— Понимаю, Алек. Кстати, твои романы пользуются большим спросом в книжных магазинах, да и в библиотеках тоже. Положись на меня и позволь получить для тебя дивиденды хотя бы с этого.

— Фрэнк, большое тебе спасибо! Удачи тебе и до свидания!

— И тебе тоже, Алек.

Да, ничего не скажешь, голливудский стиль общения засасывает. Я повесил трубку, чувствуя приятное тепло в области сердца. Мне уже не сиделось, и я попросил портье вызвать такси. Что он и сделал. Когда принесли мой багаж, я захлопнул за собой дверцу такси и отчалил.

На вокзале я заплатил за билет, оставленный для меня в кассе. Поезд уже стоял под парами у платформы номер два. Конечно, не «Супершеф», но вполне надежный трудяга. Тем не менее я остался стоять на перроне, решив дождаться утренних газет. Перед самым отходом поезда мне все же удалось схватить номер «Голливуд стар», и прямо на первой полосе я увидел громкий заголовок:


НОВАЯ ЗВЕЗДА ВСХОДИТ НА ГОЛЛИВУДСКОМ НЕБОСКЛОНЕ
Вчера вечером на устроенном королем Голливуда, нашим горячо любимым Сэмом Голдвином, роскошном приеме, где присутствовали самые яркие звезды королевства Сэма, Десмонд Фицджеральд, необычайно привлекательный, можно сказать, красивый молодой человек, доселе никому не известный и работавший в Дублине на черной работе, буквально заворожил и очаровал слушателей, многие из которых по праву считаются мировыми знаменитостями, своим волшебным голосом, проложив дорогу к их сердцам исполнением арий из великих опер на итальянском и немецком языках и, по настойчивой просьбе публики, трогательных песен его родной Ирландии.
Когда наконец в силу обстоятельств сольный концерт закончился, несмотря на желание слушателей, все, кто присутствовал в этой роскошной гостиной, включая нашего горячо любимого Сэма, встали, устроив Десмонду настоящую овацию и тем самым открыв для него свои сердца. Со времени покорения США великим Карузо Америка не слышала голоса, сравнимого с голосом великого маэстро, а может быть, и превосходящего его.


Ну и все в таком же духе, причем чем дальше, тем цветистее. Тем не менее я прочел буквально каждую строчку и не могу не признаться, что по мере чтения на сердце становилось теплее и теплее. Безусловно, это целиком и полностью заслуга нашего маленького трубача, но ведь и я тоже помог ему выбраться из пропасти глухого отчаяния и безнадежности.

Тем временем поезд уже набрал приличную скорость. Я завернулся в плащ и, поставив ноги на противоположную полку, к счастью пустую, забылся беспокойным сном. Конечно, после роскоши «Супершефа» поездка на этом поезде была сущим наказанием. Но во мне сильна была мазохистская жилка: мне нравилось преодолевать трудности и препятствия. Молчаливые страдания были, с моей точки зрения, чем-то вроде прекрасного испытания на прочность.

На этом я заканчиваю описание своего путешествия на чикагском поезде. Хочу только добавить, что я благополучно пересел на нью-йоркский экспресс, доставивший меня на Пенсильванский вокзал как раз вовремя, и я успел попасть на борт «Квин Мэри», чтобы в роскошной обстановке судна снова по достоинству оценить прелести путешествия со всеми удобствами.

Оказавшись в каюте, я первым делом принял хорошую горячую ванну. Затем попросил стюарда найти мне английские газеты. Он принес «Таймс», «Дейли телеграф» и «Дейли мейл». Именно то, что надо, поскольку только эти издания могли мне помочь мужественно выдержать критику моего последнего романа. Но в первую очередь мне, конечно, хотелось узнать, дошли ли слухи о Десмонде до Англии. И вот пожалуйста, на первой полосе «Дейли мейл» я увидел вполне сносную фотографию Десмонда и несколько озадачившую меня статью следующего содержания:


Молодой ирландский тенор Десмонд Фицджеральд, который при поддержке своего друга и покровителя, писателя Алека Шеннона на прошлой неделе, как бомба, взорвал Голливуд, только что подписал контракт на главную роль в фильме «Молодой Карузо», к съемкам которого кинокомпания «Парамаунт» намерена немедленно приступить. Но есть одна маленькая загвоздка. По общему мнению, Фицджеральд поет лучше, чем Карузо!


Хорошие новости, позволившие поставить наконец жирную точку в конце нашего совместного приключения. А уж Фрэнк Халтон постарается, чтобы контракт Десмонда, выражаясь словами самого Фрэнка, был на бумаге с золотым обрезом, то есть стал бы для Десмонда золотым дном.

Я не захотел портить себе радостное настроение и решил не заглядывать на страницу с литературным обозрением. В приступе какой-то необъяснимой трусости я решил, что сначала займусь физическими упражнениями, а рецензии отложу на потом. Наветренная сторона прогулочной палубы оказалась практически пустой, дул свежий бриз, а потому было очень приятно пройтись быстрым шагом. Ни одно судно не было приспособлено для этого лучше, чем замечательная «Квин Мэри». Я, конечно, не могу поручиться за точные данные измерений, но прогулочная палуба «Квин Мэри» была длиной с футбольное поле. Когда я поравнялся со старшим стюардом, бросавшим в мою сторону любопытные взгляды, тот с улыбкой заметил:

— Мистер Шеннон, вы прекрасный скороход, сэр. Я вас запомнил еще по прошлому разу, когда два года назад вы плыли в Штаты. Мой помощник даже сказал мне, что у него такое чувство, будто вы пешком дошли до Нью-Йорка.

— Просто я немного нервничаю, стюард.

— В жизни не видел человека в такой прекрасной форме, — рассмеялся он. — Между прочим, сэр, вам, вероятно, было бы небезынтересно прогуляться по палубе по левому борту.

— А что такое?

— Утро сегодня не слишком-то солнечное. И тем не менее там, на палубе, человек тридцать лежат в шезлонгах, и все как один читают одинаковую книгу. Почему бы вам не сходить посмотреть?

Я действительно пошел посмотреть и обнаружил, что стюард не ошибся. И тогда я пошел обратно, чтобы в одиночестве насладиться минутой, ради которой стоило предпринять столь утомительное путешествие.

Увидев улыбающегося стюарда, я грустно сказал:

— Черт возьми! Они уже начали потихоньку закрывать книги!

Потом я спустился вниз и, устроившись за своим любимым столиком, со вкусом поел в гордом одиночестве. Вернувшись в каюту, я неохотно потянулся за газетами. Неожиданно мое внимание привлекла заметка, заставившая меня напрочь забыть о литературных критиках:


ДВЕ СМЕРТИ В РЕЗУЛЬТАТЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ НА ПЕРЕВАЛЕ СЕН-ГОТАРД
Вчера рано утром итальянская чета — синьор и синьора Мунцио, — которые переправлялись через перевал Сен-Готард в спортивной «альфа-ромео», попали в автокатастрофу со смертельным исходом в результате внезапной снежной бури.
Синьора Мунцио, пользовавшегося репутацией опытного, но рискового водителя, неоднократно предупреждали об опасности поездок через перевал; ему настоятельно советовали воспользоваться идущим по туннелю поездом. Но поскольку шлагбаум был поднят, синьор Мунцио решил поспорить с непогодой. Оба тела уже удалось извлечь. Машина восстановлению не подлежит.


Глава 8

Новости о головокружительной карьере Десмонда мы узнавали в основном из печатных изданий. За его первым фильмом «Молодой Карузо», имевшим оглушительный международный успех, тотчас же последовала не менее успешная голливудская интерпретация «Риголетто». Одновременно вышли грамзаписи с лучшими оперными ариями, ирландскими и любовными песнями, и голос Десмонда, передаваемый по радио, наполнил буквально каждый дом.

От самого Десмонда сведения, причем весьма отрывочные, поступали крайне нерегулярно, в основном в виде нескольких торопливых фраз на почтовой открытке: «Много работаю, идут натурные съемки, все надоело» и «После трех пересъемок при свете юпитеров мир кажется таким темным. Я вымотался до предела, но полон решимости держаться до конца».

Я, грешным делом, решил, будто он забыл меня и все, что я для него сделал, когда в один прекрасный день, почти год спустя, в Меллингтон из Нью-Йорка был доставлен обитый металлом огромный ящик. Мы с Дугалом открыли ящик в сарае, и, развернув несчетное число слоев оберточной бумаги, я увидел потрясающую картину Дега «После ванны», относящуюся к позднему и лучшему периоду творчества художника, когда тот не жалел красок, чтобы передать всю прелесть обнаженной фигуры женщины, грациозно выходящей из ванны и тянущейся к полотенцу, что держит служанка.

Мы молча смотрели на картину, которая даже Дугала не оставила равнодушным, не говоря уже обо мне. Я чувствовал, что от радости сердце бьется как сумасшедшее и вот-вот выпрыгнет из груди.

— Должно быть, стоит кучу денег, сэр, — наконец произнес Дугал.

— Целое состояние, Дугал. На самом деле ей нет цены. По крайней мере, мне она явно не по карману. И именно этой картины не хватало в моей коллекции.

— Красивая вещь, сэр. Даже мне это видно. Только вот, — застенчиво посмотрел он на меня, — что скажут дамы, когда вы ее повесите?

— Ну, придется повышать уровень их образования, Дугал, — рассмеялся я, живо представив все замечания, которые мои дамы будут отпускать по поводу попки прекрасной купальщицы.

Войдя в дом, я написал Десмонду длинное восторженное письмо, где поблагодарил его за чудесный подарок и попросил все же выбрать время и черкнуть хотя бы пару слов о себе, ибо мы наслышаны о его успехах, но ничего не знаем о его личной жизни. Затем я сообщил ему последние новости, которые могли представлять для него интерес. Меня посетила мадам Донован, и я могу твердо сказать, что его дочурка в полном порядке. А вот каноник Дейли нездоров и даже получил отпуск по болезни. Мои сорванцы совершили очередной налет на клумбу с желтофиолью. Я начал новый роман, который Нэн сейчас срочно печатает на машинке. Жене моей после недавнего приступа, заставившего нас здорово поволноваться, сейчас гораздо лучше.

И в конце я снова настоятельно попросил его написать мне как можно скорее.

Запечатав письмо, я позвал Нэн, обожавшую длинные прогулки, пройтись со мной до деревни, чтобы отправить письмо.

— Нэнно, что скажешь о последнем шедевре? — спросил я.

— Очень красиво, — немного подумав, ответила она. — Но, честно говоря, хозяин, на мой вкус, даже чересчур красиво.

— А что, тебя больше устроил бы вид на приходскую церковь в Слифорде?

— Да, если его напишет Утрилло, — со смехом ответила она.

— Ну хватит о картинах! — взяв ее за руку, сказал я. — Я ужасно рад, что Десмонд наконец объявился. Хотя мне почему-то кажется, что он не слишком счастлив.

— Уверена, что несчастлив.

— Почему так?

— Когда он был священником, служителем Господа, то действительно был счастлив. А теперь он служитель американской киноиндустрии.

— Какая жалость, что Десмонд тогда встретил эту девицу и влюбился в нее! Хотя о мертвых нельзя говорить плохо.

— Какая жалость, что он оказался настолько слабым, чтобы увлечься ею. Любовь — это совсем другое, хозяин.

— Профессор, может быть, в таком случае вы соблаговолите растолковать мне природу сего нежного чувства?

— Непременно. Так вот, я люблю вас и осмелюсь надеяться, что вы любите меня. Но у нас обоих хватает силы духа, нравственности и понятия о приличиях, не говоря уже о любви к нашей дорогой мамочке, чтобы не запятнать себя. Десмонд же, как слабый человек, не прошел испытания на прочность. Теперь он изгой и обвиняет Всевышнего в том, в чем виноват исключительно сам. Он никогда не обретет мира в душе, пока не упадет ниц, чтобы молить о прощении.

— Именно так сказал мне итальянский падре на борту «Христофора Колумба», когда я говорил с ним о Десмонде.

Мы дошли до деревни, отправили письмо, и я спросил Нэн:

— Как насчет того, чтобы попить кофе в «Медном чайнике»? И полакомиться чудесными домашними пряниками?

— Замечательно! Принесем мамочке пряников. Она их обожает.

Обратно мы шли по Тропе каноника, молча держась за руки.

Надежда получить в скором времени ответ от Десмонда таяла с каждым днем. Из популярных еженедельников я узнал, что он занят, очень занят на съемках уже третьей картины, и перестал ждать. И действительно, более трех месяцев от Десмонда не было ни слуху ни духу, пока в один прекрасный день я не получил от него длинное и престранное послание.

Мой дорогой Алек!

Я так долго тебе не отвечал, поскольку просто-напросто не мог сообщить ничего хорошего. И действительно, мое душевное состояние оставляет желать лучшего. Я постоянно подавлен и чувствую себя несчастным, а мне не хочется обременять тебя своими невзгодами.

Знаешь, по-моему, бытующее сейчас романтическое представление о Голливуде — не более чем миф, взлелеянный для того, чтобы чарующая сила кинематографа заставляла людей толпиться у билетных касс. Могу со всей уверенностью заверить тебя, что на самом деле киносъемки — это тяжелая, изнурительная работа на износ, когда в слепящем белом свете тебе приходится из раза в раз повторять какое-то действие, или диалог, или эпизод, который в фильме займет всего минуту, а иногда и вовсе может быть вырезан. А если на тебя в данный момент не направлены слепящие огни юпитеров, то тогда ты сидишь в продуваемой всеми ветрами студии и уныло ждешь, когда тебя вызовут, или просматриваешь ежедневные газеты, чтобы узнать, что происходит в мире. Именно нечеловеческие условия толкают многих актеров, если, конечно, так можно назвать марионеток, которых дергает за ниточки режиссер с мегафоном, к безумным ночным эскападам, описание которых попадает потом на первые полосы газет, в очередной раз подкрепляя общепринятые представления о яркой и шикарной жизни в кино.

Все это мне пришлось испытать на себе, когда я начал сниматься в первом фильме. И я решил, что мне надо продержаться три года, чтобы сыграть в трех фильмах, на которые у меня подписан контракт, и заработать хорошие деньги, что позволит мне незаметно исчезнуть навсегда из этого фальшивого города с его мишурным блеском.

И сейчас я живу, стараясь держаться выбранной линии, а Фрэнк Халтон, один из моих немногих друзей в этой пустыне, дает мне хорошие советы и прекрасно ведет мои дела. Фрэнк постоянно уговаривает меня хоть чуть-чуть расслабиться, поиграть в гольф в Бель-Эйре или вступить в теннисный клуб в Палм-Спрингсе. Он даже посоветовал мне выбрать хорошую девушку из толпы смазливых старлеток — бедных пустоголовых кукол, — которые постоянно вьются вокруг меня в тщетной надежде привлечь мое внимание и тем самым проложить себе дорогу к деньгам и славе. Увы, со мной им абсолютно ничего не светит. Я хорошо запомнил тот горький, очень горький урок. Именно поэтому я решительно отказываюсь от всех приглашений на вечеринки.

Так как же тогда я провожу свободное время, когда меня отпускают большие боссы? Живу я в одном из коттеджей в Беверли-Хиллз и полностью освобожден от хозяйственных забот. В выходные дни я сажусь в свой скромный «ровер», еду в Малибу, оставляю там машину и иду пешком вдоль побережья, по широкой песчаной полосе, о которую неустанно бьются волны Тихого океана. Людей там совсем мало, ибо нет цивилизованных пляжей или пляжных домиков, и я обычно встречаю только двух любителей пеших прогулок: Чарли Чаплина, настолько ослепленного своей гениальностью, что он никого, кроме себя, не замечает, и еще высокого, атлетически сложенного человека, который гуляет с книгой в руках, а завидев меня, кивает и улыбается. Вот и все. Больше здесь абсолютно никого нет, и никто не может помешать мне бороться со своими невеселыми мыслями.

Как тебе прекрасно известно, поначалу я разуверился в религии из-за чувства горькой обиды, ибо мне казалось, что я был слишком жестоко и несправедливо наказан за грех, в котором, собственно, не был виновен. Но постепенно ярость моя улеглась, да и обида уже проходит, и, должен признаться тебе, у меня вдруг возникла сперва слабая, но затем все более острая потребность ощутить спокойствие и тишину той церкви в Беверли-Хиллз, причем не для молитвы, а из желания проверить, как это на меня подействует и поможет ли унять сосущую боль в груди.

Но самое интересное, Алек, было дальше, причем ты ведь знаешь, что я никогда не лгу и не лгал. Все три раза, когда я подходил к церкви и поднимался по ступеням с твердым намерением войти, у меня вдруг начинались дикие спазмы, потом я чувствовал смертельную слабость, неукротимую дрожь, и мне казалось, что меня вот-вот стошнит. Борясь с недомоганием, я открывал рот — и оттуда извергался словесный поток. Как тебе, наверное, известно, я не употребляю грязных слов. Но эти слова были поистине грязными, нечестивыми и непотребными. Корчась от чудовищных спазмов, я поворачивался и шел обратно. И только ступив на тротуар, я успокаивался и переставал браниться. Кровообращение в руках и ногах восстанавливалось, и уже через несколько секунд я снова становился самим собой.

Когда такое приключилось со мной в первый раз, я, естественно, насторожился; более того, я был настолько потрясен, что твердо решил впредь не повторять подобных экспериментов. И все же меня мучило любопытство по поводу природы такого внезапного приступа, хотя я и решил, что, скорее всего, это какая-то физиологическая реакция, возможно связанная с сердечной недостаточностью.

Чтобы проверить свою теорию, я отправился на вершину Бель-Эйр. Припарковав машину, я спустился с горы, а примерно через сотню ярдов повернул обратно и быстро вскарабкался на крутой склон. Добравшись до машины, я почувствовал, что слегка запыхался, но не более того.

Тогда я вернулся домой и, хорошенько обдумав сложившуюся ситуацию, действительно встревожился. Я стал жертвой странной фобии, связанной с церковью в Беверли-Хиллз. Ведь, как ты, наверное, помнишь, я наотрез отказывался сопровождать тебя туда.

Следующие несколько недель я был занят на киностудии, изображая страсть в любовных сценах голливудской интерпретации «Аиды». Но в первую же свободную субботу я отправился в новую католическую церковь на бульваре Сансет в Лос-Анджелесе. Я припарковался, встал лицом к храму, постарался внушить себе, что и душевно и физически абсолютно здоров, сжал зубы и стал медленно подниматься по ступеням, ведущим в церковь.

Боже мой, Алек! Я не в силах даже описать всего того, что мне пришлось пережить. Дело было еще хуже, чем в первый раз. Мне стало так плохо, что я упал и скатился со ступенек. Очнулся я среди толпы зевак, а какой-то полицейский осторожно придерживал меня за голову.

К счастью, он меня узнал и понял, что я абсолютно трезвый.

— Вы здорово кувыркнулись, сэр. Причем не вы первый. Уж больно крутые здесь ступеньки.

Я поднялся с земли, поблагодарил его и заверил, что ничуть не ушибся. Но на обратном пути в Беверли-Хиллз я понял, что все это уже начинает меня серьезно беспокоить.

И вот в таком настроении я вернулся на студию, где мне предстояла пересъемка дурацких любовных сцен с ведущей актрисой, которая уже давно предпринимала тщетные попытки меня заарканить.

На следующий день, в воскресенье, я поехал в Малибу и, отойдя подальше, присел, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию. Не было никакого сомнения в том, что при определенных условиях я начинаю терять контроль над своими эмоциями и поведением. Мне почему-то вспомнилась строка из выученного еще в детстве стихотворения: «Я был хозяином его души». Я больше не был хозяином своей души. А если так, что уготовано для меня впереди?

Раздавленный и напуганный, я обхватил голову руками, отчаянно пытаясь вернуть себе самообладание. Похоже, мне необходимо с кем-то посоветоваться. С врачом-психиатром? Среди моих знакомых таких не было. И тут я услышал чей-то голос.

— Вы заболели? Могу я вам чем-то помочь? — склонился надо мной высокий мужчина, которого я видел на берегу с книгой в руках.

— Нет… нет, благодарю вас. Через минуту я буду в полном порядке.

Он посмотрел на меня с сомнением, затем присел рядом:

— Если не ошибаюсь, вы Десмонд Фицджеральд? Кинозвезда.

Я лишь молча кивнул. Этот сильный человек с изборожденным морщинами умным лицом не был похож на охотника за автографами. Неожиданно у меня возникло предчувствие, что наша встреча — не случайное совпадение.

— Мне очень понравился ваш первый фильм. Может быть, потому что в свое время я слышал Карузо в Италии. И признаюсь, мне трудно сказать, чей голос лучше — ваш или его, — произнес он и, помолчав, добавил: — Мне кажется, что в свое время вы тоже пели в Италии.

Теперь у меня уже не оставалось и тени сомнения. Этот человек меня знал. Причем знал о всех перипетиях моей жизни. Неожиданно у меня возникло непреодолимое желание снять камень с души. Я был в беде, и чем черт не шутит: вдруг он именно тот, кто сумеет мне помочь. Но меня тут же стали одолевать сомнения, ибо не хотелось выглядеть полным дураком в глазах совершенно незнакомого человека. Я быстро вскочил на ноги.

— Пожалуй, пора возвращаться, — сказал я.

— Если можно, я пройдусь с вами. Мне уже давно хотелось с вами заговорить, так как я уже давно замечал, что вы чем-то опечалены и очень несчастны.

— Вы что, врач?

— В некотором роде.

— Похоже, вы очень много обо мне знаете.

— Да, это действительно так, — ответил он. — Я духовный пастырь церкви Святого Беды в Беверли-Хиллз. Ваш друг, писатель и бывший врач, приходил ко мне. Он очень волнуется за вас. Он очень обеспокоен тем, что у вас изменился, и не в лучшую сторону, характер и вы стали вести себя по-другому. Мы с ним долго разговаривали. Конечно, я не имею права вмешиваться. Наша встреча произошла совершенно случайно, но, осмелюсь сказать, была предопределена свыше. Я часто прихожу сюда подготовиться к проповеди и подышать морским воздухом. Но раз уж мы встретились, давайте посидим в вашей машине или в моей и немного поболтаем.

Моим первым желанием было послать его к черту, но я все же сел в его старенький «форд». Мой собеседник подавлял меня силой своей личности, и в результате я сдался, выложив ему свою историю от начала до конца.

— Что со мной такое? Я одержим дьяволом или просто схожу с ума?

— Все. Больше ничего не говорите. Садитесь в машину и следуйте за мной.

Я молча повиновался. Куда он направлялся? Во двор пресвитерии Святого Беды. Там мы оба вышли. Он взял меня за руку и волоком подтащил к лестнице, ведущей в церковь. И, не дав опомниться, поднял меня и чуть ли не на руках внес в церковь, прямо к алтарю, где неожиданно отпустил.

Я упал лицом вниз и остался лежать, извиваясь и дергаясь в бесконечных конвульсиях, а пот ручьями стекал по лицу. Наконец последний спазм — и я застыл.

— Не шевелись, Десмонд.

Священник обтер мне полотенцем губы, лоб и помог сесть.

Мы молча сидели рядом минут пять, не меньше, потом он сказал:

— Десмонд, ты все еще очень слаб. И тем не менее я приказываю тебе выйти из церкви и спуститься по лестнице. Затем ты должен снова подняться и вернуться ко мне.

Я сделал все, как он сказал, и без особых усилий поднялся по ступеням, подошел к алтарю и опустился возле него на колени.

Здесь рассказ Десмонда обрывался. Но ниже он сделал приписку:

Все. Пора заканчивать. Надо возвращаться на студию. Надеюсь, мое пространное послание не слишком тебя утомило. Мне действительно необходимо было поделиться с тобой, мой дорогой, дорогой друг. О том, что было дальше, напишу потом.

Дочитав до конца, я протянул письмо Нэн, которая была растрогана не меньше меня. Наконец она спросила:

— Боже правый, неужели он действительно был одержим?!

— Кто знает? У сатаны множество самых разных уловок. Хотя все можно объяснить с рациональных позиций. После неудачного брака в нем накопилось слишком много ненависти. Ненависти, отвратившей его от Церкви и Господа.

— Как ужасно!

— Да, но такое случается. Я рад, что догадался поговорить с отцом Дэвисом.

— Это было Божьим благословением.

— А теперь нам остается только ждать и надеяться.

Глава 9

И вот я снова встречал Десмонда, но уже не на Юстонском вокзале, а на вокзале Виктория, и снова я приехал слишком рано. Чтобы пропустить поток пассажиров и носильщиков, что спешили на поезд, согласованный с расписанием парохода компании «P&O», я решил пройти в зал ожидания и снова еще раз прочитать удивительное письмо, написанное в типичном для Десмонда сентиментальном и витиеватом стиле. Письмо, отправленное неделю назад, хотите верьте, хотите нет, было отправлено из семинарии Святого Симеона, Торрихос, Испания.

Мой драгоценный Алек!

На коленях молю тебя об отпущении моих грехов, умоляю простить меня за непростительную задержку с рассказом о том, что произошло с твоим старым другом: о его злоключениях и несчастьях и наконец о чудесном разрешении или, скорее, о посланной ему Небесами решительности, которая позволила ему наконец поднять склоненную голову, вдохнула в него жизненные силы, энергию и вдохновение. Я снова стал прежним Десмондом и теперь точно знаю, что меня ждет новый этап жизни и прекрасное будущее, направленное на служение страдающему человечеству и Господу.

Дорогой Алек, как мне отблагодарить тебя за твою мудрость? Как предусмотрительно с твоей стороны было предупредить отца Дэвиса, что мне может понадобиться его помощь? Он позволил мне снова стать самим собой, каким я был раньше, и, хотя мне более не суждено вернуть себе сан священника, я снова активный, раскаявшийся член Церкви.

Ты даже представить себе не можешь, с каким бесконечным терпением и добротой отец Дэвис направлял мою жизнь в нужное русло, туда, куда я безотчетно стремился еще в свою бытность в семинарии Святого Симеона, в те далекие горячие юношеские дни. И кто бы тогда мог поверить отцу Хакетту, любившему повторять: «Я еще сделаю из тебя миссионера, Фицджеральд»?

Ты понимаешь, что мне уже никогда больше не разрешат стать священником, а если и разрешат, то что может ждать меня в ирландском или английском приходе, где о моем прошлом будут сплетничать на каждом углу. Отец Дэвис сделал особое ударение на этой проблеме, и мне волей-неволей пришлось с ним согласиться. Итак, мы решили, что свои грехи я должен искупать только за рубежом. Именно тогда отец Дэвис произнес судьбоносные для меня слова: «Ты должен поехать к отцу Хакетту, чтобы узнать, что он может для тебя сделать».

И я, естественно, согласился, ибо был полностью согласен с отцом Дэвисом.

С огромным трудом мне удалось покинуть голливудскую киностудию, где у меня не было ни одной счастливой минуты. Они изо всех сил пытались заарканить меня новым контрактом, но мне удалось избежать ловушки с помощью отца Дэвиса под тем предлогом, что моему голосу нужен отдых. И вот я поехал, как кающийся грешник, в семинарию Святого Симеона. В качестве знака повиновения и примирения с собой я вез точную копию Золотого потира, который всего лишь один год находился на хранении в семинарии.

Дорогой Алек, я хочу избавить тебя от сантиментов драматического возвращения в свою альма-матер. Нет нужды говорить тебе, что я был тронут до глубины души тем, что келья, где я когда-то жил, была специально приготовлена к моему приезду.

Добрейшего отца Петитта, увы, уже больше нет с нами. Я оплакал своего учителя на его могиле. Мой давний враг, отвратительный Дафф, на поверку оказался гораздо лучше меня. Сейчас он в Конго, не в самом лучшем месте для свершения подвигов во имя Христа.

Отец Хакетт, несмотря на то что вынужден терпеть адские страдания от непрерывных приступов лихорадки, не сильно изменился. Он не только очень отважный, но и удивительно терпеливый человек. Принял он меня весьма сдержанно, но был несказанно рад получить в дар Золотой потир.

Мы обсудили с ним мою проблему, и решение далось ему нелегко.

— Теперь я точно знаю, Десмонд, что мне с тобой делать, — наконец сказал отец Хакетт. — Поскольку ты уже не священник, от тебя мало проку на ниве миссионерской деятельности. В любом случае со своими физическими данными для джунглей Центральной Африки ты не годишься. И все же, — продолжил он, пристально посмотрев на меня, — для тебя есть возможность, и весьма подходящая, найти приложение своим силам в Индии. Десмонд, ты ведь знаешь о моей работе, которую я вел в Мадрасе среди детей неприкасаемых, этих едва прикрытых лохмотьями созданий, что живут прямо на мостовой, можно сказать в сточных канавах этого города, всеми презираемые, отвергнутые и без крова над головой. Я организовал для них бесплатную амбулаторию и школу, а когда мне пришлось уехать, сей нелегкий труд взял на себя замечательный священник из Америки, отец Сибер. Он прекрасно справляется со своими обязанностями, и сейчас у него уже большая школа, где беспризорных детей одевают, обучают и постепенно превращают в счастливых и полезных членов общества. Некоторые даже становятся учителями, священниками и докторами. Но отец Сибер уже далеко не молод. Из его писем я узнал, что подобная нагрузка стала для него непосильной. И он будет рад помощнику, особенно такому, что любит ребятишек и умеет с ними обращаться. Для него будет большой удачей найти нужного человека, способного расширить и усовершенствовать школу, да к тому же помочь финансово, ибо, уверяю тебя, ему вечно не хватает денег. — Тут отец Хакетт замолчал и посмотрел на меня со значением. — Ну что, хочешь я телеграфирую ему насчет тебя?

Алек, мне не описать словами радость, вспыхнувшую в моей душе!

Это дар, ниспосланный мне Небесами! Ты ведь знаешь, что я всегда любил детей и, как говорили в Килбарраке, умел найти к ним подход. И вот теперь мне выпал шанс применить свои таланты, да еще в чужой стране, что придаст моей работе привкус новизны и приключений. Естественно, я стал умолять отца Хакетта поскорее отправить телеграмму в Мадрас. Что он и сделал.

Весь день, да и следующий тоже, я, мучаясь неизвестностью, нетерпеливо расхаживал по саду семинарии. Затем пришел ответ. Меня взяли на работу. И выезжать надо было немедленно. Я тут же пошел в церковь и прочел благодарственную молитву.

Затем начались приготовления к отъезду. Уверяю тебя, Алек, это оказалось довольно хлопотным делом, поскольку ничего нельзя было упустить из виду. Лайнер судоходной компании «P&O» отплывает из Саутгемптона в Бомбей уже через шесть дней, и я срочно, по телеграфу, забронировал каюту. В Мадриде мне придется прикупить кое-какую одежду, пригодную для тропиков, оттуда я отправляюсь прямо в Париж, потом — в Лондон, где очень надеюсь встретиться с тобой. Думаю, будет разумнее не предпринимать поездку в Ирландию, но когда я искуплю свою вину, то непременно однажды вернусь туда. Итак, вперед в Лондон, где я смогу хоть немного побыть с тобой! Какой радостной будет наша встреча после разлуки!

Я должен сообщить тебе, что мое пребывание в Голливуде — в этом чистилище — было не столь уж небесполезным, и заработанное там состояние, благодаря умелому управлению Фрэнка Халтона, было разумно инвестировано, что обеспечило мне годовой доход, позволяющий не только заниматься благотворительностью, но и с большим удовольствием выполнить определенные моральные обязательства.

Тебе может быть интересно узнать, что я определил своей дочери ренту, способную обеспечить ее будущее. Я также послал подарок мадам Донован, который, надеюсь, она по достоинству оценит. Это восхитительная старинная серебряная статуэтка Девы Марии, подлинный XV век; автор, конечно, не Бенвенуто Челлини, но скульптор, не уступающий ему в мастерстве. Статуэтку я нашел в Нью-Йорке, на Пятьдесят седьмой улице, перед отплытием в Геную. На той же улице я случайно обнаружил изумительную Мэри Кассат — естественно, мать и дитя, — перед которой не смог устоять. Я уже отправил тебе картину, дорогой Алек, и уверен, она тебе понравится. Не забыл я и о миссис Маллен с Джо, которые были так добры ко мне в Дублине. Доброта их была достойно вознаграждена. Вот с каноником Дейли дело обстояло труднее. Я мог бы послать ему «Маунтин Дью», но знаю, что уж чего-чего, а этого добра у него всегда хватает, и потому послал ему вместе с наилучшими пожеланиями великолепно расшитый алтарный покров.

О Господи, как больно вспоминать то блаженное и счастливое время в Килбарраке, которое я по недомыслию отверг! Но я смогу искупить свою вину в трущобах и вонючих переулках Мадраса. Я даже взял у отца Хакетта англо-хиндустанский разговорник.

Но все, Алек, заканчиваю. Я обязательно сообщу тебе телеграммой дату своего приезда, а также как и где мы можем встретиться. Быть может, ты дашь приют счастливому путнику и своему любящему другу.

Сложив это сентиментальное и выспренное послание, столь характерное для Десмонда, я положил его в карман, где уже лежала телеграмма следующего содержания:

ЗАДЕРЖИВАЮСЬ НА ДЕНЬ ИЗ-ЗА ПРИВИВОК ПРОТИВ ЖЕЛТОЙ ЛИХОРАДКИ В ПАРИЖЕ ВСТРЕЧАЙ НА ВОКЗАЛЕ ВИКТОРИЯ ДЛЯ ПОСЛЕДНЕГО ПРОЩАЙ ДЕСМОНД

Поезд уже подходил к платформе, и вот-вот должен был появиться Десмонд. Я встал и покинул зал ожидания.

На перроне мое внимание неожиданно привлекла странная личность в низко надвинутом на лоб черном сомбреро, нечто среднем между головным убором священника и бандита, но ближе к последнему, в широкополом коротком черном пальто, перепоясанном широким кожаным поясом, черных узких брюках до щиколотки и мягких кожаных башмаках. С видом первооткрывателя человек шагал за двумя носильщиками, согнувшимися под тяжестью огромного, обитого медью сундука. Ну конечно же, это был Десмонд. Он уже вошел в новую роль и явно хотел извлечь из нее максимум удовольствия.

Заметив меня, он протянул мне навстречу руки:

— Мой дорогой, дорогой Алек! Какое счастье вновь видеть тебя! Жаль только, что наша встреча будет такой короткой. Ох уж эти проклятые прививки! — Он посмотрел на огромные наручные часы со знаками зодиака, которые, похоже, могли служить также и компасом. — Пошли! У нас еще есть в запасе десять минут! — воскликнул он и, подтолкнув меня в сторону зала ожидания, добавил: — Я заплатил носильщикам, чтобы доставили багаж прямо в вагон.

— А ты ничуть не изменился, Алек. Ни капельки не постарел, — внимательно оглядев меня, произнес Десмонд. — Это, наверное, благодаря твоим ужасным холодным ваннам. А как ты меня находишь?

Передо мной был все тот же Десмонд, который послал торт отцу Бошану, однако я сказал:

— Ну… ты вроде изменил манеру одеваться.

— Алек, мне пришлось пройти через все круги ада, но теперь я уже совершенно другой человек, — довольно улыбнулся он.

— Ты, должно быть, добирался сюда в жуткой спешке. Позавтракать хоть успел?

— Да так, чота хазри[37] в дуврском поезде, — с нарочитой небрежностью бросил Десмонд. — Одним словом, я позавтракал. Кстати, ты получил Мэри Кассат?

— Да, Десмонд. Спасибо тебе большое. Прелестная картина.

— Я надеялся, что она понравится мисс Рэдли.

— Очень понравилась. И моей жене тоже. Это даже ее немного взбодрило. Последнее время ей что-то нездоровится.

— Сочувствую, Алек, — вздохнул Десмонд, после чего, слегка распахнув пальто, продемонстрировал мне внушительный нож в ножнах, прикрепленный к бедру.

— Десмонд, а ты, оказывается, вооружен! — удивился я.

— Дакойты[38], — лаконично ответил Десмонд. — В Мадрасе их полным-полно. Так что надо быть ко всему готовым. Жутко неудобно, натирает кожу, но я хочу привыкнуть его носить. — И после небольшой паузы Десмонд спросил: — У тебя есть для меня новости из Ирландии?

— Да, Десмонд. Последнее время мы довольно часто встречались с мадам Донован. Она продолжила наше швейцарское знакомство и, оказавшись в Лондоне, специально приехала повидаться с моей женой. Они друг другу очень понравились. Мадам Донован любезно пригласила меня в Блэкуотер порыбачить лосося. Могу доложить тебе, что она в порядке, а твоя дочь растет настоящей красавицей и умницей. И добрейший каноник держится молодцом.

— Пожалуйста, расскажи им, каким я тебе показался, — немного помолчав, произнес Десмонд с несколько драматическим надрывом в голосе. — Когда я в боевой раскраске решительно и бесстрашно иду в наступление.

Я с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться. Вот в этом был весь Десмонд, который, похоже, никогда не повзрослеет. Ему еще здорово повезло, что в Голливуде он встретил таких замечательных людей, как Фрэнк Халтон и, естественно, отец Дэвис. Иначе эти голливудские волки просто-напросто сожрали бы его. Не сомневаюсь, в Индии у него все будет хорошо, если, конечно, найдутся подходящие поклонники его талантов. Возможно, какой-нибудь юной магарани[39] понадобится учитель для расширения кругозора. Но я отбросил эту крамольную мысль и сказал:

— Ты непременно должен рано или поздно вернуться в Ирландию.

— Обязательно, Алек. Но только тогда, когда, подобно Клайву, покорю Индию.

Теперь уже я посмотрел на свои часы, никелированные и не хуже, чем у Десмонда.

— Десмонд, как думаешь, тебе не пора? Твой поезд…

— Ах да, — сказал он, вставая. — Проводи меня до турникета, мой дорогой Алек.

Я подчинился и последовал за Десмондом, который размашисто шагал впереди, словно Каварадосси, идущий навстречу своим палачам. А потом на изумленных глазах парочки контролеров он нежно обнял меня и, расцеловав в обе щеки, направился в сторону своего вагона.

Я чувствовал, что просто обязан ему подыграть и подождать, пока поезд не скроется из виду. Но долгое ожидание меня изрядно утомило, жена была нездорова, новый роман продвигался с большим трудом, а поскольку я вышел рано и без чота хазри, то решил, что будет лучше пойти домой.

Глава 10

Мы как раз заканчивали свой традиционный воскресный ланч: зеленый салат и твердый сыр «Грюйер» на хрустящих хлебцах, фрукты и кофе, — приготовленный на скорую руку после посещения церкви и сервированный на застекленной террасе, из окна которой открывался потрясающий вид на склоны Дент-дю-Миди вдалеке и Женевское озеро внизу. На прозрачно-голубом небе сияло солнце, холодный ветер гнул тонкие ветви деревьев. И я уже в который раз подумал о том, как нам повезло пять лет назад найти это чудесное место: удобный одноэтажный дом с садом, засаженным сортовыми кустами и деревьями. В свое время мадам Донован, узнав о продаже дома, соблазнила нас переехать в Швейцарию.

— Еще чашечку? — спросила Нэн. — Хозяин, вам просто необходимо выпить еще кофе, а то вы сейчас заснете.

— Успокойся, дитя. Ты же знаешь, что я обещал подрезать азалии. Если я этого не сделаю, то в будущем году они не зацветут.

— Я как раз собиралась вам сказать, что уже подрезала их. Но пионы требуют прополки.

— Ну вот, я уже настроился на азалии, а ты оставила меня без работы.

— Ой, смотрите, какая хорошенькая синичка сидит на кормушке!

— Твоя хорошенькая синичка склюет всю мою вишню. Вот дурашка! А твой жирный черный дрозд, мистер Пиквик, с которым ты так носишься, портит газон.

Неожиданно раздался звонок в дверь.

— Проклятье!

— Я открою, — сказала Нэн. — У Джины сегодня выходной.

— Даже и не вздумай! Это, наверное, опять кто-то хочет посмотреть на наш сад. Не отвечай, и они сами уйдут.

Но в дверь позвонили еще раз, уже более настойчиво.

— Ничего не поделаешь. Придется открыть, — вздохнула Нэн и поспешила в холл.

Я услышал, что она с кем-то беседует в дверях, но слов разобрать не смог. Вскоре Нэн вернулась, вид у нее был встревоженный.

— Хозяин, — неуверенно начала она, — там какой-то странный маленький человек, весь в черном и с косматой седой бородой. Хочет вас видеть. Похоже, священник. Какой-то отец Кивер.

— Кивер? — Я живо вскочил со стула и бросился к двери. — А может быть, Сибер?

Так оно и было! Я в любом случае узнал бы его. Причем не только по описанию отца Сибера в письмах Десмонда, но и по фотографиям, вложенным в его забавные письма с просьбой о денежной субсидии.

— Пожалуйста, входите, отец, — произнес я, протягивая ему руку. — Какая приятная неожиданность!

— Да-да, обязательно войду, — улыбнулся он. — Но чтобы вы не слишком сильно переживали, сразу скажу, что я ненадолго. Я был в Кельне, навещал брата, но специально сделал крюк, чтобы на обратном пути заехать к вам.

— Вы просто обязаны погостить у нас.

— Нет-нет, доктор, не могу. Мой самолет вылетает из Женевы в шесть тридцать. Но если вы угостите меня кофе, я не откажусь.

Нэн тут же налила ему чашку кофе, которую он принял с улыбкой.

— Мисс Рэдли, если не ошибаюсь? Наслышан, наслышан о вас от Десмонда. Похоже, вы его недолюбливаете. Это правда?

— Не его лично. А всякие там поклоны и расшаркивания, которые он так любит.

— Ну, от этого его отучить невозможно, — рассмеялся отец Сибер. — Последнее время вы что-нибудь о нем слышали?

— Нет, вот уже целую вечность от него ни слуху ни духу.

— Тогда сейчас услышите. Но сперва я хочу узнать, как вы поживаете. Вы оба здоровы?

— А разве наш цветущий вид вам ни о чем не говорит?

— Конечно говорит. А как ваша бедная жена?

— Физически она чувствует себя хорошо. Но… не более того. Она уже не узнаёт ни меня, ни детей. Хотя вполне счастлива. А так как ей запрещено жить дома, то она живет в прелестном загородном коттедже, где за ней ухаживают две сиделки и наблюдает опытный врач. Лучшее лечебное заведение для больных в таком состоянии.

— Боже мой! Боже мой! Какое несчастье! — вздохнул он и добавил: — И наверное, стоит такое удовольствие целое состояние?

Вопрос был чисто риторическим, но на самом деле именно поэтому я и перебрался в Швейцарию. В комнате повисла неловкая тишина.

— А вы, мои дорогие, теперь живете здесь совсем одни… — Наш собеседник остановил на нас взгляд умных, добрых глаз. — Скажите, вы ходили в церковь сегодня утром?

— Конечно, отец. В Веве. Наши церкви находятся буквально в сотне метров друг от друга. Я хожу к Святой Терезе, а Нэн — в англиканскую церковь Всех Святых.

— Хорошо, — кивнул он. — Значит, вы не утратили веру. И крепость не пала.

— Да, отец, крепостные стены много раз атаковали, но решетку на воротах пробить так и не смогли. Днем мы наслаждаемся обществом друг друга, а на ночь расходимся по своим комнатам. Я, конечно, несу всякий вздор и напеваю Нэн эту ужасную строку из «Прощай» Тости[40]: «Прощай, последнее мгновенье, час расставанья настает».

— Да, нелегко вам приходится, — улыбнулся отец Сибер. — Но вы от этого станете только лучше. А любовь — сильнее. К тому же вам есть за что благодарить Небеса. У вас чудесный сад и прекрасный дом. Здесь так хорошо и спокойно. Domus parva, magna quies[41]. — Отец Сибер одобрительно обвел глазами комнату и воскликнул: — Но где же картины?! Десмонд так много рассказывал о вашей замечательной коллекции импрессионистов. Я что-то не вижу ее.

— Картины забрала швейцарская полиция.

— Боже правый! Неужели за долги?

— Ну что вы! Просто в последнее время участились кражи ценных картин, а так как мы часто уезжаем, чтобы навестить мою жену, то меня вынудили, можно сказать, обязали поместить картины в надежное место. Сейчас они в хранилище банка «Кредит Свисс», куда мы можем приходить полюбоваться ими, когда захотим.

— Да, — кивнул отец Сибер и, подумав, добавил: — Конечно, осторожность никогда не помешает. И куда только катится мир?! Нет, не буду рассказывать об этом Десмонду. Он так гордится картинами, которые вам подарил.

— Да уж, пожалуйста, не говорите. И уж конечно, не рассказывайте ему, что Мэри Кассат, которую он мне прислал, не подлинная.

— Что?! Неужто подделка?

— Да, и очень качественная. Картина нигде не упоминается, и у нее нет даже провенанса.

— Нет, ни за что не скажу. А то он в качестве компенсации пришлет вам что-нибудь безумно дорогое.

Мы с Нэн с изумлением уставились на отца Сибера.

— Вы что, шутите, отец?! — воскликнул я.

В ответ он покачал головой и, улыбнувшись, произнес:

— Понимаю, вам не терпится узнать, как там Десмонд. Хорошо, сейчас я все расскажу. Итак, выслушайте мое повествование о том, что можно считать грандиозным финалом его полной перипетий, непростой карьеры. — И после многозначительной паузы отец Сибер продолжил: — Когда Десмонд только приехал ко мне, он был энергичным, пылким и горел желанием проявить себя, — словом, жаждал как можно скорее искупить грехи. Его тактично уговорили разоружиться, объяснив, что нож ему здесь не понадобится, разве только на кухне ветчину нарезать. Затем мы представили Десмонда детям из его класса. Ему очень понравились мальчики, и он им тоже явно понравился. Правда, его несколько обескуражило, что дети, вопреки его ожиданиям, совсем не готовы изучать латынь и греческий, поскольку сперва их надо было научить хотя бы читать и писать. Еще одним потрясением для Десмонда оказался наш режим питания. Пища была сытной, но простой: ragi и varagu[42], естественно, не рассчитанные на изысканный вкус. — Здесь отец Сибер позволил себе слегка хихикнуть. — Надо было видеть лицо Десмонда, когда ему подали такую еду. И все же он с трудом, но проглотил то, что лежало на тарелке. Решительности ему было не занимать, тем более что уже в первую свободную субботу он, по словам очевидцев, стараясь не привлекать к себе внимания, направлялся в сторону коммерческого отеля.

Вы, наверное, прекрасно понимаете, что Десмонд не собирался останавливаться на том, как пишется слово «кот» и сколько будет дважды два. И что же он сделал? Конечно же, начал учить мальчиков петь. Что им чрезвычайно понравилось. И очень скоро они уже вовсю распевали гимны и детские песенки. И что, думаете, Десмонд на этом остановился? Ничуть не бывало. Он отобрал восемь мальчиков с самыми красивыми голосами и после уроков занимался с ними в церкви или в пустом классе. Таким образом он начал создавать хор. Ну и как, по-вашему, преуспел он в этом деле? Сейчас скажу. В конце каждой четверти мы собираемся в актовом зале. Так вот, во время такого собрания он устроил показательное выступление своего хора. И смею заверить, успех был огромный. Господи помилуй, они спели две его любимые песни «Часто безмолвной ночью» и «Та, что прошла мимо меня», заработав бурные аплодисменты. Даже я был тронут, тронут до глубины души этими прекрасными, чистыми, юными голосами, так слаженно взмывающими ввысь.

Тут отец Сибер замолчал. Мы слушали его, затаив дыхание, поскольку понимали, что это еще не все.

— Продолжайте, продолжайте, пожалуйста! — воскликнула Нэн. — Может, еще кофе? Пока не остыл.

Отец Сибер с удовольствием взял чашку горячего кофе и продолжил рассказ:

— Да, как вы, наверное, догадываетесь, остановить Десмонда теперь уже было невозможно. Мадрас — большой город, но новости там распространяются быстро. Слава о хоре Десмонда разошлась, как круги по воде, и очень скоро хор пригласили выступить на благотворительном концерте в правительственном колледже искусств. Получив мое согласие, Десмонд принял приглашение. Конечно же, дети не могли идти в своей убогой заплатанной одежде. И тогда Десмонд сам взялся за дело и заказал для них… никогда не угадаете что… восемь маленьких алых сутан и восемь красных шапочек. Теперь его хор стал называться «Маленькие кардиналы».

Я сразу понял, что в названии этом, несомненно, нашли свое проявление подавленные желания Десмонда. Мы уже не могли дождаться, когда отец Сибер допьет кофе.

— Ну а теперь я хочу испытать ваше терпение рассказом об успехах «Маленьких кардиналов», — продолжил отец Сибер. — Мы с Десмондом решили, что будем принимать лишь отдельные приглашения от самых избранных. В Мадрасе, третьем по величине городе Индии, наряду с ужасающей бедностью, можно встретить и неслыханное богатство, особенно в больших домах и поместьях, расположенных в аристократическом районе Адьяр. Многие из этих богачей — христиане, и нередко «Маленьких кардиналов» приглашали развлечь гостей на приемах, устраиваемых в саду, или на других светских мероприятиях. И их учитель Десмонд, наш кардинал manqué[43], естественно, сопровождал своих питомцев, чтобы проследить не только за тем, как они поют, но и за тем, чтобы их не заласкали и не закормили сладостями. Десмонда, конечно, непременно приглашали к столу, и все как один находили его очаровательным и гораздо более интересным, чем его маленькие мальчики. — Здесь отец Сибер сделал паузу и улыбнулся, погрузившись в воспоминания.

— Ради Бога, отец, не дразните нас! — взмолился я. — Вы это нарочно делаете.

И тогда, все с той же загадочной улыбкой на губах, он продолжил:

— Самый горячий и постоянный интерес к «Маленьким кардиналам» проявляла хозяйка одного из адьярских домов, дама евроазиатского происхождения, мадам Луиза Пернамбур, христианка, но настоящая рани, вдова члена Высшего суда Мадраса, которая унаследовала от отца, владельца процветающих бумагопрядильных фабрик и сотни ткацких станков в Калькутте, колоссальное состояние. Луиза Пернамбур, тридцатипятилетняя хозяйка не только роскошного поместья в Адьяре, но и дома в Пуне, куда она обычно удалялась на период жаркого мадрасского лета, отличалась восхитительной медлительностью движений, приятной округлостью форм и, с ее кремовой кожей и томными черными глазами, подобно всем женщинам евроазиатского происхождения, была чрезвычайна привлекательна. Но, как очень скоро обнаружили ее поклонники, этот сонный взгляд мгновенно становился весьма твердым. Мадам Пернамбур знала себе цену и задешево не продавалась. А потому было весьма похвально, хотя и несколько странно, что столь жесткая, богатая и красивая женщина проявляла нежную заботу о восьми маленьких хористах. Более того, даже когда «Маленькие кардиналы» не выступали, их учитель обязательно получал приглашение на обед или на ужин, во время которого изысканный стол был сервирован на террасе в саду под огромной яркой луной. — Неожиданно отец Сибер замолчал и взглянул на часы. — Боже милостивый, уже почти половина четвертого! За мной должна приехать машина, и я, похоже, уже слышу шум мотора на подъездной дорожке. Ладно, не буду вас больше дразнить. В любом случае вы уже и так все поняли. Словом, хотя она еще в этом и не призналась, Луиза по уши влюбилась в Десмонда. Итак, в один прекрасный субботний день, приехав в Адьяр на встречу с одним из наших попечителей, я решил воспользоваться случаем и заглянуть к мадам Пернамбур. Я знал, что она пригласила Десмонда на чай, а поскольку сам страшно взмок и ужасно хотел пить, то решил, что и мне перепадет чашечка освежающего чая с булочкой. Была уже половина четвертого, погода стояла прекрасная, и ничто не напоминало о дождях и наводнениях, терзавших штат Бихар на севере. Итак, поскольку я персона грата в этом доме и мне все здесь хорошо знакомо, я вошел через дверь на террасу и по коридору направился в гостиную. Здесь я, никем не замеченный, остановился в дверях. На большом низком диване, под опахалом, которым ритмично взмахивал мальчик-слуга, сидели Десмонд и хозяйка дома в прелестном голубом неглиже из тончайшей вуали. Тут надо отдать должное Десмонду. Он сидел на приличном расстоянии от мадам, которая, вероятно повинуясь загадочным законам гравитации, придвигалась к нему все ближе и с обожанием заглядывала ему в глаза. Неожиданно она что-то прошептала ему на ухо. В ответ Десмонд вежливо улыбнулся, не в силах скрыть выражения усталости, можно даже сказать, скуки на лице, и тогда она вдруг протянула руку и нажала на кнопку. Я сразу понял, что сейчас будет, ибо недавно из Нью-Йорка доставили огромный электроорган с записями песен в исполнении Десмонда и установили в дальнем конце гостиной. И вот послышалось какое-то гудение, а потом: «Ты — моего сердца отрада, / Я не могу без тебя…»

И когда несравненный юный голос заполнил комнату, мадам придвинулась к Десмонду еще ближе. Может, я раньше и не видел в женских глазах готовности связать себя узами брака, но сейчас я увидел именно это и ошибиться не мог, так как слишком хорошо знал Луизу, которая всегда хотела или все, или ничего. Итак, я повернулся и на цыпочках пробрался туда, откуда пришел, затем, сделав круг, подошел к главному входу, где попросил дворецкого передать мадам, что я приходил.

Отец Сибер замолчал, а мы с Нэн посмотрели на него в немом удивлении.

— Ну… — с трудом выдавил я. — Желаю Десмонду мягкой посадки. Надеюсь, он будет счастлив.

— Погодите! — воскликнул отец Сибер. — Не будем обгонять события. Итак, в тот вечер Десмонд вернулся раньше обычного и сразу же прошел в классную комнату, где его ждали маленькие ученики. Когда он вошел, они встретили его песней собственного сочинения — строфами, полными любви и признательности, которые в милом детском исполнении звучали по-настоящему трогательно. Я заметил, что Десмонд, выходя из классной комнаты, вытирал глаза. Потом он прошел в часовню. Я знал, что он непременно ко мне зайдет, и действительно через полчаса он постучался в мою дверь.

«Входи, Десмонд».

Он вошел и тут же упал передо мной на колени:

«Отец, я должен вам что-то сказать».

«Вставай сейчас же, дуралей, и садись в кресло, — произнес я и, когда он встал с колен, продолжил: — Тебе нет нужды ничего мне говорить. Я уже в курсе, и тебе некого винить, кроме самого себя. А все твоя манера целовать ручки и бросать томные взгляды. В результате бедная женщина решила, что ты безнадежно влюблен в нее, но слишком застенчив, чтобы признаться. А потому сделала это за тебя. Ну что, разве я не прав?

«Да, святой отец, — ответил он убитым голосом. — Она хочет увезти меня в Пуну, где мы сможем без лишнего шума вступить в брак».

«А ты сам-то этого хочешь?»

«Нет, я не хочу кончить свою и без того несчастную жизнь в ее будуаре, — печально покачал головой наш дурачок и промямлил: — К тому же мне не нравится, как от нее пахнет».

Нам с Нэн жутко хотелось смеяться, но под строгим взглядом отца Сибера мы сдержались.

— Десмонд был просто на себя не похож, — продолжил он. — А мне ничего другого не оставалось, как твердо заявить ему, что если он не хочет лишних неприятностей, то ему надо убираться отсюда и поскорее. В Бихаре, где во время наводнения река вышла из берегов и смыла целую деревню, остро требуются помощники. Я велел ему отправляться туда и прихватить с собой матрас, поскольку путь до Калькутты предстоит неблизкий.

«Святой отец, но я не хочу покидать вас и своих мальчиков!»

«В таком случае мадам никогда в жизни не оставит тебя в покое!»

И тогда он нехотя встал, молча прошел к себе в комнату, собрал дорожную сумку и послушно свернул матрас. В тот же вечер, в половине одиннадцатого, на мадрасском вокзале я посадил его на почтовый поезд, идущий на север.

На этом отец Сибер закончил свой длинный, но крайне интересный рассказ, и в комнате воцарилась тишина.

— Так он все-таки добрался до Бихара или нет? — спросила Нэн.

— Добрался. И если судить по поступающим оттуда по телеграфу донесениям, держался он удивительно мужественно и достойно.

— А что мадам Пернамбур? — поинтересовался я.

— Я счел, что в моем положении будет благоразумнее совершить поездку к брату, которую я так долго откладывал, — мягко улыбнулся отец Сибер. — Когда я вернусь, она уже будет в своем прекрасном доме в Пуне, куда я и отправлю длинное, умащенное лестью послание с объяснениями.

Подъехавшая к дому машина нетерпеливо загудела, и отец Сибер встал с места.

— Жаль, что не удалось погостить подольше. Но сейчас мне пора прощаться. Я очень рад, что нашел вас обоих в добром здравии и в хорошем расположении духа. Именно так и передам Десмонду.

Мы проводили его до дверей. Он остановился и, взяв Нэн за руку, что-то с улыбкой прошептал ей на ухо. Затем попрощался с нами, забрался в такси и уехал.

— Какой чудесный человечек! — воскликнула Нэн. — Он такой славный!

— Что правда, то правда, — согласился я. — Надо будет послать ему чек на приличную сумму. Но, боже правый, ох уж этот Десмонд! Ну и дела! Кстати, что там тебе шепнул на ушко отец Сибер?

— «Оставайся хорошей, доброй девушкой, и вы оба будете жить долго и счастливо», — потупившись, тихо сказала Нэн.

Грейси Линдсей

Глава 1

Весть о возвращении Грейси Линдсей дошла до Дэниела Ниммо 5 мая 1911 года. Весь тот теплый день, обещавший прекрасное лето, он слонялся по своей небольшой фотостудии, то заходил в темную комнату, то выходил из нее, готовясь к встрече с миссис Уолди и ее дочерью Изабель.

В три часа они еще не прибыли. Дэниел спрятал в футляр серебряные часы в желтой роговой оправе и кротко посмотрел сквозь облупившуюся побелку окна на пустую улицу.

В старой визитке, слишком тесной и короткой, с целлулоидной манишкой и потрепанным черным галстуком, в лоснящихся потертых черных брюках, Дэниел являл собой жалкую фигуру. У него и манжеты были целлулоидные, чтобы экономить на стирке, а ботинки явно не мешало бы починить.

По его лицу, словно тени, пробегали задумчивость, отрешенность, застенчивость, — а губы, поразительно розовые, сложились в трубочку, как будто их хозяин свистеть собрался. Нет, Дэниел ни за что бы не засвистел: он слишком боялся привлечь к себе внимание. Маленький человечек, он тихо и скромно прожил свои 54 года, ни разу ни в ком не оставив впечатления о значительности своей личности.

Дробный перестук молотков на расположенной по соседству верфи нагонял сон. Там строили новый пароход для компании «Хедив лайн». Прекрасный заказ, доставленный новым агентом, мистером Хармоном, должен был оживить торговлю в маленьком городке, каким являлся Ливенфорд. Повернув голову, Дэниел мог видеть большие ворота верфи, темно-зеленые на фоне тускло-серой стены, как раз напротив владений аптекаря Хэя.

И в этот момент из-за угла вывернул автомобиль и, подпрыгивая на булыжниках, помчался к его дому. Еще минута — и две дамы, с трудом высвобождая поля широких шляп и пышные у плеч рукава из тесноты такси, вышли на тротуар. Прозвенел звонок, и Дэниел, откашлявшись в надежде, что заикание, которое было его обычным недугом, не настигнет его, повернулся навстречу гостьям.

Миссис Уолди, жена подрядчика, вошла первой. Ее полная, ладная фигура слегка клонилась вперед, высокий сетчатый воротник платья поддерживали вставки из китового уса, в руке она держала длинный свернутый зонт. Следом вошла Изабель.

Дэниел, который вечно чувствовал себя не в своей тарелке, поспешил вперед, предлагая дамам стулья и делясь замечаниями о погоде, а потом нашел спасение, занявшись массивной фотокамерой, в то время как миссис Уолди, радуясь возможности сесть в своих узких ботинках на пуговицах, дружелюбно наблюдала за ним.

Бросив взгляд на выцветшие занавески из шенилла, отделявшие нишу, куда направилась, чтобы снять шляпу, Изабель, миссис Уолди снисходительно сказала:

— Нам нужно хорошее сходство, мистер Ниммо. Вам известны обстоятельства?

Ее красное лицо светилось материнской нежностью.

— Известны, конечно, — отозвался Дэниел. — И это весьма счастливые обстоятельства.

Элизабет Уолди улыбнулась. Она была добродушной женщиной, несмотря на довольно неуклюжие попытки выглядеть модно одетой, чего требовало положение ее супруга.

— Мы рады этой помолвке, — продолжила она. — Мистер Мюррей такой многообещающий молодой человек.

— Да, — согласился Дэниел. — Я знал Дэви еще мальчиком. Прекрасный, надежный человек. К тому же хороший юрист.

Тут появилась Изабель, волнение покрыло ее щеки легким румянцем. Это была девушка со свежим цветом лица, каштановыми волосами и голубыми глазами, с полноватой, даже несколько грузной фигурой.

Она была по-своему хорошенькой, но обычно на ее лице сохранялось вялое и недовольное выражение, а уголки губ были капризно опущены. Впрочем, в данный момент, в ходе ответственнейшего визита к фотографу, выглядела она вполне приятно, явно воодушевленная тем, что вскоре ее портрет, оправленный в серебряную рамку, будет стоять среди деловых бумаг на рабочем столе Дэвида Мюррея в конторе на Хай-стрит.

— Мама говорила, что фоном мне следует избрать балкон.

— Это весьма модно, — кивнул Дэниел. — И возможно, с книгой.

— Да, — согласилась миссис Уолди. — Как бы за чтением.

И вновь Дэниел склонил голову и, спустив со стены пыльный рулон фона с мраморной балюстрадой, поместил объект съемки с открытой книгой в руках рядом с бамбуком на подставке для цветов. Взгляд его глаз, спрятанных за очками в стальной оправе, был серьезен, небольшая темная бородка задиралась под нелепым и в то же время трогательным углом, пока он добивался художественного совершенства.

— Мисс Изабель, возможно, вам лучше еще немного опустить левую кисть, — наконец посоветовал он, наблюдая за результатом со склоненной набок головой, потом исчез под черной тканью камеры и экспонировал серию фотопластин в переплете из красного дерева.