Колетт поднимает глаза от журнала, который держит в руках:

– Где навестить? Здесь?

– Да, здесь.

Колетт берет меня за руку:

– Не сейчас, моя дорогая.

Я смотрю на свой телефон, затем снова перевожу взгляд на Колетт:

– Всего на несколько минут. Она очень переживает за меня.

– Это очень мило, – улыбается Колетт и поглаживает пальцами мою руку. – Но скоро домой вернется Алекс. Давайте не будем приглашать никаких гостей.

Закрыв журнал, она встает с дивана. Я чувствую, как у меня сжимается сердце.

– Мистер Алекс приедет сегодня вечером?

– Точно не знаю, но очень скоро, – отвечает она.

Ужас сдавливает мне грудную клетку ледяными пальцами. Колетт не замечает изменившегося выражения моего лица, на котором теперь отчетливо читается паника, хотя я изо всех сил пытаюсь его скрыть. Накручивая вокруг пальца прядь светлых волос, миссис Бэрд направляется в сторону кухни и бросает через плечо:

– Я собираюсь приготовить горячий шоколад для нас с Пэтти. Вам тоже сделать?

Я ничего не отвечаю, потому что просто не могу издать и звука. Колетт сообщает, что на всякий случай принесет чашечку напитка и мне.

Я вижу, как она исчезает за кухонной дверью, и роняю телефон на колени. Вопрос о визите Амелии так и остается открытым.

* * *

Как и говорила Колетт, вечером из командировки возвращается мистер Бэрд – и Стивен тоже. Ни тот ни другой нисколько не удивляются, увидев меня, это означает, что Колетт сообщила им о том, что я гощу у них.

Мужчины ставят на пол свои чемоданы, целуют Колетт и обнимают Паулину, а у меня в этот момент едва не останавливается сердце. Затем они говорят что-то мне – вероятно, выражают свои соболезнования по поводу смерти Джонатана.

Я стою неподвижно. Дыхание перехватывает в груди, словно от чудовищного арктического мороза, до тех пор, пока они не выходят из комнаты.

Если мистер Бэрд каким-то образом и причастен к смерти Джонатана, он никак этого не обнаруживает. То же самое можно сказать и о Стивене. Оба они держатся как ни в чем не бывало. Не говоря уже о терзаниях или угрызениях совести.

Я предполагаю, что, по мнению мистера Бэрда, мое присутствие в доме, где живет он сам и его семья, говорит о том, что в полицию я обращаться не собираюсь. Наверное, он полагает, что мною легко манипулировать. Что я неспособна постоять за себя. И что, если я позволяю своим врагам заботиться обо мне, идти мне больше некуда. Что ж, возможно, он прав.

Я теперь действительно сильно завишу от Колетт и Паулины. Они как бы выступают в роли моих умерших матери и тети, без помощи которых я обходилась так долго. Я уже отвыкла от той заботы и поддержки, которой они меня окружают.

Колетт, вернувшись с кухни, шепчет мне на ухо, что все обойдется, все будет хорошо. Затем она вручает мне новенький блокнот для эскизов. Передо мной открыт мир больших возможностей, заявляет она. Она убеждает меня, что мне нужно рисовать, придумывать новые модели одежды, заняться творчеством – это позволит мне оправиться от случившегося.

– Придумайте мне новый наряд, – говорит Колетт. – А еще лучше целую коллекцию платьев. И для Пэтти тоже.

Мистер Бэрд не выглядит сердитым. Его молчание уже не кажется угрожающим. На вид он вполне спокоен и невозмутим. Когда Паулина говорит что-то про наркотики и про смерть в темном переулке, это, похоже, вызывает у него удивление.

И я уже начинаю сомневаться в том, что он в самом деле имеет какое-то отношение к гибели Джонатана. Возможно, он и действительно здесь ни при чем. Может быть, это дело чьих-то еще рук.

Я ложусь на диван. Мой мозг, кажется, вот-вот взорвется от противоречивых мыслей – все в этом доме настолько неоднозначно и запутанно.

Глава 41

Я слышу ее голос.

Вернее, смех – нежный и звонкий девичий смех, похожий на звук колокольчика. Я слышу его совершенно ясно и отчетливо. Да, это веселый и радостный детский смех, эхом отражающийся от стен.

Несколько дней спустя я вижу Пэтти. Точнее, я успеваю заметить ее светлые локоны, когда она сворачивает за угол. А потом и ее силуэт, перебегающий из одной комнаты в другую.

Я схожу с ума. Ведь она мертва. Девочка мертва. Я это знаю. Это Колетт делает вид, что она жива, не я.

Но миф о существовании Пэтти просачивается в мою душу, проникает во все мое существо. То, что мистер Алекс находится дома, то есть сам факт его присутствия, порождает у меня паранойю.

Да, похоже, пребывание в доме Бэрдов на самом деле оказывает отрицательное влияние на мой рассудок.

Конечно, на меня обрушилось горе. Гибель Джонатана – это слишком сильный удар, и мне очень трудно справиться с этой бедой. Но видеть Пэтти? Да, я знаю, что нахожусь на грани. Но я все же не могу поверить в то, что теряю способность мыслить здраво и отличать реальность от игры воображения.

Однако я не могу объяснить то, что со мной происходит. Я действительно вижу то, чего на самом деле не существует, – например, Пэтти, пробегающую по коридору. Слышу топот маленьких ножек. Мне кажется, что куклы в ее комнате то и дело меняют расположение. Но я к ним даже не притрагиваюсь.

Нет, я была неправа – у меня определенно не все в порядке с головой. Мой жених мертв. Я своими глазами видела, как родственники опустили его тело в могилу и похоронили. Мне больше незачем возвращаться домой – там меня никто не ждет. Этого более чем достаточно, чтобы съехать с катушек, верно? Что произошло с Колетт после смерти дочери…

Думаю, мне необходимо больше отдыхать. Я буду стараться спать как можно дольше. Надеюсь, во сне галлюцинации не будут преследовать меня и я не буду видеть и слышать Пэтти. А потом мне удастся полностью от них избавиться.

Но, когда я просыпаюсь, всякий раз оказывается, что Пэтти все еще где-то неподалеку.

Я снова вижу, как за угол ныряет светлая головка, снова успеваю заметить на лице девочки озорную улыбку. Она носится по коридорам из комнаты в комнату в одних носках, заразительно смеясь, а следом за ней бегает Колетт. Они с матерью, обнявшись и свернувшись калачиком, лежат на диване перед телевизором и смотрят кино. Я вижу их. Я ощущаю сладкий аромат клубничного шампуня, исходящий от девочки.

Но это ведь всего лишь игра моего собственного воображения, правда? Просто Колетт, принимая ванну, добавила в воду жидкого мыла с клубникой – она всегда так делает. Отсюда и запах, не дающий мне покоя, а Пэтти здесь ни при чем. Однако он преследует меня буквально повсюду.

Нет никакой Пэтти. Ее нет в доме – нет, черт побери.

Я закрываю глаза, затыкаю уши и убеждаю себя, что никакой девочки в комнате нет и в помине, что она не просит меня поиграть с ней в ее кукольный домик. Я не иду за ней в игровую комнату. Не открываю дверь и не вхожу в нее. Но, открыв глаза, обнаруживаю, что именно там и нахожусь – в игровой. Выходит, ноги сами, помимо моей воли, принесли меня туда. У меня кружится голова, все словно подернуто дымкой тумана, но я, сделав несколько шагов по ковру, опускаюсь на колени рядом с игрушечным домиком и беру в руку куклу.

Потом я сажусь за стол, и мы пьем чай. Я слушаю, как Пэтти рассказывает мне о своем дне рождения, о том, как она пригласит на праздник друзей, о том, как весело будет нам всем. Я внимательно слушаю, время от времени поднося к губам чашку с чаем.

Девочка называет меня Сисси. Она говорит, что очень рада, что у нее есть такая старшая сестра, как я. Я в ответ киваю и позволяю ей обнять меня. Она прижимается к моей щеке пахнущими клубничным шампунем волосами. Через какое-то время начинаю задыхаться. На глазах у меня выступают слезы, потому что все происходящее – это мираж. Все, что со мной происходит, – моя фантазия.

Я провожу в игровой комнате долгие часы, хотя сама не вполне это осознаю. Дни пролетают один за другим. Проходит еще какое-то время, и я начинаю замечать, что мы с Пэтти находимся в игровой практически постоянно.

Просыпаясь, я вижу локон волос Пэтти, тот, что дала мне Колетт, рядом со своей подушкой. Я не помню, как положила его туда, но вот он здесь – я ясно его вижу и могу потрогать. И так происходит каждое утро. Я чувствую, что от моих волос тоже исходит запах клубничного шампуня.

Еще через несколько дней я, проснувшись утром, чувствую, что заболела. У меня жар и ломит все тело. Я решаю еще немного полежать в постели и через некоторое время ощущаю боль в животе. Колетт, подоткнув одеяло, говорит, что будет лучше, если я немного отдохну.

В конце концов она решает вызвать мне врача.

– Только не нашего семейного доктора, – твердо заявляет она, обсуждая этот вопрос с Паулиной.

Домработница приносит мокрую салфетку и кладет ее мне на лоб. Через некоторое время температура начинает понемногу спадать, и мое самочувствие улучшается. Тело больше не болит, тошнота тоже постепенно отступает. Еще через некоторое время проходит и сонливость и слабость. Колетт заявляет, что мои переживания из-за смерти Джонатана ослабили мою иммунную систему.

Миссис Бэрд шепчет что-то на ухо Паулине. Мне удается расслышать ее слова. Она беспокоится, не заразила ли я Пэтти, и считает, что нам с девочкой лучше какое-то время не контактировать – это, по ее мнению, минимизирует вероятность того, что ребенок тоже заболеет. К счастью, этого не происходит. Но и прервать на время наше общение с Пэтти тоже не удается. Малышка находит способ пробраться ко мне.

Глава 42

Как только я вхожу на кухню, Фредди сворачивает на экране компьютера страницу, которую до этого момента внимательно изучал, и поворачивается ко мне лицом.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает он.

Я останавливаюсь как вкопанная – тот факт, что он обратился ко мне и, то есть, признал, что я существую, кажется мне странным. В течение последних двух недель он, накрывая для меня стол, ни разу со мной не заговаривал и даже не смотрел в мою сторону. Он вел себя так на протяжении всей моей работы в доме Бэрдов. И вот теперь он решил со мной заговорить?

Я долго, примерно с минуту, молча смотрю на него, после чего, слегка откашлявшись, отвечаю на заданный им вопрос:

– Я чувствую себя хорошо.

– Вы уверены?

Я снова откашливаюсь – выигрываю время, чтобы подобрать подходящие слова.

– Я устала. У меня большое горе, и мне нелегко…

Меня так и подмывает добавить: А тут еще вы со своими вопросами.

Фредди смотрит на меня с некоторой опаской:

– У вас нет никого, с кем вы могли бы общаться? Может, жить в другом месте?

– Вы что, хотите, чтобы я покинула этот дом?

– А вы разве не хотите его покинуть?

В течение нескольких секунд я смотрю в пол, а затем отвечаю:

– Нет. – Затем я поднимаю взгляд на повара и добавляю: – Я хочу сказать, не сейчас.

– Разве вы не хотите пожить у кого-нибудь из своих друзей?

Я сразу же думаю об Амелии. Она еще несколько раз присылала мне сообщения. Я просила ее не беспокоиться за меня в ответных сообщениях. В последнее время сообщения от нее приходят намного реже.

– А как насчет того, чтобы пожить какое-то время с кем-нибудь из ваших родственников? – интересуется Фредди.

– У меня никого не осталось, – отвечаю я. Если Фредди взял на себя труд хоть что-то разузнать про меня, ему наверняка об этом известно.

К моему удивлению, я вижу на его лице сочувственное выражение.

– Я беспокоюсь… – говорит он, внимательно разглядывая миску, которую протирает полотенцем уже добрую пару минут. Затем он сворачивает полотенце в тугой узел. – Что-то опять идет не так.

Я удивленно моргаю:

– Опять?

– Ну да. Что-то не так со всем этим. – Повар озабоченно морщится: – Я наблюдаю за семейством Бэрд уже много лет. Они уверены, что я ничего не замечаю. Я, конечно, не высовываюсь и делаю то, что мне говорят, но я многое вижу и слышу тоже. – Фредди снова смотрит на меня с явной опаской. – И еще одно: я не пытаюсь всему этому помешать, это правда, хотя мог бы. Прошу меня простить за то, что я этого не делаю.

Я делаю шаг в сторону Фредди.

– За что вы извиняетесь? Вы же работаете на кухне. А я здесь для того, чтобы выполнять обязанности лженяни. Ваша работа не имеет ко мне никакого отношения.

– Еще как имеет. Вы только посмотрите, что происходит. Они вынудили вас жить здесь.

– Это не навсегда, – тут же возражаю я. – Только до тех пор, пока я не приду в себя.

– И когда это произойдет? – Фредди поднимает брови. Я слышу в его голосе некое предостережение. – Они не захотят, чтобы вы увольнялись. Вы, конечно, можете попытаться. Можете объявить им, что чувствуете себя намного лучше. Но они найдут способы удержать вас здесь – они всегда так делают.

Они всегда так делают.

– Я здесь только до празднования дня рождения Пэтти, а затем срок моего контракта заканчивается.

Фредди ничего на это не отвечает. Но что-то в его молчании меня настораживает – а точнее, даже не в нем, а в том, что повар сказал несколько минут назад.

– А почему вы спросили, как я себя чувствую? Вы имели в виду мое плачевное состояние, связанное с тем, что случилось с Джонатаном, или говорили о чем-то другом?

– Да, я говорил кое о чем другом, – отвечает Фредди. – Я в первую очередь имел в виду не ваше эмоциональное состояние. Вы ведь, кажется, и физически чувствовали себя неважно?

– Ну да, мне нездоровилось. У меня было кишечное расстройство. Поэтому я почти ничего не ела. Я все еще… Все еще переживаю из-за Джонатана. Но мне уже лучше. Вы не находите, что сегодня я выгляжу лучше?

Фредди оставляет мой вопрос без ответа.

– А как насчет галлюцинаций? Постоянной сонливости? Странных сновидений?

Что он имеет в виду под странными сновидениями? То, что во сне я вспоминаю последние моменты, проведенные с Джонатаном? Он отправился на встречу с друзьями, а я осталась дома. От этих воспоминаний моя подушка становится мокрой от слез. Я хорошо помню, как сказала Джонатану перед уходом: Не засиживайся допоздна. По крайней мере, я хотя бы поцеловала его на прощание. А он дважды пожал мои руки. Первое пожатие означало, что он любит меня, второе – что будет думать обо мне.

Я в тоске закрываю глаза. Слава богу, что мы успели проститься друг с другом.

– Я была совершенно выбита из колеи, – говорю я, обращаясь к Фредди. – Вы не забыли, что у меня погиб жених? Ведь Джонатан умер из-за передозировки наркотиков…

– Но вы-то так не думаете.

Теперь моя очередь удивленно поднимать брови.

– Знаете, все то, что случилось в прошлом, с Анной и Терезой, даже с Пэтти, всегда казалось мне подозрительным. Всегда. А теперь еще и Джонатан…

Я чувствую, как после этих слов по спине у меня волной бегут мурашки.

– Что вы хотите этим сказать?

Фредди делает паузу.

– Мне не нравится история с гибелью вашего жениха. Что-то здесь не так, и вы сами это знаете. Кто-то с ним разделался, Сара. Да, кто-то отправил его на тот свет. – Лицо повара принимает мрачное выражение. – И я боюсь, что если вы не будете соблюдать осторожность, то станете следующей…

Глава 43

Слова Фредди не идут у меня из головы – о трагических событиях прошлого, о его подозрениях по поводу случившегося с Джонатаном.

Неужели семейство Бэрд расправляется со всеми, кто начинает задавать вопросы, и потому их жертвой в конце концов стал и Джонатан? Выходит, нечто подобное случилось и с Терезой? Выходит, кто-то толкнул ее под колеса? Кто именно?

Только не Паулина – в этом просто не было бы никакого смысла. Она бы не стала убивать другого сотрудника обслуживающего персонала – такого же, как она сама. Для чего это могло быть ей нужно?

Я, конечно же, думаю о Колетт. Могла ли она убить няню, которая проработала в семье много лет и которую она, судя по всему, очень любила? Мне кажется, что это тоже крайне маловероятно.

Возможно ли, что мистер Бэрд кому-то заплатил, чтобы Терезу толкнули под колеса приближающегося автомобиля? Мои подозрения падают именно на отца семейства, потому что Стивен ничего подобного сделать не мог – он в то время был всего лишь подростком. Что, если мистер Алекс был обеспокоен тем, что няня может сделать общественным достоянием семейную тайну Бэрдов, и потому заставил ее замолчать навсегда?

А смерть Пэтти? Фредди считает, что она тоже была подозрительной – как, кстати, и гибель Джонатана. Но на этот счет у меня по-прежнему есть серьезные сомнения.

Да, мистер Бэрд настоящий монстр, а Колетт – самая настоящая сумасшедшая. Но они не стали бы убивать собственного ребенка.

Тут у меня в мозгу мелькает одна мысль, и я останавливаюсь как вкопанная рядом с комнатой, где стоит пианино.

Стивен. Как и его отец, он в обычных ситуациях кажется вполне дружелюбным. Но я знаю, что он очень легко выходит из себя. Так что он вполне способен – как он это тогда сказал – стереть другого человека в порошок.

Неужели Стивен убил свою сестру?

Мысль об этом до сих пор ни разу не приходила мне в голову. Нет, это невозможно. Сколько лет ему было, когда Пэтти умерла, – двенадцать? Он ни за что не причинил бы вреда маленькой сестренке. Я слышала, с какой любовью он говорил о Пэтти. Что же касается его родителей, то для них девочка была, без преувеличения, светом и смыслом жизни. Стивен никогда не стал бы делать ничего плохого по отношению к сестре еще и потому, что в этом случае ему пришлось бы действовать в одиночку – он ни у кого не нашел бы поддержки. Но, с другой стороны, если бы он это сделал, он остался бы единственным ребенком в семье. То есть человеком, который в конечном итоге унаследовал бы все семейное состояние.

А что, если для него это был своеобразный способ привлечь к себе внимание отца? А также – опять-таки если исходить из будущих перспектив – сконцентрировать в своих руках все деньги?

Я невольно прислоняюсь к стене, чувствуя головокружение.

Если Стивен был способен в детские годы придумать такой бесчеловечный план, я не сомневаюсь, что, став взрослым, он вполне способен на убийство ради того, чтобы сохранить свое преступление в тайне. Может быть, Тереза что-то заподозрила – и Стивен решил подстраховаться и полностью исключить вероятность того, что она кому-нибудь что-нибудь расскажет? А бедняжка Колетт и Паулина все это время пребывали в полной уверенности, что случившаяся трагедия произошла по воле несчастного случая.

А может, это мистер Алекс убил собственную дочь? Я помню, как несколько недель тому назад Паулина проговорилась, что, по ее мнению, у мистера Бэрда был роман с мисс Фонтейн, первой няней, – той, которая убежала среди ночи. Что, если Тереза узнала об этой истории и попыталась шантажировать мистера Алекса и он заставил ее замолчать навсегда?

Неужели Алекс Бэрд зашел настолько далеко, что решился и на убийство Джонатана? Мог он заплатить кому-нибудь из своих сотрудников, чтобы тот подкинул наркотики в шкафчик? А потом, поняв, что этим Джонатана не запугать, нанял еще кого-то, чтобы затащить его в темный переулок и вкатить огромную дозу наркотика, от которой у Джонатана остановилось сердце?

Неужели Бэрды способны на такое?

Я чувствую, как в груди моей снова возникает боль, и смаргиваю слезы, глядя на бесценные, отшлифованные до блеска мраморные полы. Жилище Бэрдов – золотая клетка, самая настоящая тюрьма, и я в последнее время по собственной воле живу в ней. В доме у людей, возможно, виновных в убийстве моего жениха.

Что я наделала?

Внезапно у меня возникает острое желание бежать. Схватить в охапку свои вещи и помчаться прямиком в полицию.

Я бросаюсь в ближайший коридор, тот, по которому можно добраться до лифта. Я не останавливаюсь даже для того, чтобы попрощаться с Колетт. И Паулине я ничего не собираюсь объяснять – мне просто хочется выбраться из этого дома.

Но тут я слышу у себя за спиной чьи-то шаги и застываю на месте.

В коридоре появляется мистер Бэрд-старший. Наши взгляды встречаются.

– Куда вы направляетесь? – прямо и просто спрашивает он.

По какой-то неизвестной мне причине я ничего не отвечаю и начинаю молча, медленно, дюйм за дюймом, пятиться от него по коридору.

Он пристально смотрит на меня, буквально сверлит меня глазами, но затем выражение его лица смягчается.

– Если вы собираетесь уйти от нас, то, пожалуйста, не делайте этого. – Мистер Бэрд складывает ладони в умоляющем жесте. – Пожалуйста, не надо. Вы нужны нам.

Я опускаю глаза, избегая зрительного контакта с ним.

– Я знаю, сейчас у вас трудные времена… Трудно даже представить, насколько трудные. Но ваше пребывание здесь очень помогает Колетт. Вы ведь сами это видите. Если бы вы только знали, как важна для нее возможность заботиться о вас. – Наши с мистером Алексом глаза снова встречаются, и я чувствую, как от переживаемых мною эмоций у меня начинает щипать в носу. – Благодаря вам в ее жизни появляется цель.

С нажимом произнеся слово цель, мистер Бэрд на какое-то время умолкает.

Я же размышляю обо всем, что сказал мне Фредди, и в голове возникают вопросы, которые я не успела ему задать. Например, о том, что ему уже доводилось видеть в доме Бэрдов, а также о том, что, по его мнению, происходит в нем сейчас. И еще о том, что имеет в виду мистер Бэрд, когда говорит о шансе, который я даю Колетт, чтобы сосредоточиться на чем-то важном, полезном для нее.

– Мне придется съехать от вас рано или поздно, – говорю я мистеру Бэрду. – Я не могу остаться здесь навсегда.

– Разумеется, нет, – говорит он, и я вижу в его глазах искорку понимания, которой не было во время нашего предыдущего разговора с ним. Помнится, он изо всех сил бил ладонями по столу и обвинял меня в том, что я не смогла предотвратить истерику Колетт в магазине игрушек. – Скоро вы снова окрепнете и сможете продолжать жить как раньше.

– А до этих пор…

– А до этих пор для вас лучше оставаться здесь. Мы будем рядом и сможем оказать вам любую необходимую помощь. И к тому же, – добавляет мистер Бэрд, – вы очень нужны Колетт.

– Но потом я от вас уйду, – твердо говорю я.

Мистер Алекс кивает, хоть и после короткой паузы, то есть принимает мое условие.

– Вы останетесь здесь до дня рождения Пэтти, – говорит он. – Колетт хочет, чтобы вы присутствовали на нем и разделили с ней всю радость этого праздника. Для нее это очень важное событие.

Я киваю, в душе надеясь, что мистер Алекс говорит правду. Но в завершение разговора он добавляет:

– Видите ли, если вы слишком поторопитесь с увольнением, она этого не перенесет. Нам бы не хотелось, чтобы вы всю оставшуюся жизнь испытывали чувство вины. Надеюсь, вы все это понимаете.

И с этими словами мистер Алекс Бэрд уходит.

Глава 44

Колетт чувствует, что меня что-то беспокоит. В течение последних двух дней я почти все время молчу и практически не выхожу из своей комнаты – пока наконец она не сообщает мне, что Пэтти просит меня с ней поиграть.

Я закрываю ладонями уши, когда Колетт зовет меня из-за двери, но все равно слышу ее голос:

– Пэтти соскучилась по своей сестричке. Выходите, прошу вас, и поиграйте с ней хоть немного.

Колетт, похоже, становится зависимой от меня. Чем дольше я остаюсь в доме Бэрдов, тем больше она вовлекает меня в свои фантазии, связанные с Пэтти.

Я чувствую, что тоже все больше нуждаюсь в Колетт.

К тому же меня очень беспокоит одно обстоятельство. Что будет, если я, как выразился мистер Бэрд, слишком потороплюсь с увольнением? Значит ли это, что, если я уволюсь сразу после дня рождения Пэтти, Колетт отправят в какое-нибудь заведение для душевнобольных?

Миссис Бэрд не сдается в своих попытках вытащить меня из комнаты. На следующее утро она снова стучится в мою дверь.

– Я думаю, нам надо прогуляться – нам всем, – с улыбкой говорит она, явно имея в виду и Пэтти тоже.

Мне не хочется никуда идти, но Колетт буквально вытаскивает меня из постели, помогает мне расчесать спутанные волосы и уговаривает меня одеться. Усевшись на стул, я нехотя натягиваю на себя джинсы и голубую блузку.

Паулина остается дома, так что на прогулку отправляемся только мы с Колетт. Ну и, разумеется, Пэтти.

Как только мы выходим на улицу, Колетт вручает мне темные очки, и я благодарна ей за это. Свежий воздух и яркое солнце в первый момент приводят меня в состояние шока, но мне все же приятно хотя бы ненадолго выйти из проклятого дома, в котором мне приходится находиться.

В последнее время у меня начались проблемы со сном. Сразу после смерти Джонатана я спала сутками, а теперь подолгу лежу, не смыкая глаз, терзаемая страхом и желанием сбежать.

Глядя в потолок, я часами думаю о Джонатане, с тоской вспоминаю нашу с ним квартирку. Мне ужасно хочется вернуться туда, где меня будут окружать хорошо знакомые мне предметы. Хочется прижаться лицом к подушке Джонатана, которая, я надеюсь, все еще хранит его запах.

Но, несмотря на все это, я продолжаю оставаться в доме Бэрдов. Я все еще нуждаюсь в Колетт. Всякий раз, когда мне удается убедить себя в том, что я должна оторваться от нее, пусть даже это будет непросто, я снова прихожу к пониманию, что пока не в состоянии это сделать.

Мы с Колетт идем по улице. Она держит меня за руку – слава богу, не раскачивая ее вперед-назад, как часто делают дети, а просто сжимает в ладони мои пальцы. Она понимает, что после стольких дней, проведенных взаперти, прогулка для меня – настоящее событие. Она ведет меня в Центральный парк, то и дело окликая Пэтти и прося ее не убегать далеко, но при этом ни на секунду не отпускает мою руку.

Я не сопротивляюсь ей и просто шагаю вперед, только теперь понимая, насколько необходима мне была эта прогулка на свежем воздухе, под яркими лучами солнца.

– Я подумала, что сегодня мы могли бы пообедать втроем, – говорит Колетт. – В парке есть одно прекрасное местечко, оно называется «Лодочная станция Леба». Вам не приходилось там бывать?

Я отрицательно качаю головой. Летом во время прогулок я несколько раз проходила мимо ресторанчика, о котором говорит Колетт, но внутри ни разу не была.

– Это чудесное заведение, – говорит Колетт и смотрит на меня с надеждой. – Мы любим туда ходить. Как думаете, вы выдержите визит туда сегодня?

Я киваю, и лицо Колетт светится от счастья – такой радостной я не видела ее уже давно.

Мы идем к лодочной станции медленным шагом – я уже давно не ходила пешком, если не считать передвижений по коридорам дома Бэрдов. По дороге мы несколько раз останавливаемся, чтобы полюбоваться клумбами, на которых цветут лаванда и анютины глазки. Я вдруг осознаю, как мне не хватает прогулок по парку с Джонатаном. Мне хочется, чтобы меня держал за руку он, а не Колетт. Она желает мне добра, ей хочется, чтобы я поскорее пришла в себя и обрела душевное равновесие. Но я мечтаю ощутить тепло пальцев Джонатана, почувствовать, как он гладит ладонью мою спину…

Я не могу примириться с мыслью, что мы с ним никогда больше не будем гулять вместе… что я больше никогда его не увижу…

На глазах у меня выступают слезы, но я усилием воли подавляю желание расплакаться и продолжаю идти вперед. Шаг, еще шаг, еще и еще. Я могу проявить слабость и утратить контроль над собой.

Колетт осторожно тянет меня за руку и направляет на другую тропинку, которая ведет в сторону заросшей высокой травой лужайки. Мы видим маленькую девочку, бегущую следом за своей собакой. Колетт окликает Пэтти и кричит дочери, что она тоже может побегать и поиграть. Девочка с собакой оборачивается и удивленно смотрит в нашу сторону, явно не понимая, к кому обращается Колетт. Но прежде чем малышка успевает что-нибудь сказать, мы минуем ее и идем по тропинке дальше.

Я немного устала и невольно вздыхаю с облегчением, увидев лодочную станцию. Место действительно красивое. Это единственный участок на береговой линии озера, где можно увидеть сооружения из натурального камня, кирпича и дерева. Отсюда, с окруженной белыми колоннами террасы, открывается вид на небоскребы, вздымающиеся к западу от Центрального парка. Неподалеку я вижу на воде, у самого берега, гребные лодки. Легкий ветерок шелестит кронами деревьев. Да, это на самом деле хорошее место для того, чтобы передохнуть.

Мы с Джонатаном действительно несколько раз проходили мимо, но ни разу не задерживались здесь, чтобы перекусить. Теперь я об этом жалею.

Женщина-администратор ресторанчика провожает нас к столику на открытом воздухе. Я с восхищением разглядываю белоснежные скатерти, наслаждаюсь видом водной глади – и вдруг меня накрывает сильнейшее ощущение дежавю. Мне кажется, что я здесь уже была когда-то, сидела здесь же, в обеденной зоне ресторана на открытом воздухе. Но я точно знаю, что это не так.

– С вами все в порядке? – спрашивает Колетт, с любопытством глядя на меня.

Я ничего не отвечаю.

Мы делаем заказ и молча едим. Колетт, впрочем, предпринимает попытки завязать легкую беседу. В качестве темы она выбирает погоду, но мне она неинтересна, и разговор сам собой сходит на нет.

Продолжая молчать, я смотрю в свою тарелку, затем перевожу взгляд на пруд, лодки. Лучи солнца яркими бликами отражаются от поверхности воды.

Я наблюдаю за людьми, которые фланируют передо мной взад-вперед, наслаждаясь погожим солнечным днем. Похоже, у них в жизни все прекрасно. Любовники держат друг друга за руки. Люди, пришедшие в парк на прогулку всей семьей, спускают лодки на воду. На густой траве лужайки играют дети.

В тарелке на нашем столике остывают тефтельки и спагетти, заказанные для Пэтти.

Глава 45

Мы вовсю занимаемся планированием дня рождения Пэтти. Заказ на доставку продуктов сделан, на праздничный торт – тоже. Все это, к радости Колетт, привезут одновременно.

Она полагает, что, если я буду заниматься каким-нибудь делом, мне будет легче пережить обрушившееся на меня горе. Однако я ни о чем и ни о ком не могу думать, кроме Джонатана.

Я слышу, как Паулина разговаривает по телефону с представителями детского развлекательного центра в Бостоне, откуда должны доставить карусель.

– Нет, нас не устраивает, что все детали и механизмы прибудут одновременно. Нам нужно, чтобы их доставляли поэтапно, – говорит домработница, а затем, видимо, выслушав ответ собеседника, продолжает: – Да, верно. Распределите весь процесс доставки на двухнедельный период. Все придется поднимать на верхний этаж здания на грузовом лифте. – Снова следует пауза. – Да, большое вам спасибо за понимание. Мы с нетерпением ожидаем прибытия оборудования.

Мы с Паулиной обмениваемся понимающими взглядами, и я вижу, как она раздраженно стискивает зубы. Никому из нас не хочется, чтобы соседи видели, как детали карусели будут поднимать в пентхаус, и сплетничали по этому поводу. Все это надо сделать, не привлекая чьего-либо внимания.

– Это будет очень важный день, большое событие, – говорит, обращаясь ко мне, Колетт. – Нам надо начинать думать о том, кого мы пригласим на день рождения Пэтти, уже сейчас.

Я невольно поднимаю брови: у меня по-прежнему не укладывается в голове, как мы решим вопрос с гостями, то есть что они подумают, когда поймут, что Пэтти, то есть именинницы, на самом деле не существует.

– Знаете, мне хочется дать гостям побольше времени, чтобы подготовиться к празднику, – продолжает Колетт. – Нам нужно позаботиться о том, чтобы все приглашенные смогли принять в нем участие – раз уж для нас это самое важное событие в этом году.

Я жду, что Колетт сейчас представит список гостей, которых следует пригласить. В него, по всей видимости, будут включены имена детей, живущих в том же доме, хотя, скорее всего, этим дело не ограничится. Разумеется, в список должны попасть те, кого Колетт помнит. Но проблема в том, что им сейчас должно быть по двадцать или чуть больше лет. У кого-то из них, возможно, уже есть свои дети.

Однако, вопреки моим ожиданиям, Колетт не передает мне никакого списка – и при этом выжидательно смотрит на меня. Проходит минута. Я продолжаю смотреть на миссис Бэрд, не понимая, что от меня требуется. Выражение глаз Колетт начинает меняться – в нем мелькает тень раздражения. И тут вдруг до меня доходит, к чему она клонит. Мои плечи резко расправляются словно сжатая, а затем отпущенная пружина. Колетт хочет сказать, что список гостей должна составить я сама.

Но я тем более не знаю никаких детей, которых можно было бы включить в число приглашенных.

– Я уверена, что вы об этом позаботитесь, – говорит Колетт, вставая с дивана. – Речь идет о тех детишках, которых мы уже приглашали на праздники, устроенные в честь Пэтти…

Каких еще детишках?

– Это те дети, с которыми Пэтти любит проводить время… – продолжает Колетт. – Я хочу, чтобы рядом с моей дочкой в день ее рождения были ее лучшие друзья.

Но мне прекрасно известно, что таких детей нет.

От отчаяния мне хочется кричать. Какие дети?

Не могу же я ходить по улицам и стучаться в двери соседних домов, чтобы набрать нужное количество гостей. Родители будут смотреть на меня как на сумасшедшую. К тому же многие жители Верхнего Уэст-Сайда могут знать Бэрдов, а следовательно, им почти наверняка известно, что Пэтти давным-давно умерла. Если они начнут обсуждать мой визит, слухи о нем очень быстро распространятся по всему району. Никто из тех, кто проживает в радиусе двадцати кварталов от дома Бэрдов, ни за что не поведет своего ребенка или детей на день рождения к Пэтти Бэрд, которой уже два десятка лет нет в живых. Не сомневаюсь, что вся эта история распространится по городу со скоростью лесного пожара.

Я думаю обо всем том, что мы уже проделали, планируя и готовя детский праздник. Например, о заказанных продуктах, сладостях и украшениях.

Можно ли пригласить на такой праздник детей-актеров? Например, какую-нибудь детскую актерскую труппу с Бродвея, хорошо заплатив?

Однако сиюминутный энтузиазм, который вспыхивает в моей душе при этой мысли, тут же угасает, и плечи мои снова ссутуливаются. Я понимаю, что эта идея никуда не годится. Люди не смогут держать рты на замке. Наш детский праздник будет роскошным и необычным – и вокруг него неизбежно возникнут всевозможные сплетни. Люди начнут судачить о том, что Колетт давно уже пора отправить в сумасшедший дом.

Я должна собрать на мероприятие людей, которые будут молчать. Но как? И где их взять?

Как решали эту проблему няни, которые работали в доме Бэрдов до меня?

– Ладно… – медленно произношу я, а мой мозг тем временем лихорадочно работает. Я смотрю на Паулину в надежде на то, что она мне что-то подскажет – например, куда можно обратиться, чтобы собрать на день рождения Пэтти достаточное количество детей.

Но Паулина, забрав со стола чашки с остатками кофе, выходит с кухни.

– Еще нам нужно будет подготовить и разослать приглашения. Я знаю отличное место, где их можно напечатать, – говорит Колетт. – Вы не возражаете, если мы совершим еще одну прогулку и посетим типографию?

В типографию нас отвозит Генри. Когда мы прибываем на место, я пытаюсь как можно подробнее расспросить Колетт о том, чего именно она хочет. Например, кому рассылать приглашения? И где мне найти детей, которые примут участие в празднике?

В конце концов, она устраивает подобные мероприятия уже двадцать лет подряд и, конечно же, сможет рассказать мне, как именно она все организовывала прежде. Кого именно она привозила в пентхаус здания на Западной Семьдесят восьмой улице и рассаживала вокруг праздничного стола? Кто распевал традиционную песенку «С днем рожденья тебя»? Не может быть, чтобы это были только Колетт, Паулина и одна из нянь.

Если только речь не идет о воображаемых детях. Нельзя исключать, что Колетт просто сделает вид, что на празднике присутствуют ребятишки. То есть она просто убедит себя в том, что мы разослали приглашения, а на самом деле они отправятся в помойку.

Колетт тем временем с радостным воодушевлением разглядывает образцы открыток и рассуждает о виньетках и макетах, восхищаясь вариантами цветных композиций художников, работающих в малых жанрах.

– Нужно, чтобы дети приехали с родителями, – сообщает она мне. – Нельзя, чтобы их просто оставили одних, как в прошлый раз. Я хочу, чтобы кто-то сопроводил их до квартиры.

Я с трудом подавляю новую вспышку беспокойства – выходит, надо будет собрать еще и воображаемых родителей?

– К тому же нужно, чтобы дети были красиво одеты, – продолжает Колетт. – У нас будет карусель, на которой все они смогут кататься, но они должны быть нарядными. – Колетт с улыбкой смотрит на меня: – Надеюсь, вы сможете решить и этот вопрос, дорогая?

Я пытаюсь что-то ответить, но лишь беззвучно шевелю губами.

Колетт разглядывает еще один набор открыток, которые можно использовать в качестве бланков для приглашений.

– Я не хочу, чтобы вы все сделали так, как это в прошлый раз устроила Анна, глупая девчонка. Никто не пришел – вы можете такое представить? – Колетт обхватывает ладонью собственное горло. – Я серьезно – никто, Сара. Я ее чуть не убила. Она заявила, что разослала приглашения, а потом спросила у меня, вижу ли я приехавших на праздник детей. Но там никого не было. А она все тыкала в пустое место пальцем и твердила: «Да вот же они. Вы что, не видите?» Но никаких детей не было. Это был такой позор. Нам пришлось как-то отвлечь Пэтти и перенести праздник – иначе бы девочка ужасно расстроилась.

Вот, значит, как. Я едва не совершила ошибку, которую до меня уже допустила Анна. Выходит, мне придется искать где-то реальных малышей для участия в реальном детском празднике. То есть мне предстоит убедить их матерей приехать к Бэрдам и привезти с собой ребятишек. Ну и каким же образом, спрашивается, я смогу это сделать?

Я открываю на своем телефоне сервис «Гугл Карты» и начинаю изучать местность сначала в радиусе тридцати, а потом сорока кварталов от Западной Семьдесят восьмой улицы. Через некоторое время мое внимание привлекает одна из улиц Гарлема, а именно 125-я.

Колетт, держа в руке еще один, уже далеко не первый альбом с образцами, показывает мне очередной понравившийся ей вариант приглашения. Рисунок в светлых пастельных тонах. На нем изображен ездящий по кругу игрушечный поезд, из окон которого высовываются улыбающиеся мультяшные персонажи – львы и зебры. На площадке последнего вагона висит клоун. Над поездом большими яркими буквами написано: «Вы приглашены!»

Я смотрю на открытку и чувствую, как земля начинает уходить у меня из-под ног. Резкий спазм сводит живот.

Едва успев наклониться, я содрогаюсь в мощном приступе рвоты.

Глава 46

– Что происходит? – вскрикивает Колетт и, отпрянув, в шоке смотрит на мгновенно отброшенный ею и теперь лежащий на полу альбом, залитый рвотой, и лужу вокруг него.

К нам подбегает женщина-менеджер. Увидев меня и отвратительную массу, распространяющую кислую вонь, она, прижав ладони ко рту, разворачивается на каблуках и исчезает где-то в глубине помещения – наверное, она собирается принести тряпку или бумажные полотенца. Я, глядя на результаты содеянного мной, понимаю, что ей скорее понадобится ведро с водой и швабра.

Сгорбив плечи, я стараюсь не запачкать одежду – точнее, одежду Колетт: на мне ее кашемировый свитер, который она, скорее всего, больше никогда не наденет.

– Ради бога, извините… – бормочу я, морщась от бьющего мне в ноздри омерзительного запаха.

Я никак не могу объяснить случившееся. Приступ рвоты оказался очень сильным и совершенно внезапным. Еще за какие-то полсекунды до того, как Колетт показала мне образец приглашения, я чувствовала себя абсолютно нормально. Теперь открытка с игрушечным поездом и улыбающимися животными безнадежно загажена.

– Простите, – повторяю я, чувствуя, что готова буквально провалиться сквозь землю от смущения. Со мной давно не случалось такого, а уж тем более в шикарном магазине, где из динамиков негромко звучит Четвертая симфония Брамса, а полы застелены дорогими коврами. К моему ужасу, остатки моего завтрака – а я с утра успела съесть круассан с малиновым джемом – валяются на полу всего в нескольких дюймах от дизайнерских туфель Колетт.

Возвращается женщина-менеджер с целой упаковкой бумажных полотенец. На ее мрачном лице одновременно читаются злость на меня и озабоченность по поводу неожиданного происшествия. Запах, который быстро распространяется вокруг, просто отвратителен. Альбом с образцами приглашений безвозвратно погублен. Ковер придется чистить шампунем. Магазин наверняка придется закрыть до вечера.

Колетт, как и женщина-менеджер, тоже действует быстро. Она старательно вытирает меня бумажными полотенцами и делает все возможное, чтобы отчистить те места на одежде, на которые все же попали брызги слюны и рвоты. Затем она спрашивает менеджера, где находится ванная комната. Женщина указывает ей путь, и Колетт осторожно ведет меня в нужном направлении, приобняв одной рукой за плечи.

– Вы в порядке, Сара? – спрашивает она, едва успев притворить за нами дверь в санузел. – Что произошло? Может, у вас пищевое отравление? Или расстройство желудка? Вам нужен врач?

– Со мной все будет хорошо, – говорю я и наклоняюсь, чтобы умыться холодной водой. Затем я тщательно выполаскиваю рот и сплевываю в раковину.

– Бедная, бедная девочка. Мне так жаль, что вы плохо себя чувствуете. – Колетт достает из сумочки несколько бумажных носовых платков и смотрит на мое отражение в зеркале. – Вы такая бледная.

Я тоже внимательно вглядываюсь в собственное отражение. Лицо у меня действительно сильно побледнело, глава ввалились, на лбу выступила липкая испарина.

– Давайте-ка покажем вас врачу, – предлагает Колетт, похлопывая меня по спине. – Я вас отвезу.

Через несколько минут мы с ней выходим из магазина. Колетт просит женщину-менеджера включить в счет весь нанесенный ущерб.

– Мы все оплатим, – говорит миссис Бэрд.

На улице мы некоторое время ждем, пока подъедет Генри. Я все еще пребываю в полуобморочном состоянии. Меня штормит. Качнувшись вперед, я, чтобы сохранить равновесие, инстинктивно делаю шаг назад и, стараясь не упасть, прислоняюсь бедрами к Колетт.

Должно быть, все это результат недосыпа. К тому же, если не считать круассана, который Колетт заставила меня проглотить утром, со вчерашнего дня я практически ничего не ела.

Сев в машину, я прислоняюсь виском к прохладному боковому стеклу и изо всех сил стараюсь не обращать внимания на пульсацию в голове.

Автомобиль останавливается. Ехали мы совсем недолго. Колетт помогает мне выбраться из салона. Появляется медсестра. Меня сажают в инвалидное кресло и везут в здание и дальше по коридору. Я словно наблюдаю за всем этим со стороны – мое сознание затуманено.

Я ощущаю ужасную усталость. Мне тяжело держать голову вертикально, и я склоняю ее на плечо. Глаза слипаются. Тошнота отступила, но теперь у меня ужасно стучит в голове…

– Где мы? – спрашиваю я едва слышно, но даже это дается мне с большим трудом. Язык словно окаменел.

– У доктора, – говорит Колетт. Она идет по коридору рядом со мной и медсестрой, которая толкает инвалидное кресло. Мы минуем несколько дверей.

Неужели мы все же приехали к семейному доктору – тому самому, которого Колетт так ненавидит? Нет, она бы вряд ли так со мной поступила.

Я хочу задать ей вопрос, но решаю этого не делать. Голова падает на грудь, глаза снова закрываются. Наконец кресло-каталка, в котором меня везут, останавливается. Я слышу звук закрывающейся двери. Медсестра приподнимает меня с кресла и укладывает на кушетку, и тут же в помещении загорается яркий свет. Голоса Колетт и медсестры превращаются в легкое эхо и затихают. Последнее, что я помню, – это то, что Колетт сжимает мои пальцы. Я, вспомнив, как это делал Джонатан, жду второго пожатия – того самого, с помощью которого он давал мне понять, что будет думать обо мне. Но его мне не дождаться…

* * *

Я прихожу в себя в полумраке комнаты, не похожей на врачебный кабинет. Я укрыта чем-то теплым и мягким, совершенно не похожим на жесткие и колючие больничные одеяла. На стенах я вижу дорогие красивые обои, окно закрывают тоже весьма недешевые шторы.

Итак, я снова в доме Бэрдов. Но комната, в которой я нахожусь, не гостевая. Что-то кажется мне странным, но я не сразу понимаю, что именно.

Потом, однако, до меня доходит: я лежу в кровати Пэтти с балдахином – той самой, в виде замка.

Я пытаюсь сесть, но боль тут же вонзается в мой мозг, словно гвоздь, который вогнали мне в голову ударом молотка. Я вскрикиваю и морщась оглядываюсь по сторонам. Занавески розового цвета, того самого, который, по словам Колетт, так любит Пэтти, задернуты. Горит лишь небольшая лампа в углу. На полках я вижу нагромождение игрушек – кукол, статуэток, плюшевых зверушек.

Перевернувшись на бок, я пытаюсь, опираясь на локоть, спустить ноги с кровати. Однако боль снова пронзает мою голову в тот самый момент, когда я пытаюсь привстать. В глазах у меня вспыхивают разноцветные звездочки. Поэтому я снова ложусь на спину, чувствуя страшную тяжесть в руках и ногах.

Я несколько раз моргаю, надеясь, что это поможет прогнать головную боль. В комнате, кроме меня, никого нет, в доме стоит тишина. Поскольку занавески на окне задернуты, трудно определить, какое сейчас время суток. Сколько времени я проспала? Сейчас уже утро – или же тот день, когда мы с Колетт отправились заказывать приглашения на детский праздник, еще не закончился?

Я замечаю, что на мне больше нет кашемирового свитера. И брюки, которые выбрала для меня из своего гардероба Колетт, тоже исчезли. Я с головы до пят облачена в старомодную ночную рубашку из хлопка – с длинными рукавами со сборками на запястьях, вышитым лифом и пуговицами, которые застегнуты на мне до самого горла. Видимо, это Колетт надела ее на меня. Такие ночные рубашки носили девочки много десятилетий назад.

Колетт не заходит меня проведать, Паулина тоже. Время течет медленно, и в конце концов я снова погружаюсь в дремоту. А когда вновь просыпаюсь, что-то подсказывает мне, что уже наступила ночь.

Я предпринимаю еще одну попытку привстать в надежде, что мне все же удастся слезть с кровати, освободиться от ночной рубашки и выйти в коридор.

В это время дверь комнаты открывается.

Сквозь дверной проем в спальню Пэтти врывается поток ослепительно-яркого света.

Кто-то подходит к кровати – поначалу я не могу разобрать, кто именно. Я вижу лишь огромную движущуюся тень.

Наконец я понимаю, что передо мной мистер Бэрд. Меня передергивает, хочется пнуть его ногой и сказать ему, чтобы он убирался. Он, конечно, явился, чтобы обрушить на меня угрозы. И чтобы рассказать мне про то, что случилось с Джонатаном…

Но тут тень перестает двигаться. Я моргаю, чтобы глаза быстрее привыкли к свету, и наконец отчетливо различаю лицо человека, стоящего рядом со мной. Я ясно вижу линию его подбородка, квадратные плечи.

Это не мистер Алекс Бэрд – это Стивен.

Глава 47

Что ему нужно?

Я подтягиваю к себе ногу. Если он подойдет слишком близко, я ударю его коленом так, чтобы сделать максимально больно. Я не позволю ему прикасаться ко мне, не позволю схватить меня за руки. Но мою ногу сводит от напряжения, и я не уверена, что смогу нанести удар.

Стивен не кричит и не ругается. Вместо этого он кладет руку мне на лоб и, проверив температуру, отводит ее от моего лица.

– С вами все будет хорошо, – говорит он.

Я отползаю от него как можно дальше. Но он откидывает в сторону одеяло и подсовывает ладонь мне под спину. Потом он просовывает вторую руку под мои лодыжки и шепчет:

– Я заберу вас отсюда.

Мое сердце сбивается с ритма. В его голосе ясно слышится тревога. Он поднимает меня на руки, словно хочет меня от кого-то защитить.

– Стиви, – шепчу я и тут же поправляю сама себя: – Стивен. Что происходит?

Он по-прежнему держит меня на руках, прижимая к себе. Это на него совершенно непохоже – во всяком случае, он никогда прежде не вел себя таким образом по отношению ко мне. Единственным исключением можно, пожалуй, считать нашу первую встречу, когда он был мил и любезен. Но это было до того, как я узнала, что он за человек и что за люди другие члены семейства Бэрд.

И все-таки что-то изменилось – этот Стивен какой-то другой, он отличается от прежнего. Видимо, я чего-то не знаю. Чего именно?

Я зажмуриваю глаза, в которые бьет яркий свет. Когда Стивен поднимает меня с постели, мне резко становится плохо. Но выбора у меня нет – мне остается лишь подчиниться ему. Даже если бы я запротестовала, он наверняка не обратил бы на это никакого внимания. Поэтому мне ничего не остается, кроме как положить голову ему на грудь. Стивен выносит меня из комнаты на руках.