– Сказано тебе – заткнись!

– Папа! – кричит со ступенек София, и я проглатываю ругательства, которых заслуживает Бекка, понижаю голос и говорю как можно ласковее и ободряюще:

– Иди, посиди со мной, дорогая.

– А почему о мамином самолете говорят по радио?

– У меня на коленях тебе будет теплее.

София бросается обратно:

– Меня мыши съедят!

Когда мы решили не переделывать подвал в комнату, то запретили дочери спускаться туда. Ступеньки крутые, света там нет – вот уж жди беды. Большой Мышь отгрызет тебе ножки, если ты туда спустишься, повторял я, пощипывая Софию за пятки, а она визжала от смеха.

– Здесь нет мышей, – произношу я теперь, надеясь, что так оно и есть.

Бекка включила радио погромче, и через закрытую дверь буквально ломится гламурное счастье. Но сама она не издает ни звука. Может, Бекка все еще там и прислушивается?

София неохотно спускается по ступенькам в подвал. Она сворачивается клубочком у меня на коленях, тяжеленькая – и это прибавляет мне уверенности. Я с болью в сердце обнимаю ее. Вспоминаю, как сотни раз мне хотелось, чтобы дочь бросилась ко мне, и как часто она бежала к Майне. София кладет мне голову на грудь, сладко зевает, и я нежно целую ее в лобик.

– Это ситуация непростая, – говорю я гораздо сдержаннее и спокойнее, чем на самом деле чувствую себя, – но папа найдет из нее выход, верно ведь? Папа вызволит нас отсюда.

Мне лишь остается придумать – каким образом.

Глава двадцать шестая

Пассажир 1G

Есть люди – уверен, вы к ним не относитесь, – которые переходят на противоположную сторону улицы, увидев бездомного, вместо того, чтобы остановиться и посмотреть, все ли с ним в порядке. Они не бросают монетки ему в кружку и не покупают дешевую еду. Я не понимаю таких людей, но, полагаю, они из тех, кто переключает каналы, когда появляется неприятно бьющая по глазам социальная реклама: голодающие дети, искалеченные собаки, выкопанные вручную колодцы с грязной водой. Потому что они ее не выносят.

Если вам невыносимо на это смотреть, представьте, что значит там жить.

Если для нас это невыносимо, мы должны что-то с этим делать, так ведь? Посылать финансовые пожертвования, подписывать петиции, ходить на демонстрации.

Когда эти люди читают газеты, видят ли они репортажи о переполненных тюрьмах, о пустошах, образовавшихся в результате строительства высокоскоростных железнодорожных магистралей? Они пролистывают эти новости потому, что их не замечают, или им просто безразлично? Трудно сказать, что хуже: равнодушие или невежество.

Стих 36 главы 9 Евангелия от Матфея гласит: «Видя толпы народа, Он сжалился над ними, что они были изнурены и рассеянны, как овцы, не имеющие пастыря».

Наша задача – быть такими пастырями. Наше призвание – вести за собой этих овец – безразличных или невежественных – и подводить их к верному выбору. Нам нужно просвещать людей, поскольку без просвещения мы превратимся в заблудшее стадо.

Тогда, в 2009 году, на меня снизошло озарение. Я включил новости и увидел пожары, бушевавшие в калифорнийских лесах.

– На Западном побережье США побиты все температурные рекорды, – говорил телеведущий. – Мы чуть ранее побеседовали с профессором Калифорнийского университета Рэйчел Коэн, чье недавнее исследование раскрывает связи между лесными пожарами и изменениями климата.

Я слушал Коэн, а в это время лесной пожар бушевал в маленьком вставном телеокне у нее над головой, после чего телеведущий сообщил последние новости с копенгагенского саммита. Я смотрел, как главный уполномоченный ООН по проблемам окружающей среды назвал изменения климата одной из острейших проблем нашего времени, и чувствовал, как во мне поднимается адреналиновая волна.

Я участвовал в многочисленных демонстрациях в поддержку обездоленных, но больше всего времени и сил уделял кампаниям в защиту прав животных и окружающей среды. У животного нет речи, а лес бессловесен. Они не могут сражаться за себя, и сражаться за них должны мы. Я боролся за них многие годы, но стратегия оказалась порочной. Посвящая массу времени множеству мелких протестов, я тем самым распылял свою энергию и силы.

Что толку в борьбе за спасение одной зеленой зоны, когда ежедневно уничтожаются десятки гектаров тропических лесов? Какая польза в предотвращении закрытия одного детского центра, когда эти самые дети вскоре лишатся планеты, на которой им жить? Я постоянно вычерпывал воду, когда в днище лодки зияла пробоина.

Изменения климата служат причиной периодов аномально сильной жары и неистовых природных пожаров. Ураганов, засух и наводнений. Загрязнения океанских вод и таяния ледяных шапок. Исчезновения трети всех известных видов животных. Изменения климата – самая масштабная катастрофа, с какой столкнулось человечество, и единственная, обуздание которой не терпит отлагательств.

Теперь, когда вы об этом узнали, вы ведь не сможете перейти на противоположную сторону улицы?

Глава двадцать седьмая

7 часов до Сиднея. Майна

Я ожидала, что самолет внезапно начнет снижение, на полках в кухне загрохочут и зазвенят бутылки, если фюзеляж резко накренится вперед. Мысленно приготовилась к истошным воплям пассажиров, когда мы камнем понесемся к земле.

Ничего этого не случилось.

И по-прежнему ничего не происходит.

Через щелочку в ширме я вижу небольшую группу пассажиров. Они читают, спят, смотрят телевизор. Отойдя от Финли, Франческа воспользовалась возможностью пройтись по самолету, вполголоса переговариваясь с еще не спящими пассажирами. На меня никто не смотрит. Никто не заметил, что я сделала.

Я не могу заставить себя вернуться в салон. Я словно приросла к месту, где стою, чуть не разрываясь на части от собственной вины, а перед глазами возникает лицо Майка в тот момент, когда он понял, что́ произошло. Майк крепкий и спортивный, он не сдастся без боя. У меня вырывается всхлип жуткого отвращения от сотворенного мною, от мыслей о том, что может сейчас твориться в кабине пилотов.

Почему самолет не снижается? Я хочу, чтобы все побыстрее закончилось. У меня больше нет сил это выносить.

Воображаю, как об этом расскажут Софии, и слезы начинают течь по щекам. Ей всего пять лет. Запомнит ли она меня вообще? Я вспоминаю послание, которое оставила у нее на подушке, не подумав, что оно может оказаться последним и единственным ощутимым воплощением того, что нас связывает. Я всегда знала, что подобные послания важнее для меня, чем для Софии, но теперь размышляю, сохранит ли она нарисованное второпях сердечко. Если хоть это послание станет для нее чем-то особенным.

Слезы льются сильнее. Я пла́чу по тем дням, когда дочь станет возвращаться из школы, нуждаясь во мне, в моих советах и в объятиях, в которые она наконец позволит себя заключить. По ее первому дню в средней школе, по дню ее свадьбы, по тому дню, когда София сама станет матерью.

Но она же останется жить, напоминаю я себе. И у нее будет папа. Я с трудом подавляю рыдания, когда думаю об Адаме – не о том, который весь последний год разрушал нашу семью своим враньем, а о человеке, в кого я когда-то влюбилась.

И по-прежнему люблю.

Мы еще можем это повторить, сказал он. Вместе провести неделю перед Рождеством, покупать подарки, пить глинтвейн. Провести время рядом друг с другом. А я сказала «нет», устроила все так, чтобы отсутствовать, попасть на этот проклятый рейс. И не потому, что мне не хотелось побыть с Адамом, а потому, что хотелось. Ведь я по-прежнему его люблю, и это стало бы для меня последней каплей.

В кухню заходит Франческа, чуть повернув голову, когда отвечает кому-то из пассажиров: «Разумеется, все за счет заведения!» Я пытаюсь справиться с сухостью во рту, чтобы что-нибудь сказать, пусть даже слова не идут мне на ум. Как я вообще объясню то, что сделала? С той самой секунды, когда я вскрыла письмо, нет, с момента, когда обнаружила в портмоне пассажира фотографию Софии, я думала только о ней и о том, что мне велели сделать. Я все выполнила, и что же дальше? Что сейчас с нами происходит?

– Славный мальчишка. Хочет знать, распутала ли ты его… – Франческа смотрит на меня и резко задергивает штору. – Что стряслось?

Я молчу. Не могу шевельнуться. Стою, прижавшись спиной к двери кабины пилотов и упершись обеими руками в стены, словно загораживаю проход, хотя в действительности я за стены держусь, потому что боюсь упасть. Происходящее вокруг кажется нереальным.

Франческа явно что-то замечает в моем взгляде. Лицо ее делается суровым, она с силой толкает меня к стене, набирая код доступа в кабину пилотов. Побеспокоится ли угонщик, чтобы взглянуть на камеры наблюдения? Заметит ли панику на лице Франчески, когда дверь не откроется?

Я чувствую, как у меня за спиной кто-то заходит в кухню. Это Эрик.

– Да чтоб тебя, Майк! – Франческа снова набирает код и ждет щелчка, означающего, что он открыл дверной замок.

– Что случилось? – слышу я отрывистую фразу Эрика, после чего раздается мягкий голос Кармелы: – В чем дело?

Мы вчетвером толчемся около двери кабины пилотов, и я гадаю, что же мы будем делать, если кому-то из пассажиров захочется в туалет или же он попросит принести что-нибудь выпить. Всем сразу станет ясно, что случилось нечто серьезное.

– Майк не пускает меня в кабину.

Франческа вполголоса ругается, ее рука скользит по клавишам. На безымянном пальце – тонкое обручальное кольцо.

– Ему плохо или… Майк! – Голос у нее настойчивый, но тихий – он даже крика не услышит. Я пытаюсь говорить, хотя во рту так сухо, что язык не ворочается. Франческа вновь и вновь набирает код, а Эрик смотрит на меня и все понимает. Понимает…

– У него же дети, – произносит она. – Зачем ему…

– Введи аварийный код, – советует Эрик.

– Нет! – кричу я, не в силах совладать с собой.

Аварийный код работает противоположно стандартному коду доступа. Вместо нажатия кнопки разрешения доступа пилот должен нажать кнопку его блокировки. Но чтобы это сделать, он должен знать, что такая кнопка существует. Знать, какую именно кнопку нажимать.

Все пристально смотрят на меня.

– Не надо, – еле слышно бормочу я.

Они считают, что в кабине только Майк. Ему плохо или он сошел с ума. Не знают, что самолет захвачен. Не понимают, что тоже могут пострадать.

– Это все она. – Эрик обличительно тычет в меня пальцем.

– Я…

– Она что-то сделала.

Все резко поворачиваются ко мне, будто я могу упасть в обморок. Мне нужно объясняться.

– Моя… моя дочь. Я…

– Она что-то прятала с самого взлета.

С чего же мне начинать? Я чувствую на губах соленый привкус и понимаю, что опять пла́чу. Возможно, я и не переставала плакать. Слышу голоса, словно мы говорим по междугородному телефону – еле заметная задержка между тем, как слышишь фразу и понимаешь ее.

– Она долго сидела туалете. Слишком долго, – продолжает Эрик.

София, твержу я себе. Я сделала это ради Софии.

– Она получила записку. От кого-то из пассажиров.

Кармела слегка краснеет, не глядя мне в лицо, когда сообщает об этом Франческе. Они втроем обступают меня, и мне хочется, чтобы все случилось сейчас же, самолет сорвался бы в пике и все закончилось.

Выяснит ли расследование, как угонщик проник в кабину пилотов? Узнают ли люди, в какой безвыходной ситуации я оказалась? Я представляю заголовки на первых полосах, фотографии, которые откуда-нибудь нароют, чтобы выставить напоказ лицо женщины, предавшей всех и вся. Станет ли Адам прятать их от Софии? Объяснит ли ей, что я все сделала ради нее, чтобы она осталась жить, желая оградить ее от опасностей? Поймет ли дочь, что я так сильно ее любила, что пошла бы на все, лишь бы защитить ее? И погибла, чтобы спасти ее?

– Майна! – Франческа с силой трясет меня за плечо. – Если ты что-нибудь скрываешь или утаиваешь, я приказываю тебе сию же минуту все рассказать.

Я открываю рот, но в тот же момент с потрескиваем включается устройство громкой связи. Все замирают.

Дамы и господа, этот рейс управляется другим экипажем. Меня зовут Амазонка, и я ваш новый пилот. Лишь неукоснительное выполнение наших требований обеспечит вашу безопасность.

Оглушительную тишину разрывает вопль ужаса, раздающийся ближе к хвосту самолета. Он вызывает взрыв шума и грохота, словно прорванная дамба, когда пассажиры перелезают через кресла и толпятся в проходах.

– Вели им сесть, – приказывает Франческа, Кармела послушно бежит выполнять распоряжение, но половина пассажиров уже успевает столпиться вокруг кухни, с треском отдергивая шторы и требуя объяснить, что происходит. Это розыгрыш? Самолет угнан? Террористическая атака? В конце седьмого ряда кресел бизнес-класса, в проеме ведущей в бар двери стоит Хассан со свисающим вниз полотенцем в одной руке и бокалом, который он протирал – в другой. У него за спиной, по ту сторону бара, бортпроводники экономкласса пытаются навести хоть какой-то порядок. Люди плачут и хватаются друг за друга, истерия разрастается, словно накатывающие приливные волны.

Эрик с Кармелой идут каждый по своему проходу, и я слышу нотки страха в их голосах, когда они просят людей занять свои места и стараться не паниковать. Уже рассевшиеся пассажиры вцепляются в подлокотники. Кто-то принимает позу для аварийной посадки, прижавшись лицом к коленям и обхватив голову руками. Некоторые молятся.

Наконец я обретаю дар речи.

– Угонщик – мужчина, занимавший кресло 7G.

Франческа тянет меня в темный угол и с силой прижимает к багажным ящикам. Цепкими пальцами прихватывает по бокам мои запястья, отчего те больно бьются о металлические дверцы.

– А ты откуда знаешь?

Я делаю глубокий вдох. А выдыхаю уже всхлипыванием.

– Потому что я впустила его в кабину пилотов.

– Ты с ним заодно? Тандемом работаете?

– Нет!

– Я тебе не верю.

– Он угрожал моей дочери. Он много о ней знал – в какой школе учится, сфотографировал ее прямо этим утром и носил фото с собой, у него была вещь из ее портфеля. Сказал, что если не выполню все, что велят, то мою дочь убьют. И что мне было делать? – Я говорю все громче, заканчивая мольбой, которую наверняка бы услышали в салоне, если бы там уже не царили шум и гомон.

– Ты могла об этом доложить! – Капельки слюны брызжут мне в лицо, когда Франческа кричит на меня. – Ты всех нас подвергаешь опасности!

– Он заявил, что если мы выполним…

– И ты ему веришь? Теряюсь в догадках: то ли ты опасная сообщница, то ли просто дура, Майна.

– Мою дочь зовут София, – тихо говорю я.

– А мне плева…

– Ей пять лет. Только что пошла в школу. Она очень способная, все запоминает, просто потрясающий ребенок. – Я тараторю с такой скоростью, что слова сливаются вместе, и вижу я перед собой не Франческу, а Софию с ее торчащими в разные стороны курчавыми волосиками и большими карими глазками. Чувствую ее ручонку в своей ладони и то, как она тяжело провисает в моих объятиях. – Ее родила женщина, которой было безразлично, выживет София или умрет, а нам ее отдали потому, что нам было не наплевать. – Слезы мешают мне говорить, но я все равно продолжаю и чувствую, как хватка Франчески чуть ослабевает. – И я поклялась, что дочь будет в безопасности, что бы ни случилось.

Она отпускает мои руки, но не двигается с места. Запястья у меня болят.

– У тебя есть дети?

Долгая пауза, затем Франческа кивает.

– Трое.

– А ты разве не поступила бы так же?

Она молча делает шаг назад и встряхивается, готовая действовать.

– Нам нужно всех успокоить, паника лишь усугубит ситуацию, – наконец произносит Франческа. – Мы пройдем по салону и пообщаемся с каждым в отдельности.

– Да.

– Объясним, что делаем все возможное для обеспечения их безопасности. Да, в кабину пилотов совершено незаконное проникновение, но мы попытаемся вступить в переговоры с угонщиком, чтобы снова взять самолет под свой контроль. Ясно?

– Да.

– И вот что, Майна. – Франческа вздергивает подбородок и впивается в меня сверлящим взглядом. – Оставайся в пределах моей видимости.

Кровати снова превращаются в кресла, гарнитуры свисают с экранов, где продолжают показывать забытые всеми фильмы. Одеяла и подушки устилают пол, когда пассажиры с искаженными от паники лицами сбиваются в группки. Финли заполз на колени к матери, уткнувшись лицом ей в шею.

В передней части салона Лия Талбот держит на руках младенца Лахлана, завернутого в пуховое одеяло, которое в нескольких местах промокло от слез матери. Я наклоняюсь к ним, подыскивая подходящие слова.

– Все будет хорошо, – слышу я свой голос и презираю себя за вранье.

Она смотрит на меня, губы у нее дрожат, когда она пытается говорить:

– Десять лет я пыталась забеременеть и родить ребенка.

Лия раскачивается из стороны в сторону, склонившись над младенцем. Пол протягивает ей руку.

– Лия, не надо…

– Мы не можем… Мы не смогли… – Она плачет, ее слова прерываются жалобными всхлипываниями. – Сестра Пола выносила для нас Лахлана. Мы жили у них. С самого его рождения.

– Лия… – Ее муж сам едва не плачет, а она продолжает:

– Когда мы взяли три билета на этот рейс, я была счастлива. Наконец-то мы стали семьей. И вот после стольких лет я должна была привезти домой ребенка.

– Все будет хорошо, – повторяю я, стараясь, чтобы мой голос звучал убедительно. – Мы делаем все, чтобы снова взять самолет под контроль.

– Мы погибнем, да? – спрашивает Лия. Она прижимается к мужу, тот гладит ее по спине и пытается подобрать слова утешения, которые никак не сгладят ужас положения, в котором они находятся.

Мы не должны допустить трагедии.

Каждый пассажир летит нашим бортом по какой-то причине: он должен кого-то повидать, того, кто поплачет по нему, если самолет так и не прибудет в пункт назначения. У каждого пассажира – своя история. Жизнь, которой он живет, какую прожил или собирается прожить. Я сделала единственное, что смогла, чтобы моя дочь осталась в безопасности, но теперь нам нужно бороться.

Я вытираю лицо и заставляю себя отстраниться от содеянного мною. Самое главное – попасть домой, к Софии. Сделать так, чтобы все пассажиры добрались домой. Мужчина, сидевший в кресле 7G, не уничтожил самолет сразу после того, как я впустила его в кабину пилотов, а это значит, что он наверняка планирует полететь вместе с нами куда-то еще, прежде чем…

Если угонщик или угонщики летят куда-то еще, то время работает на нас.

Элис Даванти что-то пишет. Она поднимает голову, когда я приближаюсь к ней, но возвращается к блокноту, прежде чем я заканчиваю свое «утешительное слово». Ручка лихорадочно бежит по бумаге.

– Вы… работаете? – Это звучит странно, но все мы оказались в невероятной ситуации.

– Письмо пишу, – отрывисто бросает она. – Матери.

Я случайно замечаю первую строчку – Прости, если можешь, – прежде чем перехожу к другому пассажиру, а потом еще к одному. Все они в разной степени или напуганы, или растеряны, или обозлены. Дерек Треспасс, лысеющий журналист, стоит в проходе и беседует со сбежавшей для сочетания тайным браком парочкой, достигшей такой степени опьянения, которая защищает их от реальных событий.

– Всего-то и надо – открыть дверь и вытащить его оттуда! – бушует Дуг. – Да я сам это сделаю!

– Только не поранься, дорогой! – хватает его за руку невеста. По ее щекам обильно стекает тушь для ресниц.

– Заманчиво, черт подери, – замечает Трес-пасс. – По крайней мере, мы хоть что-то сделаем.

– Я понимаю ваше волнение, но нам необходимо, чтобы все сохраняли спокойствие. Пожалуйста, вернитесь на свои места.

– Сохранять спокойствие? – восклицает Дуг. – Наш самолет угоняют!

Лишь немногие пассажиры усаживаются, сдерживая страх и вытягивая шеи, чтобы взглянуть на дверь кабины пилотов. Что происходит по ту сторону? Жив Майк или нет? Я вспоминаю слова Франчески – у него же дети, – и меня начинает подташнивать.

В носовой части самолета пожилая женщина встает и громко хлопает в ладоши, как это делают учителя начальных классов.

– Прошу прощения! – Голос у нее пронзительный и визгливый, но в нем ощущается властность, и пассажиры медленно поворачиваются в ее сторону. – Паника нецелесообразна, бесполезна и вредна.

Это та самая женщина с сильной проседью в волосах, которая распихивала свои вещи по многочисленным кармашкам вокруг кресла, вместо того чтобы положить сумку на полку для ручной клади.

Откуда-то доносится недовольный ропот, но вскоре в салоне становится тихо. В кризисные моменты людям нужен голос разума, и они зачастую готовы довериться кому-то из своего круга, нежели тем, кто обладает некими полномочиями. Эта женщина может оказаться полезной. Я стараюсь вспомнить, как ее зовут, но безуспешно.

– Никто не пострадает, если вы станете выполнять все наши требования.

У меня начинает зарождаться план. Найдутся другие пассажиры вроде этой женщины – уверенные и заставляющие остальных прислушиваться к своим словам. Они помогут нам убедить всех сохранять спокойствие, пока мы…

До меня в полной мере доходит только что услышанное мною.

Вы. А не мы.

– Теперь мы полностью контролируем самолет. – Этой женщине за шестьдесят. Она похожа на учительницу, на работницу социальной службы, на медсестру – только не на террористку. Женщина поднимает руку, когда мужчина через два ряда от нее делает в ее сторону какое-то движение. – У нас есть оружие, и мы без колебаний пустим его в ход.

Мужчина медленно опускается в свободное кресло.

– Меня зовут Миссури, – продолжает женщина. – Но я не одна.

Она обводит взглядом салон, и мы следуем ее примеру. Я смотрю на каждого пассажира. Джейсон Поук, чета Талботов, Финли с матерью. Леди Барроу. Нервный араб. Миниатюрная блондинка, плакавшая, когда мы взлетали.

– Мои друзья и сподвижники сидят среди вас, – произносит Миссури. Ее губы трогает еле заметная улыбка. – Попытайтесь оказать хоть малейшее сопротивление, и мы сразу об этом узнаем.

Сердце у меня начинает колотиться. Я-то думала, что выполняла приказания одного угонщика, мужчины с угловато-рубленым лицом, который теперь управляет нашим самолетом. А угонщиков больше. Мы не знаем, сколько именно. И неизвестно, где они сидят.

Никому доверять нельзя.

Глава двадцать восьмая

Пассажир 1G

Как правило, я предпочитаю работать один. Это сокращает риски (неосторожная болтовня и все такое) и избавляет от бессмысленных дискуссий с массой говорильни, но почти полным отсутствием реальных действий.

Однако многие задачи слишком объемны и трудны для одного человека.

С течением лет я оказался руководителем радикального крыла Группы действий за спасение климата, в которую вступил вскоре после снизошедшего на меня озарения. Крыло это несло в себе целеустремленность и энергию политического движения, однако без свойственной таковым четкой вертикальной структуры подчинения и жестких ограничительных правил. Я долго и тщательно оценивал присоединявшихся к нам: мне не нужны были индивидуалисты, непредсказуемые личности и одинокие волки. Мне была необходима сплоченная команда. Я искал последователей, а не лидеров.

Вскоре я начал подбирать себе сподвижников.

Средства массовой информации преднамеренно создают искаженные и неприглядные стереотипные образы защитников окружающей среды. Изображают нас с неряшливыми пучками дредов на голове, с бородами, босыми ногами и грязными руками. Преподносят нас живущими на пособия, обитающими в лесах в обнимку с деревьями. Выставляют нас на посмешище и тем самым тонко и изощренно влияют на общество, чтобы сделать посмешищем наши цели и проблемы. Если защитники окружающей среды – шуты, то и сама защита окружающей среды наверняка не более чем анекдот.

В реальности же мы выходцы из самых разных слоев общества.

Одной из первых завербованных мною была домохозяйкой. Я администрировал группу в «Фейсбуке», тогда называвшуюся «Лайфхаки в домашнем хозяйстве». Контент скоро сместился в сторону отказа от использования одноразовой пластиковой упаковки, и я начал размещать все больше и больше изображений животных, наблюдая, какую реакцию они вызовут в группе. Вскоре изменил название группы на «Спасем климат» и слил ее с основной группой. Таким образом, я уже создал сообщество, состоявшее из более чем ста тысяч людей со всех концов света.

Поодиночке каждый из нас – слабый голосок. Вместе – мы мощный рев.

Какая-то женщина прикрепила эмоджи со слезами на картинке умирающего с голоду белого медведя.

Прошло восемь дней с начала моего месяца отказа от пластика, написала она. Если честно, то тяжеловато, но эта фотка напомнила мне, зачем я это делаю.

Под ее постом образовалась крохотная ветка обсуждения.

Отличное начало – так держать!

Спасибо . Муж терпеть не может, когда ему заворачивают сэндвичи в вощеную бумагу. Никто не знает, чем бы ее заменить?

Фольгой?

Конечно! Какая же я дура!

Она часто упоминала своего мужа. Похоже, ему нравилось все делать по-своему. Включая отношения с ней.

Сегодня утром попробовала пастообразный шампунь – явно лошадь бы напугала. Ржу-не-могу!

Если брать по отдельности, то ее посты были едва заметны: в группе насчитывалось три тысячи активных пользователей, и темы на каждой странице быстро менялись. Но если каждый ее комментарий или ответ прочитать внимательно, как это сделал я, то они складывались в картину.

Кто-нибудь знает, как удалить жир с галстука? Очень надо, а?

Нормально ли заменить масло низкокалорийным спреем?

С ее фото профиля на меня смотрела хорошенькая блондинка с осиной талией. Если пощелкать фотки по годам, то она, похоже, сжималась, совершенно теряясь на фоне мужчины рядом с ней почти на каждом фото, с видом полновластного хозяина обнимавшего ее за плечи.

Я написал ей!

– Привет! Спасибо за самое активное участие в группе «Лайфхаки в домашнем хозяйстве»! Хочу, чтобы ты знала, как высоко я ценю твои посты и комментарии.

Она ответила сразу:

– Ух ты, вот спасибо! Группа такая дружная и доброжелательная, даже не знаю, что бы я без нее делала!

– Жир с галстука вывела?

– Нет. – Рядом – грустное эмоджи со стекающей по щеке слезинкой.

– Ай, да ладно. На свете еще много галстуков…

– Ты это моему мужу скажи…

Мы чатились почти каждый день. У меня уже сложилось впечатление, что это за женщина и как протекает ее семейная жизнь, но даже я был ошарашен, когда после нескольких дней молчания она отписала, что пролежала в больнице после жуткого перелома предплечья.

– Он не виноват, – оправдывалась она. – У него серьезные неприятности на работе.

Мои пальцы, повисшие над клавиатурой в ожидании очередного чата, где я лишь мельком постарался бы ее утешить, сжались в кулаки. Вот бедняжка! И какой же мерзавец ее муж.

– Раньше он такое проделывал?

Экран мерцал мне в лицо. Я представлял ее нерешительность. Она что-то печатает, потом удаляет, снова печатает, опять удаляет.

– Почти каждый день. Но так сильно – никогда.

И тут, словно я открыл кран, на меня обрушился поток. Всех его извинений, ошибок. Я выискивал правду между напечатанных ею строк, и увиденное повергло меня ужас. Он успешно и эффективно отсек ее от подруг. Полностью контролировал их семейный бюджет. Она оказалась в западне, откуда не выбраться.

– Я возглавляю Группу действий за спасение климата, ответил я ей. Нас тысячи по всему миру, но организаторов закулисных акций – лишь несколько. Ты должна вступить в наши ряды.

– От меня не будет никакого толку. Как повторяет мой муж, я не смогла бы вылить воду из сапога, даже если бы инструкция размещалась на каблуке!

– В группе «Лайфхаков в домашнем хозяйстве» ты всегда находишь и предлагаешь верные решения. Ты стала бы ценным участником нашей команды.

– Моему мужу это не понравится.

– А ты ему не сообщай. Это же все в онлайне – я подберу тебе псевдоним. Это прекрасная группа, и я уверен, что остальные сразу тебя полюбят.

Именно это и стало отправной точкой. То, в чем женщина нуждалась больше всего на свете, было очень простым. Ей всего-то было нужно, чтобы кто-то ее любил.

– Тогда ладно! Большое-пребольшое тебе спасибо, обнимаю.

Позднее она призналась мне, что возблагодарила судьбу, что именно я случайно написал ей, когда необходимо было с кем-то поговорить, но об удачном стечении обстоятельств речи не шло. Дело не в судьбе и не в провидении. Мы сами дирижируем своими оркестрами и можем выбирать играющих в них музыкантов.

Однако я действительно чувствовал себя ответственным за Сандру. Был единственным, кому она рассказала об издевательствах мужа – и как я мог оставить ее без помощи? Сандра была запуганной и незащищенной, но за ее почти полным отсутствием уверенности в себе я разглядел вдумчивую, участливую и наделенную состраданием женщину, которой была небезразлична судьба планеты. Женщину на грани отчаяния, чье разрушительное неверие в собственные силы делало ее благодарной за одно-единственное слово похвалы. Я увидел человека, настолько привыкшего к тому, что ее собственные мысли подменяются чьими-то чужими, что из нее можно было вылепить то, что мне нужно.

Я осознал открывшуюся передо мной возможность.

Стать пастырем и повести за собой свою паству.

Глава двадцать девятая

6 часов до Сиднея. Майна

Женщина, называющая себя Миссури, в зеленом джемпере ручной вязки из плотной шерстяной пряжи.

Страх, от которого меня трясет, потихоньку ослабевает. Передо мной не террористка, которую я ожидала увидеть. Это чья-то бабушка. О безопасности, конечно, и речи не идет, но если остальные такие же, как она…

Вероятно, подобная мысль пришла в голову не мне одной, потому что стоящие около кресел и в проходах пассажиры, словно по команде, начинают медленно приближаться к ней. Я лихорадочно соображаю, стараясь представить, что произойдет, когда мы повалим Миссури на пол. В специальных ящичках находятся пластиковые стяжки для запястий, и сколько бы их здесь ни было, нас все равно больше. Нам лишь нужно, чтобы…

Неожиданно Миссури задирает кверху свой зеленый джемпер, и все мгновенно меняется.

Группка пассажиров резко подается назад. Под джемпером – четыре пластиковых пакета, приклеенных скотчем к широкому поясу, туго перехватывающему ее грудь. Пакеты черные, их содержимое достаточно мягкое, чтобы уголки пакетов слегка загибались. От каждого из них тянутся, чуть повисая, два коротких проводка, исчезающих в верхней части джемпера.

– Сядьте!

Миссури делает шаг и останавливается в передней части салона около входа в кухню. Пассажиры медленно возвращаются на свои места. Гнетущее и наполненное ужасом молчание нарушается лишь плачем Лахлана и возбужденным гомоном пассажиров в хвостовой части самолета, не обращающих внимания на только что случившееся. Я различаю голос бортпроводницы из экономкласса, заверяющей кого-то, что все под контролем, и по спине у меня стекает капелька пота.

На борту самолета бомба.

Все жалуются на очереди при прохождении проверки безопасности. Слышатся стоны, когда пассажиры снимают обувь; можно видеть, как они бегут, расталкивая друг друга, к посадочному выходу, потому что у них не осталось достаточно времени для проверки. Я что, похож на террориста? – обозленно восклицают они, когда их отводят в сторону для досмотра. Но ведь террористы бывают самые разнообразные, а именно эта одета в зеленый джемпер ручной вязки.

– Она блефует, – шепчет Франческа.

Мы стоим в проходе с той же стороны, что и Миссури, только за несколько рядов от нее. Мне хочется, чтобы она опустила джемпер, словно скрыв взрывчатку; Миссури может поколебаться в своей решимости пустить ее в дело.

– Не исключено. Хочешь рискнуть?

Вопрос риторический. Никто из нас не станет рисковать. Системы безопасности в аэропортах построены скрупулезно и тщательно, однако безотказных систем не бывает. Бутылочку со средством для обесцвечивания волос конфискуют, а вот небольшой пузырек геля для душа, наполненный перекисью водорода, может проскочить самый внимательный досмотр. Ножи на борт проносить нельзя, но можно проносить вязальные спицы, ножницы для рукоделия и металлические пилки для ногтей. Многое, что может послужить оружием, если уметь правильно им пользоваться.

Кармела и Эрик находятся в противоположном конце салона. Кармела нервно крутит кольцо на пальце. Миниатюрная блондинка, занимающая кресло 5J, которую я видела флиртовавшей в баре, по-прежнему стоит, и я жестом велю Эрику усадить ее на место. Когда он направляется к ней, женщина энергично шагает в сторону кухни и занимает в противоположном конце салона положение, зеркально симметричное расположению Миссури. Потом с улыбкой смотрит на Миссури и сухо кивает всем нам.

– Замбези, – произносит она. Только через пару секунд я догадываюсь, что это она так представляется.

Женщина изящная и напоминает куколку, руки ее вытянуты чуть вперед и сложены вместе, как у невесты, оказавшейся без букета. Я оглядываю ее тело в поисках взрывчатки. На ней платье из эластичного материала, свисающее с резко выступающих ключиц, чуть ниже под платьем угадывается впалый живот. Под самой кромкой подола на коленях пузырятся черные легинсы.

Замбези. Миссури. Странная пара. И уж совсем не похожая на террористок.

Миссури движется обратно к кухне, не сводя глаз с салона. Провода от пояса у нее на груди наверняка тянутся по рукаву, потому что в левой руке у нее небольшой кусочек черного пластика, в котором эти провода надежно закреплены. Правой рукой она берет микрофон громкой связи и обращается к присутствующим на борту:

– На мне достаточно взрывчатки, чтобы отправить на тот свет всех летящих этим рейсом.

Ответом ее словам становится тихое всхлипывание, такое настойчивое и непрекращающееся, что кажется, будто его издает сам самолет.

– Вы боитесь умереть, однако расточительно тратите воду, столь необходимую для выращивания сельскохозяйственных культур. Повышаете температуру океанских вод, истощая рыбные ресурсы. Ездите на машинах, когда можете ходить пешком; едите мясо, когда можете выращивать овощи; вырубаете деревья для постройки домов, чтобы разместить там бесконтрольно растущее население. Вы убиваете планету, и планета столь же напугана, как и вы, сейчас находящиеся здесь.

И это все? Ради этого они захватили самолет? Для чего они угрожали моей семье? Планета напугана? Злоба и возмущение переполняют меня, и я делаю все, чтобы они не вырвались наружу. Я представляла религиозную фанатичку, одержимую идеей, а не эту особу. Вот как выглядит безумие: седоволосая женщина в зеленом джемпере, с морщинками вокруг глаз и старческими пятнами на руках. Я вспоминаю новостные репортажи о протестах борцов за окружающую среду, и как быстро переключала канал, мгновенно выбрасывая их из головы. Возможно, немного «с приветом», но не сумасшедшие в полном смысле слова. Не опасные.

– Желание и нужда, необходимость – очень разные понятия, – продолжает Миссури. Глаза у нее как черные бусинки, лицо подвижное и оживленное. – Никто из вас не нуждался в этом полете. В вашей родной стране есть красивейшие места, а еще их множество в странах, куда можно добраться поездом или теплоходом. Вы можете работать с компаниями во всех уголках мира по электронной почте, по телефону, по видеосвязи. Вам нет необходимости разрушать планету. Это эгоистично, разорительно и затратно, и это должно прекратиться.

Я думаю и Лие и Поле Талботах, везущих домой младенца Лахлана. О женщине, надеющейся вовремя попасть в Сидней, чтобы попрощаться с умирающей подругой. О Пэт Барроу, бегущей от своих печалей. О двадцати членах экипажа, которым надо выплачивать ипотеку и кормить детей. Нужда, необходимость – понятия относительные.

– А зачем вы тогда оказались в самолете?

По салону проносится громкий возглас изумления, когда все поворачиваются, выискивая глазами задавшего этот вопрос.

– Дуг, не надо! – Джинни вцепляется в жениха, жестикулирующего с задором пьяницы в субботней вечерней комедии положений.

– Изобретатель электрической лампочки работал при свечах, – отвечает Миссури, явно приятно удивленная, нежели раздраженная подобным дерзким выпадом. – Создатель автомобиля передвигался верхом или в конной повозке. Те из нас, кто трудится во имя лучшего будущего, должны использовать имеющийся в нашем распоряжении инструментарий, чтобы открыть новые технологии.

– Почему мы еще не разбились? Вот что мне хочется знать! – раздается истерический голос из кресла с противоположной стороны салона, и каждое новое слово выкрикивается визгливее предыдущего: – Если мы все погибнем, так давайте уж поскорее! Я не вынесу этого, не вынесу!

– Кто-нибудь, заткните ей рот, – произносит Дерек Треспасс. – Вы ее услышали – если мы подчинимся, никто не пострадает.

– У нее же бомба!

По салону прокатывается очередная волна страха. Я гляжу на похожую на куколку Замбези и замечаю играющую в уголках ее губ улыбку. Она наслаждается происходящим.

Миссури поднимает руку, и все мы умолкаем.

– Мы подготовили заявление, которое через несколько минут должно появиться в соцсетях. Помимо прочего, мы просим правительство поставить своей главной целью к 2030 году сократить до нуля углеродосодержащие выбросы и установить штрафы для авиакомпаний, не способных приложить целенаправленные усилия к использованию возобновляемых источников энергии.

Пассажир в кресле 2D, длинноногий мужчина, что подбадривал меня, подается вперед, положив руки на колени. В отличие от других пассажиров с перекошенными от ужаса лицами он спокойно слушает Миссури. Я толкаю Франческу локтем и резко киваю в его сторону, пока она не проследила за моим взглядом.

Амазонка, Миссури, Замбези, а теперь вот и мужчина в кресле 2D. Сейчас их четверо. Сколько же их еще? Есть ли они в хвостовой части самолета, в экономклассе? Внезапная мысль бьет меня, точно обухом по голове: а есть ли они среди членов экипажа?

– Мы берем в заложники всего несколько сотен людей, – продолжает Миссури. – В руках наших политиков будущее всего мира.

В другой части салона Эрик сделал несколько движений. Когда я последний раз смотрела в его сторону, он стоял рядом с Кармелой, но теперь Эрик на несколько рядов ближе к кухне, чем раньше. Замбези поглощена речью Миссури, а Эрик, в свою очередь, не спускает глаз с Замбези. Я вижу, как он снова движется – вперед одну ногу, затем другую, так медленно, что можно и не заметить. Я стараюсь не дышать.

– Мы продолжим оставаться в воздухе, пока правительство не согласится на наши требования, или… – делает паузу Миссури. – Пока у нас не закончится горючее.

Следует недолгое молчание, пока наше коллективное воображение в полной степени представляет ужас подобной угрозы. Прежде чем кто-либо успевает раскрыть рот, Миссури произносит:

– Я ничуть не сомневаюсь, что мы достигнем своей цели. Умышленно приговорить к смерти сотни граждан своей страны равносильно политическому краху, как вам кажется? – Ответа на вопрос она, похоже, и не ждет. – Тем временем вам остается лишь подчиняться нашим требованиям.

Эрик снова движется. Медленно, очень медленно. Он что – пятый? Я вспоминаю, как Эрик задернул штору около своей койки во время отдыха, отказавшись посплетничать и немного поиграть с коллегами. Сказал, что хочет спать. Вдруг ему было что скрывать?

– А если мы не подчинимся? – раздается голос Дерека Треспасса.

Миссури поднимает руку, и рукав ее джемпера опускается до локтя. Провода и служат ему ответом. Жена Джейми Кроуфорда принимается плакать, и от ее громких причитаний все нервно глядят то на нее, то на Миссури. А если этот взрыв эмоций спровоцирует угонщиков на конкретные действия? Я замечаю внезапное движение в сторону кухни. Это Эрик несется вперед и хватает Замбези, резко заворачивая ей руку за спину. Салон оглашается воплями и визгом, Кармела бежит вперед, голос ее звенит, перекрывая шум:

– Эрик, нет, из-за тебя мы погибнем!

Все вскакивают с мест, орут, кричат и разбегаются в разные стороны. Миссури несется сквозь кухню и появляется за спиной Замбези, сцепившись с Эриком. Кармела тянет его за руку, у нее уже истерика, и над всем этим слышится оглушительный плач младенца Лахлана. Я мчусь по салону самым коротким путем, карабкаясь по спинкам кресел, не соображая, что стану делать, добравшись туда; не понимая, кто где и куда все разбегаются. Сознаю лишь одно – кто-нибудь пострадает, если они…

Столько крови я никогда в жизни не видела.

Она бьет фонтаном, описывая широкую дугу над креслами и оставляя алую полосу на стене. Кто-то визжит, не переставая и не переводя дыхание. Мужчина с ухоженной бородой и в забрызганных кровью очках кричит:

– Помогите мне уложить ее на пол!

Его серая спортивная фуфайка буквально пропитана кровью, руки сдавливают рану, которая не закроется, как бы он ни старался ее зажать. И отовсюду вопли. Дикие вопли.

Кармела. Двадцать два года. Голова, полная мыслей о стенах и диванах с розовой бархатной обивкой, об отелях с широко раскинувшимися пляжами и о бойфренде, который работает в Сити. На высоте девять с половиной тысяч метров кровь толчками выплескивается из нее между пальцами совершенно незнакомого человека, а в ее шею по самую рукоятку вогнан штопор.

Глава тридцатая

Пассажир 1G

Вы должны уяснить одну простую вещь – я никогда не хотел никому причинять вреда. Но, как говорится, нельзя приготовить омлет, не разбив яиц. Порой насилие – единственный понятный людям язык.

Штопор являлся своего рода подстраховкой: требовалось подручное оружие, более оперативное и целенаправленное, чем угроза взрыва бомбы. Я сунул его в карман, когда прогулялся по салону, чтобы полюбоваться баром. У меня не было конкретной идеи, как я его использую, и я обрадовался, что штопор оказался кстати, когда заметил попытки экипажа сорвать мой план. Металл проткнул горло девушки с хлюпаньем, доставившим мне некое странное удовольствие. Первая взятая мною человеческая жизнь. Кровь на моих руках.

Ее смерть стала прискорбным событием, как и любая смерть, но из всех летевших тем самолетом, более всего, конечно, виноваты члены экипажа. Вообразите, какой вселенский фурор произведет заявление о том, что пилоты и бортпроводники отказываются летать? Если они потребуют снижения выбросов вредных веществ и использования возобновляемых источников энергии?

Индейки ведь не голосуют за празднование Дня благодарения, верно?

Девушка стала жертвой, как и мужчина, занимавший кресло 1J, который погиб для того, чтобы Майна осознала важность и серьезность наших требований. Он раскрыл бумажник у барной стойки, горделиво показывая свое семейное фото, и я заметил его платиновую карту постоянного пассажира. Не столь виновен, как весь экипаж, но и отнюдь не ангел во плоти. Мужчина добровольно согласился выработать 5,8 тонны углекислого газа, полетев рейсом «Лондон – Сидней». Он по своей воле уничтожил пятнадцать метров полярных ледников. Что посеешь, то пожнешь.

Я раскрошил таблетку флунитразепама и подсыпал ему в бокал, потом вогнал в него лошадиную дозу инсулина, вызвавшую сильные судороги и почти мгновенную кому, после которой быстро наступила смерть. Видите ли, инсулин нельзя перевозить в багажном отсеке самолета, поскольку его нужно хранить при постоянной температуре без резких перепадов. Если вы отправляетесь в гости с ночевкой или в полугодовое путешествие, весь его запас надо хранить в ручной клади, а для прохода через системы безопасности требуется лишь бумага от врача. Подумать только – мне пришлось снимать туфли на каблуках для проверки на наличие взрывчатки, когда лишь после самого беглого осмотра я мог свободно пройти с двухмесячным запасом инсулина и двадцатью таблетками флунитразепама, упакованных в блистеры с надписью: «парацетамол».

Возможно, эти средства не то чтобы простые и с виду непритязательные, но их наличие легче оправдать и аргументировать, чем присутствие запрещенных ядов, хотя по эффективности они не уступают последним, в чем вы сами убедились. Разумеется, подсунутый Адаму Холбруку флунитразепам сработал бы быстрее, но Волга не рассчитала его вес и физическую подготовку. И, тем не менее, он рухнул как подкошенный.

Ах, Волга… На самом деле это происходит из-за нее. Впрочем, в свое время она это не до конца осознавала.

Мы уже начали активно противодействовать авиакомпаниям и всей авиационной отрасли, достигнув значительного успеха, когда парализовали крупнейший британский аэропорт при помощи лишь пары небольших беспилотников. Реакция прессы была буквально взрывной, люди наконец-то стали к нам прислушиваться, и вот тогда я понял, что мы могли бы достигнуть чего-то гораздо более резонансного. Настолько мощного по своему воздействию, что заставило бы власть имущих предпринять конкретные действия.

Следующим летом я отслеживал сообщения на форуме, когда Волга предоставила мне идеального кандидата для претворения в жизнь нашего плана. В прямом смысле слова.

Волга состояла в наших рядах. Ходила на демонстрации, явно обладая чутьем, где и когда намечаются беспорядки, попутно зарабатывая себе криминальную репутацию приводами и задержаниями. Она относилась к тому типу молодых людей, что искренне верят в свою несокрушимость и вседозволенность. К тому же Волга обладала пристрастием к препаратам, отпускаемым по рецептам строгой отчетности, что позволяло мне держать ее на коротком поводке.

Я знаю одну особу, которая через Всемирный фонд дикой природы взяла для дочери черепаху, писала Волга, но вот вам картинка: она бортпроводница!

Разговор вертелся вокруг различных диванных активистов из среднего класса, визгливо, пылко и яростно демонстрирующих свою приверженность стеклянным молочным бутылкам в стиле ретро, однако не задумывающихся над тем, чтобы пересечь на самолете полмира с целью поваляться у бассейна пару дней.

Лицемеры! – совершенно справедливо заключил Ганг.

В декабре она летит беспосадочным рейсом в Сидней – можете представить, какая это потрясающая возможность?

Я воображал более потрясающие возможности…

Я проследил в «Гугле» маршрут. В прессе царила шумиха, таблоиды уже гадали, кто же из знаменитостей попадет в список гостей, летящих в Сидней; репортерам не терпелось увидеть их имена, связанные с поистине историческим рейсом.

Билеты только-только поступили в продажу.

Я написал Волге в личку, выжал из нее всю информацию до последней капли и пообещал ей достаточное количество опиатов, чтобы она не заскучала до самого Рождества. Лично она эту женщину не знала, но была знакома с проживавшей в их семье няней-украинкой. Я поинтересовался, не могла бы Волга каким-то образом познакомиться с этим семейством? Если бы она сумела втереться в доверие и бывать в их доме, то выяснила бы гораздо больше об их жизни. Я знал, что Волге чуть за двадцать, и предложил, а не подумать ли ей о том, чтобы сойти за молоденькую девушку. Убедился, что общество в большинстве своем не относится подозрительно к более-менее умственно развитым молодым людям, и это вроде бы простодушие может оказаться кстати.

Остальное вы знаете. Бекка Томпсон, семнадцати лет. Ученица выпускного класса (любимые предметы: художественные дисциплины, история, французский язык). Сиделка. Тайная активистка. Я был уверен, что она сумеет сохранить самообладание, несмотря на свой возраст. На ее стороне был элемент внезапности.

На самом деле, я опасался лишь одного – что Бекка может зайти слишком далеко.