаться. Теперь его передвинули, и показалась дверь в старый сарай – развалюху из тех, которые хочется чем-то прикрыть, чтобы не портить общее впечатление. Дверь сарая открывают, со второго этажа женщины видят темное помещение, заполненное белой бытовой техникой. Они смотрят, как наружу выносят посудомоечную машину, потом стиральную, за ней плиту. Все это выглядит новым или почти новым. Инспектор Гордон протискивается в сарай, за ним с громким лаем бросаются спущенные с поводков собаки. Следом дружно устремляются остальные полицейские.

Ева вскакивает, прижав руку к горлу, и выбегает из спальни. Грейс мчится за ней так быстро, что после не может вспомнить, как слетела по ступенькам лестницы. Она рвется в сарай вслед за Евой, которая уже успела исчезнуть в его темном чреве, но двое полицейских преграждают ей путь. Грейс пытается хоть что-то разглядеть в кромешной тьме поверх их плеч. Ей совершенно ясно: в дальнем углу сарая находится нечто ужасное. Кто-то берет ее за руку. Это Мелисса. Они вместе остаются стоять на пороге, прислушиваясь к происходящему внутри, пытаясь уловить хоть что-то, кроме оглушительного лая собак.

Ева

Инспектор Гордон кладет руки на большой морозильный ларь. Такие давно перестали производить из-за несчастных случаев с детьми. Он отключен от сети, под приоткрытой крышкой достаточно места, чтобы просунуть нож. Инспектор выглядит так, будто собирается с силами, чтобы вынести то, что ему предстоит увидеть. Он не замечает стоящую за спиной Еву.

Сгрудившиеся за ними полицейские тоже молча ждут. Возможно, они решили, что Ева получила разрешение тут находиться, и не предлагают ей выйти. Даже собаки притихли. Инспектор натягивает прозрачные резиновые перчатки. Такие, как у хирургов. Это недобрый знак. Один из многих. Ухватившись за край крышки, инспектор резко тянет ее вверх, но больших усилий не требуется, крышка открывается легко и плавно. Воздух пронизывает отвратительный запах. Отшатнувшись, инспектор натыкается спиной на Еву, но не оборачивается, потому что все еще не знает, что она стоит позади него.

– Что за хрень! – громко произносит он. Эти слова ранят Еву, как осколки разорвавшейся бомбы. Ее рот наполняется теплой жидкостью, похожей на кровь, но с горьким привкусом желчи. Ей страшно заглянуть в ларь, но она зажмуривается и придвигается ближе, а потом заставляет себя быстро открыть глаза.

Сначала в темноте получается разглядеть лишь тень кого-то, свернувшегося на дне с неудобно поджатыми ножками. Ева через силу отрывает от них взгляд и начинает всматриваться в лицо, которое выглядит голубовато-белым, как после сильной кровопотери, хотя несколько ссадин на руках и ногах и огромный синяк на лбу, похожий на распустившийся сиренево-красный цветок, вряд ли могли стать причиной обильного кровотечения. Эта девочка даже красива. Прекрасная и мертвая. Как Спящая Красавица или Белоснежка. Как одна из «деток в лесу». Сколько еще сказок могут прийти на ум при виде этого кошмара?

Инспектор Гордон поворачивает голову, еле слышно о чем-то спрашивая. Его слов не разобрать. Он наконец замечает Еву и, потрясенный, замолкает. Ей все равно. Она уже тянется внутрь морозильника, в котором, упираясь коленками в стенки и погрязая в фекалиях, рвоте и битом стекле, полулежит Соррель. Девочка плачет. Должна плакать, ведь кто-то издает эти глухие утробные стоны. Ева поднимает тело дочери, прижимается к ней лицом и крепко обнимает. Она ожидала, что почувствует ледяной холод, но Соррель еще теплая, у ее кожи такой знакомый запах. Инспектор Гордон шагает вперед.

– Прочь! – яростно шепчет Ева. – Оставьте нас в покое!

Но тот будто не слышит ее слов, протягивает руку и прижимает пальцы к шее Соррель.

– Она жива, – говорит он.

Глава 14. Ноябрь

Ева

В детском реанимационном отделении тепло и очень светло. Ева уже привыкла к больничному шуму: к разговорам медсестер на посту и врачей на обходе, к нескончаемому писку аппаратуры. Она научилась не обращать внимания на постоянную суету вокруг. Время от времени до нее доносятся чьи-то всхлипывания и приглушенный плач, но она сосредоточена на лежащих поверх одеяла пальчиках Соррель, с которых давно уже смыли запекшуюся кровь. Ева поглаживает слабую ладошку дочери и следит, как медленно вздымается и опадает ее грудь.

Томография показала, что мозг Соррель не поврежден. Анализ крови выявил некоторые изменения, связанные с голоданием и обезвоживанием, но они обратимы, как сказала Еве медсестра. Медсестру зовут Энни. Она родом из Южной Ирландии. У нее приятный, певучий голос, бархатистая кожа и густые черные ресницы. Это одна из тех добродушных и энергичных девушек, чьи спокойные движения вселяют уверенность. Взгляд Энни неустанно скользит по приборам у изголовья Соррель, ее руки регулируют скорость капельницы и высоту подушек, убирают влажные пряди волос со лба. Ева следит за графиком работы медсестер. В смену Энни она позволяет себе подремать.

Эрик твердит, чтобы Ева отправлялась домой, но ей не хочется пропустить момент, когда Соррель откроет глаза. Все эти трое суток она ни на шаг не отходила от постели дочери, даже не чистила зубы. Эрик держит Соррель за руку, он очень заботлив, но куда более отстранен, чем прежде. Ева гадает, не проговорилась ли Мелисса о ней и Мартине. Сама спросить она не может – подруги не общались с тех пор, как нашли Соррель, и у Евы пока нет сил преодолеть небольшую трещинку, образовавшуюся в их отношениях.

Теперь роман с Мартином кажется ей сущим пустяком. Вроде фильма, который она посмотрела давным-давно и теперь едва помнит женщину, сыгранную за нее какой-то актрисой. Эрик сидит напротив с задумчивым лицом. Невозможно понять, о чем он думает, знает что-то или нет. Очевидно лишь то, что он отдалился от нее так же, как она от него.

После школы он привозит в больницу Поппи, ей разрешается побыть в палате десять минут. Ее каштановые волосы и яркие веснушки сияют на однообразном беловатом фоне стен и кроватей. Ева обнимает ее, вдыхая свежий запах здорового тела. Поппи больше не вырывается, но ее взгляд быстро скользит по неподвижным телам на кроватях вокруг, по капельницам, катетерам, медицинским аппаратам, электродам, закрепленным на маленьких грудных клетках.

– Можно я приведу Ноя, чтобы он повидался с Соррель?

– Очень жаль, дорогая, но нельзя, здесь должно быть очень чисто.

– Ной чистый.

– Я имею в виду стерильную чистоту. Тут не должно быть микробов, некоторые из этих детей очень больны.

– А Соррель?

– Она устала, слишком устала и не может проснуться. Вспомни, она почти два дня не ела и не пила.

– Ей было страшно? – Голосок Поппи рвется ввысь.

Мысли о пережитом Соррель ужасе обжигают сознание Евы. Эти слабые пальчики скребли крышку над головой. Малышка была в отчаянии, она писалась, надрываясь от крика, звала свою мать. В приемном отделении Еве сказали, что не обнаружили признаков сексуального надругательства. Для нее это – спасательный круг в море ужаса.

– Знаешь, Попс, я думаю, она почти все время спала.

– То есть была без сознания? Как сейчас?

– Да.

– А зачем он это сделал… папа Иззи?

– Не знаю, дорогая.

Ева смотрит, как Поппи поглаживает ладошки Соррель. На фоне ее розовых, запачканных чернилами пальцев кожа младшей сестры кажется желтой, а ноготки мертвенно-бледными. Ева нежно прикасается к волосам Поппи, которые заметно отросли и падают на лицо, когда она наклоняется над кроватью.

– Наверное, мы никогда не поймем до конца. Возможно, что-то прояснится в суде.

– Иззи все еще моя подруга, – говорит Поппи, заводя за ухо прядь волос. – Она ни в чем не виновата. Если честно, мне ее жаль.

Кажется, Поппи решила проявить великодушие, дети часто так поступают. Жалость лучше злобы, она облегчает душу. Ее дочь считает, что бросать семью Пола нельзя, что в произошедшем нет вины ее подруги. Ева наблюдает, как Поппи роется в прикроватной тумбочке в поисках расчески. Она права. Иззи ни при чем. Мелли тоже, однако Ева не может отделаться от мысли о том, что жене Пола следовало бы пораньше найти в себе силы ему противостоять. Если бы она с ним развелась или хотя бы сопротивлялась, Пол не появился бы в их жизни и Соррель избежала бы страданий. Если бы Мелисса открылась друзьям, они помогли бы ей расстаться с мужем. Ева смотрит, как Поппи осторожными движениями убирает волосы со лба сестренки, и вспоминает покрытое синяками лицо Мелиссы. Мелисса тоже жертва Пола, напоминает она себе, причем стала ею задолго до Соррель и знала, чем может грозить непослушание.

– Иззи хочет повидаться с Соррель. – Поппи тянется через кровать, чтобы коснуться руки матери.

– Это разрешено только родным, дорогая.

– Иззи нам как родная.

– Поживем – увидим.

Ева все-таки пропускает момент, когда Соррель открывает глаза. Эрик и Поппи отправились домой поужинать. Наступило время вечернего обхода, который проводит доктор Ари – врач-консультант, осматривающий пациентов каждый день. Это невысокий мужчина со стремительной походкой и слегка сутулящийся, будто под тяжестью лет, посвященных учебе и лечению больных. С его появлением палата наполняется спокойствием. Пока он прослушивает грудь Соррель, Ева наблюдает за его лицом, которое вдруг расплывается в восторженной улыбке. Ева тут же переводит взгляд на дочь. Соррель глядит на склонившегося над ней человека вытаращенными от удивления глазами. Ева сразу начинает плакать. Она берет руку дочери и прижимает к своей щеке, ее сердце колотится от радости.

– Ты проснулась, родная!

Соррель поворачивается к ней и, прежде чем ее веки снова смыкаются, еще шире распахивает глаза.

– Это хороший признак? – По щекам Евы текут слезы.

– Отличный. – От улыбки вокруг темных глаз доктора появляются морщинки.

Тем же вечером Соррель снова открывает глаза и видит Эрика, сидящего рядом с ней. Она улыбается отцу. Тот поджимает губы, чтобы не расплакаться. Перед уходом он легонько целует дочь в лоб. Ева встает, подумав, что муж поцелует и ее, но тот лишь мрачно кивает и покидает палату.

На следующий день доктор Ари после обхода приглашает их в свой кабинет. Ева тянется к руке мужа, но тот подается вперед, чтобы не пропустить ни слова.

– Похоже, нашей маленькой Соррель повезло, – начинает доктор Ари.

– Повезло? – хмурится Эрик.

– Кислородное голодание оказалось частичным. В легких продолжало циркулировать небольшое количество воздуха.

Они с Эриком читали заключение судебно-медицинской экспертизы: во влажном воздухе сарая магнитная защелка заржавела, и отчаянно толкавшая крышку Соррель сумела ее немного приподнять. Мысль о борющейся за жизнь дочери невыносима. Эрик, сидящий рядом, взволнованно ерзает на стуле.

– А ее речь? – спрашивает Ева, боясь услышать страшный ответ.

– Речь восстановится полностью, позже вернется и память. Однако должен вас предупредить, что некоторые воспоминания могут исчезнуть навсегда.

Несмотря на бодрый тон, доктор устало хмурит испещренный морщинами лоб. На его лице двухдневная щетина, наверняка все это время он работал. В разговоре он посматривает на их лица, будто проверяя, как они воспринимают его слова. Возможно, дома его ждет дочь, ровесница Соррель. Кажется, ему точно известно, что чувствуют Ева и Эрик.

– Гиппокамп – это небольшой участок мозга, отвечающий за память. Он особенно чувствителен к недостатку кислорода.

– Вы хотите сказать, что, несмотря на нормальную томограмму, у Соррель есть какие-то повреждения мозга? – Эрик свирепо смотрит на доктора, словно тот виноват в случившемся.

Ева порывается объяснить врачу, что ее муж очень расстроен и злится не на него, а на то, что произошло. Но доктор Ари – человек с опытом и наверняка не раз наблюдал подобную реакцию.

– Повреждение – термин очень расплывчатый, – мягко отвечает он. – Детский мозг обладает огромной способностью к восстановлению. Нужно подождать от нескольких месяцев до года. А пока мы переведем вашу дочь в общую палату, где она две-три недели отдохнет под наблюдением врачей.

– Способность к восстановлению, – с отвращением повторяет Эрик, когда они чуть позже сидят в больничной столовой. – Если он имел в виду реальное повреждение мозга, надо было так и сказать.

– Он вовсе не это имел в виду. Он сказал, что Соррель поправится. Может, оно и к лучшему. Мне бы не хотелось, чтобы она запомнила этот жуткий случай.

– А полиции хотелось бы.

– Пол под арестом, они больше никого не ищут.

– Рано или поздно они к нам придут, – возражает Эрик. – И захотят поговорить с Соррель. ДНК Пола на ней не обнаружили.

– Конечно, не обнаружили. Пол ведь не дурак. Грейс сказала, что он был в перчатках в тот вечер, когда приехал ее забрать. Я думала, тебе известно.

Днем позже Соррель переводят из реанимации в педиатрическое отделение. Там по желтым стенам бегают герои диснеевских мультиков, царит веселая атмосфера и меньше аппаратуры. Малышка уже может сидеть в кровати и самостоятельно пить. Она едва успевает сделать несколько глотков из бутылочки с апельсиновым соком, как в палату входит женщина-полицейский, симпатичная девушка со вздернутым носом и зачесанными назад густыми светлыми волосами. Она садится и улыбается Соррель. Ева осторожно забирает бутылочку.

– Привет, Соррель, меня зовут Донна. Мы с тобой уже встречались.

Ева удивленно смотрит на нее.

– Я беседовала с вашей дочерью, когда вы были в больнице, – негромко объясняет Донна.

В тот день, когда утонул Эш. Ева берет Соррель за руку. Та пристально вглядывается в Донну, но совершенно ее не узнает.

– Ты знаешь, почему ты здесь?

Соррель морщит лоб, будто с ней говорят на незнакомом языке.

– Мы хотим узнать, что с тобой случилось до того, ты оказалась в больнице. Расскажешь?

Ответа нет.

– Ты помнишь, как приехала домой к Иззи?

Голубые глаза закрываются.

– Интересно, как ты туда попала?

Соррель отворачивается.

– Может, скажешь, с кем ты тогда была?

Ева хочет сказать Донне, чтобы та ушла. Сейчас бессмысленно задавать вопросы. Разве она не видит, что Соррель не может говорить, не может ничего вспоминать.

– Так, Соррель. – Легкий вздох. – Наверное, ты сама хотела бы о чем-то спросить.

Веки девочки приподнимаются. Соррель встречается взглядом с Евой.

– Где Эш? – шепчет она.

Грейс

– Можно нам ее повидать?

– Ты спрашиваешь уже в десятый раз.

Грейс устроилась на диване, обнимая Чарли и Блейка. Работает телевизор, они смотрят новости. На столе – три пары босых ног. На ужин были сосиски с фасолью, любимое блюдо детей. Грейс прилагает усилия, чтобы расслабиться. Прежде она думала, что это легко.

– Ну пожалуйста, а? – Чарли грызет яблоко и умоляющим взором смотрит на мать.

– Можно только родным, я уже говорила.

– Только что сообщили, что ей лучше. – Чарли указывает на экран рукой с зажатым в ней яблоком. – Если пускают полицию, почему нам нельзя?

Грейс качает головой.

– Врачи говорят, ей нужно отдыхать. – Она столько раз уже все объясняла.

– И когда же?

– Ее скоро выпишут домой.

– К Рождеству?

– Может быть.

Грейс обнимает дочь, притягивает к себе и целует в макушку. Чарли вполне могла оказаться в том морозильнике. Пол сблизился со всеми детьми, слава Богу, сейчас он под арестом.

– Главное – ее нашли и она поправляется. Давайте думать об этом.

– Я так рада. – Чарли кладет голову на плечо Грейс.

Блейк сползает с дивана и запрыгивает с ногами на стул. Его лицо расплывается в улыбке.

– Блейк, сколько раз тебе…

– Когда вернется папа? – обрывает ее Чарли.

Блейк соскакивает на пол и застывает в ожидании ответа.

– Урок закончится в восемь, так что примерно в половине девятого.

Мартин теперь нарасхват, из агентства звонят все чаще. Кажется, он доволен. По крайней мере, не отказывается от работы. В последнее время он мало говорит. Наверное, ему легче, когда он вне дома.

– Значит, вы с папой… – Но тут храбрость Чарли улетучивается.

– Напишу ему, чтобы захватил по дороге торт. Отпразднуем выздоровление Соррель.

Грейс собирает тарелки.

– Мам? – Чарли идет за ней на кухню с ножами и вилками.

– Что? – Грейс внутренне напрягается.

– Ты знаешь тех парней, что тусовались у мусорных баков? – Чарли складывает посуду в раковину.

– И что?

– Смотрительница дома сказала, что они исчезли. Велела тебе передать.

– И с каких пор ты разговариваешь со смотрительницей?

– Мы столкнулись, когда Мелли завезла нас домой. Она довольно милая, и у нее прикольная собачка. Сказала тебе передать, что они не вернутся. Можно мне посмотреть «Соседей»?

Грейс внимательно глядит на дочь. Что еще известно смотрительнице? Что она видела?

– Ма-ам?

– Сначала сделай уроки.

Завтра надо подарить смотрительнице цветы, а может, и коробку конфет. Грейс становится тепло, как бывает, когда понимаешь, что у тебя есть друг, о котором ты даже не подозревала, но он все время был на твоей стороне.

У двери на кухню возникает короткая суматоха, когда Чарли выходит, а Блейк влетает внутрь, оттолкнув сестру, и принимается рыться в ящике со столовыми приборами. Грейс заливает тарелки горячей водой.

– Ты что ищешь?

– Нож.

– Господи, Блейк, зачем он тебе?

Блейк, ухмыляясь, ставит на стол банку с клубничным джемом.

– Крышка не открывается.

Грейс достает из жестянки одну из немногих вновь накопленных монеток и толкает ее под крышку. Раздается негромкий хлопок. Блейк смеется.

«Вот шанс, которого ты ждала, – говорит себе Грейс. – Все успокоилось, Соррель вне опасности. Давай сейчас, пока он в хорошем настроении». Она открывает шкаф, отодвигает ведро и швабру и достает из самой большой кастрюли спрятанный ею четыре дня назад нож. Тот самый, с темно-синей рукояткой.

– Вот что я нашла. – Бурое пятно на лезвии теперь превратилось в расплывчатую розоватую полоску. По вытянувшемуся лицу Блейка Грейс понимает, что для разговора у нее всего несколько секунд. – Чья это кровь?

– А что ты потеряла у меня в рюкзаке? – Тон Блейка воинственный, от доброго настроя не осталось и следа.

– А что, если я покажу это полиции?

– Не покажешь.

– Покажу.

Блейк пытается выхватить нож, но ее пальцы крепко сомкнулись вокруг рукоятки.

– Я пойду на все, лишь бы ты не закончил так, как эта шпана на парковке.

Глаза Блейка темнеют от злости.

– Что ты натворил, Блейк?

Ответа нет. Грейс берет в руки телефон.

– Я позвоню в полицию прямо сейчас.

Сын молча смотрит, как она трижды тычет пальцем в клавиатуру и ждет.

– Полицию, пожалуйста.

Через несколько секунд Блейк начинает дышать с присвистом. Грейс берет с полки ингалятор и протягивает ему, продолжая ждать ответа.

– Да. Добрый вечер. Звоню, чтобы сообщить о находке ножа с пятнами крови…

– Кролики, – бормочет Блейк.

– Что? – Грейс опускает трубку.

– Кровь кроликов.

– Как это?

Ответа нет.

– Как, Блейк?

Он хватает джем и выходит из кухни без ножа. Господи, кролики. Звучит достаточно бредово, чтобы быть правдой. На участке Евы, наверное, много кроликов. Блейк мог ловить их, разделывать и готовить на ужин. Грейс ясно представляет, как происходило его обучение. Ох уж этот умелый и бесчувственный Эрик. Она надеется, что Чарли ничего не видела. Грейс кладет нож обратно в кастрюлю. Она вернет его Эрику при следующей встрече. Нож точно его. Грейс не звонила в полицию, она набрала три нуля и говорила в молчавший телефон. Грейс смотрит на грязные тарелки. Пусть подождут. Она устала, словно проделала трудный путь и оказалась в гораздо лучшем месте, но пока еще не понимает, где находится.

Мартин возвращается в девять с большой упаковкой шоколадных рулетов в руках, но к тому времени дети уже спят. Они садятся на кухне и берут по рулету. Мартин заваривает чай, а Грейс рассказывает ему об улучшении состояния Соррель.

– Слава Богу. – Мартин протягивает ей кружку. – Какой жуткий тип. А я-то думал, что знаю его. Мы стараемся видеть в людях только хорошее. Он на этом сыграл и всех одурачил.

«А я думала, что знаю тебя. – Грейс смотрит на мужа поверх своей кружки. – И тоже верила в лучшее, а ты меня обманул». – Она отхлебывает чаю.

– Чарли сегодня начала расспрашивать меня о нас.

– И?

– Стушевалась и сразу перестала.

– А что бы ты ответила?

– Трудно сказать. – Грейс заворачивает нетронутый рулет в фольгу. – Очень не хочется ее расстраивать.

Мартин подходит к окну. Грейс глядит на знакомые завитки на его макушке, только теперь они реже, чем когда они познакомились, и тронуты сединой. И сутулится он сильнее.

– Неделю назад я получил письмо из издательства с предложением читать лекции по писательскому мастерству в университете Хараре. Полный учебный год, высокая зарплата, – не оборачиваясь, говорит Мартин. – Они надеются, что сработает магия этого места и я смогу закончить свою книгу. Университет предложил оплатить перелет и проживание.

Он возвращается к столу, садится рядом с Грейс и берет ее за руку.

– Все собирался с духом, чтобы спросить. Как ты смотришь на то, чтобы поехать всем вместе?

Грейс могла бы пройти по этим улицам с завязанными глазами. Она как свои пять пальцев знает людей, свет фонарей, палисандровые деревья, трущобы, машины на дорогах, шум и драки, танцы под открытым небом – весь этот дивный город. На мгновение она представляет себя в деревне, где жили ее бабушка и дед, вдыхает запах сухой земли, цветущих эвкалиптов и жареной кукурузы. Она ясно видит тамошнее небо. Ее сердце могло бы раскрыться под этими бескрайними небесами.

– Ты, конечно, поедешь.

– Мы могли бы найти хорошую школу для ребят. Им там очень понравится.

– Они уже ходят в хорошую школу.

Мартин сжимает ее руку.

– Я хочу все исправить, Грейс. Мы познакомились в Африке. Год, проведенный там вместе, что может быть лучше?

Грейс с силой выдергивает руку.

– Год врозь.

Мелисса

– Я тебе запрещаю. Иззи это дело не должно коснуться. До суда еще далеко. – Подбородок Пола покрыт рыжей щетиной, под ногтями грязь. Он сидит по ту сторону стола и кажется каким-то маленьким, раздавленным. Прошло всего четыре недели, но с виду он постарел как минимум на год. Пентонвильская тюрьма – совсем другой мир, в котором ему властвовать не дано. – Скажи ей, что я справлюсь сам.

Мелиссе не хотелось сегодня приезжать, но она обещала дочери.

– Она уже обдумывает заявление и очень ждет возможности его зачитать, ночами не спит. Твое разрешение обязательно.

– Я не хочу, чтобы она светилась перед журналистами – Пол легонько ударяет кулаком по столу. Не так громко, чтобы услышал надзиратель, но достаточно, чтобы заставить Мелиссу дрожать. – Я им не верю, они сорвутся с цепи, как только почуют кровь. И это может плохо на ней отразиться.

Пол очень нервничает. Мелисса тоже не хотела вмешивать Иззи, но та настояла, и она согласилась попросить у Пола разрешения. Когда его осудят, что наверняка произойдет, Иззи будет важно знать, что она сделала все возможное, чтобы помочь отцу.

– Это необычная просьба, но адвокат готова сделать исключение. Она считает, что судья разрешение даст. Не хватает только твоего согласия.

Пол похудел, его кадык судорожно дергается.

– Ее будут допрашивать?

Мелисса качает головой.

– Она даже в зале суда не появится. Она огласит заявление по видеосвязи и сразу же уедет. Этого ей достаточно.