Мысль, что он заложил мину под Пейджа и скоро взорвет ее, придавала особую пикантность этому отличному обеду. Дело в том, что под элегантной внешностью Ная – одна остроумная женщина, которую он так и не сумел обольстить, назвала его джентльменом наизнанку – таилась недоброжелательность к людям и неутомимая мстительность, качества не столько врожденные, сколько вызванные к жизни условиями, в которых он рос и воспитывался. Дело в том, что Леонард явился на свет без приглашения: это был случайный плод одной из тех связей, якобы основанных на великой духовной общности, какие время от времени возникают в литературном мире. Его, отца Огаста Ньюолла, крупного, тучного мужчину с желтыми зубами, большого щеголя, обожавшего широкополые черные фетровые шляпы, в начале двадцатых годов превозносили до небес за сборничек ультрасовременных стихов «Черный жеребец», который, выражаясь терминами конюшни, мог бы произойти от случки Бодлера[6] с Гертрудой Стайн[7]. Его мать, Шарлотта Най, высокоинтеллектуальная молодая особа с довольно свободными взглядами на жизнь, незадолго перед тем окончившая Гёртон-колледж, твердо верившая в собственный талант и высокомерно презиравшая буржуазные условности, ощутила настоятельную потребность послать новоиспеченной знаменитости тщательно составленное восторженное письмо, которое достигло цели и свело их вместе.

Это была встреча двух родственных душ. Сначала она сидела у ног великого мастера, а потом согревала их в постели. Они завели общее хозяйство. Но у Шарлотты был ужасный характер; к тому же она была недостаточно красива, чтобы накрепко привязать к себе влюбчивого и избалованного вниманием Огаста, который в пору своего кратковременного расцвета частенько без зазрения совести овладевал своими поклонницами тут же, на ближайшей кушетке. Полтора года длилась эта связь, но злой рок привел к зачатию Леонарда – это нарушило согласие родственных душ, и они, взлетев сначала в заоблачные выси эстетического упоения, опустились вскоре в низины взаимных бурных упреков и обвинений; а после рождения Леонарда два разочаровавшихся эгоиста и вовсе возненавидели друг друга.

Сначала Леонард жил с матерью, которая, решив в отместку Огасту посвятить свой талант сцене, получала время от времени небольшие роли в провинциальных труппах. Она нехотя таскала сына, эту обузу, с собой по стране, пока наконец, решив, что мальчик достаточно вырос, не отослала к отцу, который, исчерпав свой поэтический талант, стал к тому времени критиком и с присущей людям этой профессии свирепостью писал рецензии на работы своих современников. С тех пор родители то и дело перебрасывали мальчика друг к другу, и каждый встречал его со скрытой досадой и отсылал обратно с явным облегчением. Наконец отец, решив перебраться за границу, поселил его у тетки, которая имела табачную лавчонку на Фулхэм-роуд и с которой Огаст до того не поддерживал никаких отношений.

Эта добрая женщина не так уж дурно обращалась с ребенком: она даже продолжала кормить его, хотя Огаст все реже присылал более чем скромную сумму на его содержание. Однако сознание, что он никому не нужен, оказало уже свое действие на характер мальчика, который и без того был раздражительным, озлобленным ребенком. Он видел, что никому ничем не обязан, и по мере того как рос, в нем зрело убеждение, легко объяснимое, хотя и весьма циничное: никому нельзя доверять, никогда не следует считаться с другими людьми и, значит, жить надо только для себя. Когда ему исполнился двадцать один год, он, сам не зная почему, вступил на поприще журналистики, а тогда именно эти качества, дополненные природным умом и умением придавать ядовитую окраску своим мыслям, и помогли ему сделать неплохую карьеру.

Пообедав, Леонард почувствовал прилив вдохновения. Теперь он может спокойно встретить то, что его ждет. Поскольку еще не было двух часов, а Смит вернется не раньше трех, он неторопливо направился в бильярдную и продемонстрировал там несколько трудных бортовых карамболей. Маркер Джо предложил ему сыграть партию, но Наю не хотелось втягиваться в игру, и он пообещал Джо прийти вечером. В половине третьего он зашел в телефонную будку и, тщательно прикрыв дверь, вызвал Хедлстон 7034.

– Алло, алло. – Ему пришлось подождать несколько минут, прежде чем его соединили, затем он заговорил своим самым мягким и вкрадчивым голосом: – Алло, это вы, миссис Харботл? Как поживаете? Прекрасно. Очень рад слышать. Ревматизм?.. Да, конечно… очень неприятная штука. Послушайте, дорогая миссис Харботл, я хочу предупредить вас, что непременно приеду к вам сегодня вечером с двумя джентльменами… да, оба очень милые люди… чтобы закончить наше дельце. Вы меня слышите? Что?.. Боже мой, нисколько это не подло! Наоборот, вы в полном праве так поступить… Но, миссис Харботл, мы ведь обо всем этом уже говорили, перед тем как вы подписали ту бумажку. Вы помните, не так ли? Теперь вы уже не можете отступить, это не шутки. Нам придется тогда разговаривать с вами через юристов. А главное, вам представляется такая возможность! Что?.. Да, конечно, старые друзья – самые верные, но не тогда, когда они вас подводят или обманывают. Ведь они уже столько лет вас дурачат, а теперь вы и вовсе не получите от них ни пенни. Так что договорились… мы приедем. Прекрасно. Нет, пожалуйста, не беспокойтесь насчет чая. Я приеду выпить с вами чая как-нибудь потом, на неделе, и с удовольствием отведаю вашего чудесного пирога, он у вас получается такой вкусный. Отлично… великолепно… до вечера, миссис Харботл.

Выйдя из тесной, душной будки, где ему стоило буквально физических усилий договориться с этой не только несговорчивой и прижимистой, но и глухой как столб пучеглазой рыбой, как он прозвал старуху, Най почувствовал, что ему необходимо выпить еще бренди, чтобы привести себя в норму. Он выпил бренди и отправился в редакцию.

Пришел он как раз вовремя. И не успел сесть за стол, как прибыли Смит и Грили. Коммерческому директору перевалило за пятьдесят, он был необычайно высокий и необычайно тощий, с длинным, узким, холодным лицом. При виде его у Ная всегда появлялось ощущение, будто Грили только что извлекли из могилы. Впрочем, хотя он и походил на мертвеца, но на чинного и благопристойного, словно его обряжал для погребения почтенный представитель похоронного бюро. Все увлечения Грили и те были связаны с загробной жизнью: во время отпуска он ездил по развалинам, обследовал катакомбы, а прошлым летом даже производил раскопки в пещерах Южной Италии. Несмотря на теплую погоду, на нем было пальто, которое он, изгибаясь всем телом, осторожно снял, предварительно положив в наружные карманы по перчатке, подбитой байкой. Он был, по обыкновению, в темном костюме и жестком крахмальном гладстоновском воротничке, над которым заметно выдавался, точно вставленный в горло, острый кадык, при каждом глотке двигавшийся вверх и вниз. Но, несмотря на нелепую внешность и несколько эксцентричные манеры, Грили обладал острым умом юриста и был довольно известным адвокатом еще до того, как Сомервиллу удалось переманить его к себе.

– А у вас, видимо, не нашлось времени поехать с мистером Смитом на вокзал? – укоризненно глядя на Ная, заметил Грили.

– Надо же было кому-то остаться на защите форта, – пояснил Най.

Совещание началось с просмотра бухгалтерских книг и отчетов о прибылях от продажи газеты за прошлый месяц. Най сидел и наблюдал за двумя экспертами, изучавшими цифры. По мере того как острые, точно у скелета, пальцы Грили перелистывали документы, лицо его вытягивалось, постепенно приобретая то самое выражение, какое бывает у адвоката, готовящегося выступить в роли обвинителя. Наконец он снял очки в роговой оправе и откинулся на спинку кресла:

– Цифры более чем обескураживающие. Даже хуже, чем я ожидал.

– Мы значительно сократили производственный персонал, – промямлил Смит, – и снизили накладные расходы. Вот если бы они наконец приступили к этому проекту по застройке Атли-Мур! Вы же знаете, мы так рассчитывали, что это увеличит приток читателей. Но работы все откладываются и откладываются… Ей-богу, я в этом нисколько не повинен!

– К черту Атли! Вы теряете даже тех читателей, которых уже приобрели. Следовательно, они переходят к Пейджу.

Смит заранее подготовился к этому упреку и теперь начал многословно объяснять, чего они уже сумели добиться, подчеркивая, с какими трудностями им пришлось сталкиваться, и обещая в самом ближайшем будущем выправить положение. Грили дал ему высказаться до конца отчасти потому, что был расположен к Смиту, а отчасти потому, что хотел его выслушать и взвесить все обстоятельства. Затем, двигая челюстями, словно тщательно прожевывая каждое слово, сказал:

– Из той суммы, которая была выделена на эту злосчастную затею, осталось меньше десяти тысяч фунтов. Если считать, что доходы и расходы будут держаться на нынешнем уровне, я полагаю, что эта сумма уйдет у вас меньше чем за полтора месяца. И что, позвольте вас спросить, будете вы тогда делать?

– Мы, естественно, надеемся… мы ведь почти у цели… словом… мы рассчитываем, что нам дадут новые фонды.

Грили энергично покачал головой:

– Мне очень жаль вас, Смит, я знаю, вы хороший и добросовестный работник, но я не осмелюсь посоветовать мистеру Сомервиллу выделить вам дополнительные средства. С моей точки зрения, расходы по этой затее придется списать в убыток, если, вопреки ожиданиям, не подвернется нечто такое, что в корне изменит дело. – Подняв глаза, он заметил, что Най в упор смотрит на него, и недовольным тоном, каким обычно с ним разговаривал, добавил: – Возможно, мистер Най что-нибудь предложит.

– Вообще-то говоря, – сказал Най, – я действительно могу кое-что предложить.

Он не торопясь закурил сигарету. Он не позволит запугать себя этому Грили, который хотя и часто посещал обеды в Высшей юридической корпорации и заседал в коллегии королевских адвокатов, но, по его, Ная, мнению, был скупердяй и сухарь, пытавшийся урезать ему содержание, когда он был в Америке; больше того – однажды Най даже видел, как Грили менял шестипенсовую монету у киоска на Паддингтонском вокзале, чтобы дать носильщику три пенни на чай. Однако сейчас у Ная не было ни малейшего желания озлоблять его. И потому, призвав на помощь весь свой такт и благоразумие, он начал:

– Мне кажется, вы оба смотрите на дело несколько односторонне. Вы до того увлеклись своими цифрами, издержками и процентами, что ничего, кроме них, не видите. Начать выпускать «Хронику» было не так-то легко: этот парень Пейдж оказался куда сильнее, чем мы предполагали, и, несмотря на уйму первоклассной рекламы, над которой, кстати говоря, я немало потрудился, мы потеряли изрядную сумму и не сумели расчистить себе поле деятельности. На это вы сейчас и обращаете прежде всего внимание. Так вот, мистер Грили, пока вы в главной редакции ломали руки, наблюдая за нами, я изучал другую сторону дела. Прежде всего я начал выяснять то, что мне было не совсем понятно. Должен сказать вам, что Пейдж терял капитал так же неотвратимо, как и мы. За последние два месяца он прилагал отчаянные усилия, чтобы добыть побольше денег. Пять недель назад он был в банке и просил о займе. Ему отказали. Он пошел к председателю правления и все равно получил отказ. Что происходит дальше? Он стал выжимать деньги, откуда только мог. Счета сыпались на него со всех сторон, и вот он заложил дом, сдал свою страховку, продал коллекцию фарфора, занял несколько сот фунтов у своего помощника и по договоренности с некоторыми старыми служащими даже уменьшил им жалованье на двадцать процентов. Однако это еще вовсе не означает, что он находится на последнем издыхании и не может доставить нам никаких неприятностей. В то же время это свидетельствует о том, что он в очень тяжелом положении и что достаточно одного последнего удара, чтобы прикончить его.

Грили вначале слушал довольно спокойно, но сейчас он нетерпеливо заерзал от любопытства.

– Если в том, что вы говорите, и есть доля истины, то ведь такое положение может тянуться до бесконечности. Да и откуда, если пользоваться вашей терминологией, может последовать этот удар, который прикончит его?

Най наклонился к нему и заговорил медленно и обстоятельно. Хотя он и очень не любил коммерческого директора, но теперь важно было убедить его и заручиться его поддержкой.

– Здание редакции «Северного света» принадлежит Пейджу. Но ему не принадлежит типография. Она была собственностью некоего мистера Харботла, близкого друга отца Пейджа, и сейчас принадлежит вдове этого Харботла. Многие годы «Свет» арендовал это помещение по более или менее сходной цене на основе ежегодно возобновляемого давнего дружеского соглашения – у меня здесь лежит фотокопия арендного договора.

Грили слушал с напряженным вниманием, но настороженно: Най вступил на знакомую ему территорию. Что же до Смита, тот даже рот приоткрыл, словно загипнотизированный.

– Я разузнал об этом больше месяца назад, и, должен вам сказать, это было не просто. Что же я предпринял? Ничего. Мне не хотелось сразу приниматься за миссис Харботл. Но примерно в начале июня через посредство Балмера – того типа, который перешел к нам от Пейджа, – я сумел познакомиться со старухой. Подладиться к ней было нелегко, я пил с ней чай и как бы случайно заводил разговор об аренде, доказывая, что она изрядно теряет на такой низкой арендной плате, и, немало потрудившись, подвел ее к мысли продать типографию… нам. Теперь можете себе представить, в каком положении окажется Пейдж, которому и без того очень туго приходится, если в один прекрасный день он вдруг обнаружит, что ему негде печатать свою газету!

– Какую чушь вы порете! – воскликнул Грили. – Покажите-ка мне копию арендного договора.

Най вынул документ и молча стал ждать, пока Грили просмотрит его. А тот вскоре снял очки и презрительно фыркнул:

– Этот документ составлен на год и по всем правилам. До возобновления договора еще целых четыре месяца. И даже если предположить, что правила аренды не применимы к зданиям, занятым под предприятия, владелец обязан предоставить арендатору отсрочку на три месяца после окончания срока действия договора и только тогда может порвать его. Таким образом, у Пейджа еще целых семь месяцев впереди. Ваша идея ничего не стоит.

– Подождите минутку, – сказал Най. – Тут есть одно маленькое обстоятельство, связанное с законом о фабричных предприятиях от тысяча девятьсот первого года.

На лице Грили, как и ожидал Най, появилось удивление, и, помолчав, коммерческий директор спросил:

– Так что же?

– Я уже говорил вам, что типография находится в старом здании. Действительно старом. Я внимательнейшим образом обследовал его, можете принять мои слова на веру. Здание это по трем пунктам не соответствует положениям закона о фабричных помещениях. Во-первых, площадь окон не составляет десяти процентов по отношению к площади пола. Во-вторых, в здании нет двух отдельных выходов на случай пожара. В-третьих, стены и потолки за последние четырнадцать месяцев ни разу не белили. Теперь, – поспешно продолжал Най, боясь, что Грили перебьет его, – купив типографию, мы, владельцы, обязаны немедленно проделать необходимые работы и привести здание в соответствие с требованиями закона. Мы идем к городскому инженеру, которому я уже пригрозил, что отдам его под суд за такой недосмотр, и он немедленно объявляет, что состояние здания является угрожающим. Он обязан это сделать и сделает. Таков закон. До тех пор пока мы не произведем требуемых переделок – а мы их начнем, когда нам заблагорассудится, – типография будет закрыта. Таким образом, «Северный свет» окажется на улице, а перед Пейджем встанет непосильная задача отыскать новое помещение для типографии и перебросить туда свои машины – словом, он будет разорен.

Воцарилось молчание. Смит глубоко и судорожно вздохнул.

– Вот это да, – сказал он. – На этот раз вы нашли выход. Все законно, не придерешься.

Грили вопросительно смотрел на Ная. Несмотря на весь свой скептицизм, он был поражен, но не хотел этого показывать.

– Пейдж может найти другое помещение… вывезти туда машины.

– Без гроша в кармане… и весь в долгах?

– Нет, нет! – рьяно запротестовал Смит. – Ему уже никогда не выпустить своей газеты, никогда.

– Но это не очень этично.

– Зато вполне законно. Больше того, – с самым невинным видом добавил Най, – именно мы будем стоять на позициях закона.

Грили неодобрительно покачал головой, но все-таки, поглаживая подбородок, продолжал обдумывать предложение; он думал также и об инструкциях, которые дал ему Сомервилл перед отъездом в Хедлстон.

– Можете вы подсчитать, во сколько приблизительно обойдется нам ремонт?

– Примерно в полторы тысячи фунтов, возможно даже меньше. И потом помещение будет совсем как новенькое, нам останется только въехать.

Новая пауза. Грили проницательно смотрел на Ная:

– А сколько эта особа просит за свою собственность?

Най спокойно выдержал его взгляд. Ответ у него был готов.

– Я, естественно, справился у незаинтересованного лица. Названная им сумма была чуть меньше четырех тысяч фунтов. Миссис Харботл согласилась на три с половиной тысячи. И она готова сегодня подписать акт о продаже.

И снова Грили, подергав шеей, принялся тщательно взвешивать все за и против. Он был одним из первых вдохновителей плана покупки «Северного света», и не в его интересах было, чтобы эта затея провалилась. Слегка откашлявшись, он произнес:

– Не могу сказать, чтобы я полностью одобрял ваше предложение, хотя, если все обстоит так, как вы говорите, против него вроде бы нет законных возражений и оно представляется крайне заманчивым. – Лицо его исказила улыбка, похожая на гримасу: казалось, что улыбнулся мертвец. Он встал с кресла. – Я не беру на себя никакой ответственности за ваши последующие действия, но при данных условиях, мне кажется, стоит вплотную заняться этим.

Он с размеренной медлительностью надел пальто и перчатки и первым вышел из комнаты. Направляясь вслед за ним к двери, Смит незаметно схватил руку Ная своей потной рукой и изо всех сил сжал ее.

– Ты спас нас, Лео, – хрипло прошептал он. – Клянусь богом, у тебя есть голова на плечах!

Най поспешно отвел глаза и резко выдернул руку.

Глава 12

Утром 1 июля Пейдж пришел в редакцию раньше обычного. День обещал быть погожим и жарким – в последнее время было нестерпимо душно и лишь изредка перепадали короткие теплые дожди. Первым побуждением Пейджа, мгновенным и невольным, было взглянуть на цифру дохода. Он удовлетворенно перевел дух. В продаже газеты наметился неуклонный рост – правда, вчера разошлось всего девятьсот экземпляров, но все же с прошлого месяца дела явно пошли на лад, и это ободряло и поддерживало его. Затеплилась трепетная надежда: сомнений быть не может – рост налицо. Если ему удастся продержаться еще немного – он спасен.

Однако никто лучше его не знал, насколько это трудно. Последний месяц был сплошным кошмаром. И как только он все вынес? Несмотря на строжайшую экономию, а ведь ему все время приходилось считать каждый грош и всячески изворачиваться, чтобы оттянуть платежи по всевозрастающим требованиям, перебиваться с помощью обещаний, отсрочек и ссылок на доброе имя фирмы, все больше и больше опираться на поддержку преданного Мейтленда, он почти дошел до предела. «Какое невыносимое мучение, – с болью подумал он, и сердце у него защемило, – эти вечные переходы от надежды к неуверенности!»

Мисс Моффат еще не появлялась: он слышал, как она снимает шляпу и пальто в соседней комнате. Не дожидаясь ее, Генри взял со стола нераспечатанную почту, отбросил в сторону те письма, в которых не могло быть ничего иного, кроме счетов, вскрыл толстый конверт со штемпелем Манчестера – и весь съежился, точно его ударили ножом в сердце. Письмо было от Северной компании бумажных и целлюлозных фабрик, которая на протяжении последних двадцати лет поставляла «Северному свету» бумагу. Компания выражала сожаление, что заказ от 25 июня не может быть выполнен.

Пейдж все еще сидел, уставившись на письмо, когда в кабинет вошла мисс Моффат. Так уж было заведено, что именно она, узнав у Фенвика, сколько нужно бумаги, каждый месяц посылала на фабрику заказы, а через неделю они получали требуемое. Не глядя на нее, Генри сказал:

– Свяжитесь с мистером Спенсером из Северной компании.

– Я уже пыталась это сделать вчера вечером, когда узнала, что наш заказ все еще не прибыл… Мне сказали, что его нет.

– Нет? Спенсер что же, в отпуске?

– Не думаю.

Это было сказано таким тоном, что Генри резко поднял голову:

– Соедините меня с ним.

Через несколько минут его соединили с Манчестером. Выяснилось, что Спенсера нигде не могут найти, и Генри вынужден был разговаривать со старшим клерком, который хотя и делал вид, будто ничего не знает, однако, вопреки логике, утверждал, что заказ не может быть выполнен.

Генри положил трубку, он был очень встревожен. Бумага… Он должен раздобыть бумагу… В противном случае газета не сможет выйти. Мисс Моффат была еще здесь: постукивая карандашом по блокноту со стенографическими записями и стараясь не глядеть на Пейджа, она с решимостью мученицы ждала, что будет дальше. Напряжение последних месяцев сказалось и на ней: она похудела, высохла и выглядела еще более непривлекательно, чем всегда. Хотя работала она с прежней энергией и поистине героической преданностью, характер у нее заметно ухудшился, а в отношении к Пейджу появилось столько критицизма, что по временам оно казалось просто враждебным.

– Вы, конечно, понимаете, что они хотят получить причитающиеся им деньги, – наставительно заявила она, словно напоминая ему об элементарной истине.

– Когда мы платили им?

– В конце апреля. Они уже писали нам несколько раз. Сумма довольно большая.

– Сколько?

– Я ведь дала вам точную цифру на прошлой неделе.

– Знаю. Но не могу же я все запомнить.

– Тысяча девятьсот шестьдесят пять фунтов десять шиллингов. Достать накладные?

– Не надо.

В свою банковскую книжку Пейдж мог не заглядывать: он и без того знал, что на счету «Северного света» лежит ровно 709 фунтов 5 пенсов. Кроме того, он задержал жалованье наборщикам за неделю и целых две недели не платил разносчикам. Пул и Льюис сказали, что могут обойтись пока без жалованья, а Мейтленд не только не получал ни пенса за последние четыре месяца, но еще и сам дал чек на двести фунтов.

– Узнайте у Фенвика, сколько у нас осталось бумаги.

Мисс Моффат вышла из кабинета и почти тотчас вернулась.

– Только на восемь дней. Не больше. Мы исчерпали почти все запасы.

– Быть не может. Почему же мне не сказали об этом?

– Вы велели максимально сократить все расходы… не держать больше трехнедельного запаса материалов. Поэтому у нас и осталось так мало.

Это соответствовало действительности: Генри вынужден был отдать такое распоряжение, потому что у него совсем не было наличных денег. Он до боли закусил губу, стараясь подавить готовый вырваться стон, и принялся ломать голову над тем, как быть дальше. Хотя ограничения в производстве бумаги давно отошли в прошлое благодаря соглашению между предпринимателями, добывать ее все же было не так-то легко. Даже если бы у Генри и были деньги, потребовались бы недели, чтобы установить связь с другой фирмой. Придется самому ехать к Спенсеру.

– Посмотрите, когда уходит ближайший поезд на Манчестер.

– Как же вы уедете? Сегодня к вам придет представитель типографских рабочих по поводу задержки с выплатой им жалованья.

– Постарайтесь под каким-нибудь предлогом отложить эту встречу… по крайней мере до будущей недели.

– Но он может снять рабочих.

– Он этого не сделает, если вы скажете, что я с ним встречусь в понедельник.

– А что изменится к понедельнику? – резко спросила она.

Генри стоило больших усилий не прикрикнуть на нее.

– Пожалуйста, дайте мне расписание поездов.

Утренний экспресс уже ушел, и поскольку до вечера других скорых поездов не было, Пейджу пришлось довольствоваться местным поездом. В половине второго, после поистине бесконечного, томительного переезда, он прибыл в Манчестер и направился прямо на фабрику, находившуюся на Роуз-стрит.

Здесь его почти все знали и обычно проводили прямо в кабинет управляющего. Сегодня его попросили подождать в комнате, где выставлены образцы. Добрых четверть часа просидел он там, прежде чем дверь кабинета открылась и появился Спенсер.

– Я надеялся, что вы не приедете, Генри.

– Что все это значит?..

– Постарайтесь успокоиться. Давайте присядем.

Он взял стул и сел у стола рядом с Пейджем. Спенсер был грузный мужчина в том возрасте, когда люди уже подумывают об уходе в отставку, некрасивый, с размеренными движениями и медлительной речью, – казалось, он с трудом подыскивает нужные слова. Выражение лица у него было озабоченное и несколько растерянное.

– Я пытался избежать разговора с вами. Поэтому-то я и велел не пускать вас наверх.

– Но почему?

Спенсер стряхнул со стола несуществующую пылинку.

– Такому человеку, как я, трудно говорить об этом такому человеку, как вы, Генри. Вы все-таки хотите, чтобы я сказал?

– Я знаю, что немного задержал оплату счетов. – Пейдж покраснел. – Но ведь мое имя еще кое-что значит. Вот уже добрых полгода вы отпускаете мне бумагу в кредит.

– Сейчас положение несколько изменилось.

– Не понимаю в чем. Вы же отлично знаете, что получите свои деньги.

– Получим ли?

Генри почувствовал, как от такого оскорбления кровь горячей волной бросилась ему в голову.

– Я признаю, что сейчас мы испытываем некоторые затруднения, но это временно, дела наши снова пошли на поправку. Вы должны дать нам отсрочку. Ведь мы же одни из самых старых ваших клиентов.

– Мы это учитываем. И не меньше вас огорчены, что обстоятельства складываются таким образом. Но в нынешние тяжелые времена бизнес остается бизнесом. А правила правилами. По соглашению, которое существует у нас с другими поставщиками бумаги, мы не можем отпускать ее предприятию, которое задолжало нам. Таково указание совета директоров, и я не могу нарушить его. Обсуждать это бесполезно, Генри, вопрос решен, и решен окончательно.

Пейдж молча смотрел на него, пытаясь справиться с волнением и привести в порядок мысли.

Но не мог. Наконец он сказал:

– Мне необходима бумага. Столько, чтобы я мог продержаться, пока не расплачусь с вами. Где мне ее взять?

– Право, не знаю, – пожал плечами Спенсер. – Хотя, сами понимаете, мне очень хотелось бы вам помочь. – С минуту он подумал, затем неуверенно сказал: – Есть тут два места в городе, где можно попытать счастье. Это у маклеров. Я дам вам к ним записку. – Достав из жилетного кармана огрызок карандаша, он написал две фамилии и адреса. – Мне очень жаль, что дело приняло такой оборот. Надеюсь, мы останемся друзьями.

Спенсер встал и протянул руку. Пейдж распрощался с ним и вышел на улицу. Так начался день, который не снился Генри даже в кошмарах. Разговор со Спенсером привел его в состояние необычайного волнения, возраставшего с каждым часом. Все его прежние заботы отошли на задний план и казались теперь сущими пустяками по сравнению с одним неумолимым фактом: если ему не удастся достать бумагу, «Северный свет» через десять дней перестанет существовать. Мозг неотступно сверлила только одна мысль: найти, найти немедленно столько бумаги, чтобы избежать катастрофы. Все остальное можно будет уладить позже. В том лихорадочном состоянии, в каком он находился, все прочие беды казались далекими и призрачными.

Главное – обеспечить себя бумагой.

Он отправился по первому адресу, который дал ему Спенсер, куда-то очень далеко, на восточную окраину города, и обнаружил там вполне почтенную торговую фирму. На его несчастье, они еще в начале прошлой недели распродали все свои запасы бумаги и ничего определенного не могли обещать. Тогда он помчался по второму адресу и после долгих блужданий наконец разыскал большой полуразрушенный склад на Хассокс-лейн. Одного взгляда на этот сарай и на его владельца было достаточно, чтобы понять, что здесь пахнет черным рынком. Зато у этого субъекта была бумага, а все остальное сейчас, при такой крайности, не имело значения. После бесконечной торговли о цене и посещения посреднического банка, откуда Генри позвонил по телефону Холдену и попросил выслать заверенный чек на шестьсот пятьдесят фунтов, они договорились, что через два дня ему будет доставлено двенадцать тонн газетной бумаги.

Было около трех часов, когда Генри уладил дело и, поскольку такси поблизости не оказалось, чуть не бегом помчался на вокзал, чтобы успеть на экспресс, отходивший в три десять. Поезд уже тронулся, Генри на ходу вскочил в вагон и, с трудом переводя дух, тяжело опустился на сиденье в уголке одного из купе.

Он страшно устал от всех этих бесконечных унижений, но зато сделал все, что нужно. Он снял шляпу, вытер пот со лба и попытался успокоиться. Несколько минут он чувствовал себя прилично, потом началось что-то неладное. Он перестал задыхаться, но неожиданно появилось сильное головокружение, а в левой руке – какая-то непонятная боль, отдававшаяся в безымянном пальце и мизинце. Боль была острой и ноющей, как зубная. Сначала он подумал, что, видно, неловко повернул плечом и у него началась невралгия, но, поскольку головокружение усилилось, а в сердце начались перебои, он понял, что лихорадочная беготня по городу не прошла для него даром. Он инстинктивно стал шарить по карманам, ища нитроглицерин, но, по-видимому, утром, торопясь на вокзал, забыл взять его с собой. Оставалось лишь откинуться на спинку дивана, прикрыть глаза и постараться не привлекать к себе внимания других пассажиров, которые уже с любопытством стали поглядывать на него.

Кое-как он добрался до Хедлстона, а там, выйдя из вагона на свежий воздух, почувствовал себя лучше. Он взял такси и поехал в редакцию. Надо сообщить, что с бумагой все в порядке. И потом, решил он, стоит проглотить две-три пилюли – и ему сразу станет лучше. Осторожно поднявшись по ступенькам подъезда, он вошел в здание и открыл дверь в свой кабинет. Там сидела мисс Моффат и растерянно перебирала что-то на столе.

– Попросите мистера Мейтленда зайти ко мне. – Поскольку мисс Моффат не двинулась с места, он добавил: – Я уладил вопрос с бумагой.

Она медленно повернулась к нему, и на лице ее было такое странное выражение, что он разом осекся.

– Могли бы не утруждать себя.

– Что это значит?

– Если бы вы утром просмотрели всю почту, то увидели бы вот это. – Она с мрачным, осуждающим видом подошла к его столу, протянула ему письмо и, не дождавшись, пока он прочтет его, продолжала своим бесстрастным, уничтожающим тоном: – Они купили типографию и добились того, что ее опечатали. Мы не сможем работать в ней по крайней мере три месяца: свет, вода, электричество – все отключено. У дверей стоит полицейский. Это конец.

Потребовалось немало времени, чтобы новость дошла до затуманенного усталостью сознания Генри. А когда он наконец понял, снова началось головокружение. Все вещи в комнате по-прежнему стояли на своих местах, только он как-то странно закружился и рухнул в бездну, точно волчок, который крутился, крутился и наконец упал.

Глава 13

Когда Пейдж пришел в себя, то обнаружил, что лежит на полу, воротничок у него расстегнут и, по каким-то непонятным соображениям, известным только ей одной, мисс Моффат приложила ему ко лбу мокрую тряпку. Оба окна распахнуты, а подле него, опустившись на колено, стоит Мейтленд и обмахивает его «Северным светом».

– Ну вот вы и пришли в себя, – сказал Малкольм. – Только не волнуйтесь.

– О господи! – прошептал Генри. – Надо же быть таким идиотом!

Он злился на себя за слабость, и это чувство лишь усилилось, когда он узнал, что мисс Моффат вызвала по телефону доктора Барда.

– Не надо было этого делать, – сказал он садясь и, словно в знак протеста, начал завязывать галстук и приводить в порядок костюм.

Мисс Моффат хотела было возразить, но только сурово поджала губы. Доктор появился в тот момент, когда Генри с помощью Мейтленда перебирался в кресло. Бард бесшумно вошел в кабинет, кивнул Мейтленду и мисс Моффат и, молча пододвинув стул, взял Генри за руку. Считая пульс, он глядел на Пейджа с такой поистине академической отрешенностью, что казался похожим скорее на профессора высшей математики, чем на врача.

– Это все жара виновата, – заметил Генри, смущенный молчанием доктора.

– Да, сегодня довольно жарко.

– Я был в Манчестере, немножко переутомился… только и всего. – Он не мог заставить себя открыть Барду причину своего обморока.

– Да, конечно.

Бард продолжал считать пульс, лишь время от времени поглядывая на Мейтленда, который с озабоченным видом стоял в стороне.

– Я отвезу тебя домой, – наконец сказал он. – А по дороге заедем ко мне.

В машине Генри молчал, весь уйдя в свои мысли. Непродолжительный обморок несколько притупил остроту неожиданного и страшного удара, нанесенного ему «Хроникой». Сейчас его мозг работал ясно и четко, и Генри уже знал, что надо делать. Испытания, которые он перенес в последние месяцы, ожесточили Пейджа, закалили его мягкий характер, сделали непреклонным. Он принял решение, и кровь застучала у него в висках от усилий, которых ему это стоило.

Привезя Пейджа к себе в кабинет, Бард заставил его лечь на кушетку. Хотя Бард не любил укладывать больных в постель и не суетился возле них с тревожным видом, как это делают модные врачи, однако у него была лучшая практика в Хедлстоне и он старательно придерживался новейших методов лечения. Он измерил Пейджу давление и, пока тот лежал, то и дело поглядывая на часы и с трудом удерживаясь, чтобы не вскочить, подкатил к кушетке электрическую аппаратуру на колесиках с вертикально установленным записывающим механизмом.

– Нельзя ли сегодня без этого? – заметил Генри. – Прослушай меня и отпусти.

– Я все-таки попросил бы не перечить мне, хотя бы во имя нашей старой дружбы.

Генри пришлось подчиниться, и, приложив несколько маленьких металлических дисков к его груди и левому запястью, Бард включил аппарат, с которым эти диски были соединены. Затем, вынув из аппарата ленту с нанесенными на нее ломаными линиями, доктор подошел к окну и долго ее рассматривал.

– Генри, – сказал он, возвращаясь к Пейджу и присаживаясь на край кушетки, – ты помнишь, что я говорил тебе, когда ты дежурил во время воздушных налетов?

– Да… помню.

– Тогда ты не хотел меня слушать. А теперь придется. Я требую, чтобы ты немедленно перестал работать и уехал отдыхать по крайней мере месяца на полтора.

– Может быть, но только попозже.

– Я настаиваю на этом.

– Я очень ценю все, что ты для меня делаешь, Эд, но сейчас просто не могу.

Последовала пауза, затем Бард серьезно сказал:

– Выслушай меня, Генри. Твое сердце требует особого внимания. Если ты будешь следить за ним, ты, наверное, переживешь меня. Если же нет… – Он сделал легкий, но весьма выразительный жест.

– Но ведь я стараюсь быть осторожным.

– Тебе так кажется, только ты ошибаешься. Внешне ты, может быть, и спокоен, но каждый нерв у тебя натянут как струна. Вот уже несколько месяцев ты живешь в обстановке невероятного напряжения. А для тебя это равносильно самоубийству. – Он понизил голос и продолжал, как бы взывая к его здравому смыслу: – Человек благоразумный знает, когда надо остановиться. Я твой врач и лучший друг, и я заявляю: тебе не по силам продолжать эту борьбу. В таких условиях сдаться – вовсе не значит признать себя побежденным. Вспомни, что говорил старик Сократ: «Сдаться, когда нет другого выхода, еще не означает признать себя побежденным». Уметь вовремя отказаться от борьбы – это тоже своего рода победа.

– Ты предлагаешь мне самый легкий выход из положения?

– В твоих же собственных интересах…

– Нет, Эд, – сказал Генри. – Мне нельзя сейчас выйти из игры.

Снова наступило молчание, нарушаемое лишь шумом, доносившимся с улицы.

– Ну что же, если хочешь убить себя – продолжай. – Бард спокойно отошел от кушетки, разбил стеклянную ампулу и принялся наполнять маленький шприц. – А пока я введу тебе это болеутоляющее. Затем ты поедешь прямо домой и ляжешь в постель.

Бард сделал укол, Генри встал и начал одеваться. Мрачное предсказание Барда не очень расстроило его – мысли были заняты совсем другим, и, кроме того, он всегда считал, что Эд – человек слишком уж осторожный. Но ему вовсе не хотелось, чтобы доктор подумал, будто он пренебрегает его советами.

– Я постараюсь работать поменьше, – сказал он, – через неделю-другую. – Потом каким-то странным тоном добавил: – А может быть, и раньше.

– Очень было бы хорошо. – Бард слегка приподнял брови. – Пациент ты плохой, но малый, в общем, славный. Загляни ко мне завтра: я начну делать тебе уколы дикумерола. А если почувствуешь себя плохо, – он протянул Пейджу коробочку с обернутыми в вату ампулами, – раздави одну из них и понюхай.

Он вызвал по телефону такси, усадил Генри в машину и велел шоферу ехать на Хенли-драйв. Пейдж подождал, пока машина не свернула на Виктория-стрит в направлении его дома, но, когда они миновали светофор на перекрестке у Парк-стрит, попросил шофера повернуть направо и везти его в редакцию. Он чувствовал себя вполне прилично, даже лучше, чем все последние недели. Голова стала ясная, боль в руке прошла, он больше не задыхался и, должно быть, после укола, который сделал ему Бард, преисполнился удивительного спокойствия, а мозг его заработал четче. Казалось, положение «Северного света» было таково, что хуже некуда: газета находится накануне краха – со всех сторон наседают кредиторы, на фонды наложен арест, жалованье не выплачивается, бумагу можно добыть только за наличные деньги, представитель профсоюза ставит ультиматум: «Продавайте предприятие или платите», а теперь еще и типографию закрыли. Но Генри не намерен ехать домой, никоим образом. Он посмотрел на часы – еще нет пяти. Времени впереди больше чем достаточно.

Он расплатился с шофером и спокойно, без всякого напряжения поднялся по лестнице. За его столом сидел Мейтленд и, погрузившись в мрачные думы, рассеянно чертил что-то в блокноте. Увидев Генри, он вздрогнул.

– Что случилось? – В глазах его промелькнули удивление и тревога. – Зачем вы вернулись?

– Выпускать газету.

Некрасивое красное лицо Малкольма стало белым как мел. Он решил, что Пейдж сошел с ума. С грохотом отодвинув кресло, он подошел к Генри:

– Послушайте, Генри. У вас был тяжелый день. Вам надо отдохнуть.

– Не сейчас, – сказал Генри.

Мейтленд еще больше перепугался. С нескрываемым беспокойством он воскликнул:

– Но послушайте! Вы же знаете, что машины стоят. Мы не можем напечатать ни строчки.

– Это ничего не значит. Да не смотрите вы на меня так, ради бога! Неужели вы не знаете, что за сто восемьдесят восемь лет не было такого дня, когда бы «Северный свет» не поступил в продажу! Даже во время Наполеоновских войн Джеймс Пейдж умудрялся выпускать крошечные бюллетенчики на олеографе. И до тех пор, пока я жив и пока у меня в кармане есть хотя бы два медяка, я любым способом буду выпускать газету.

– Любым способом? – словно эхо, повторил Мейтленд. – Ничего не понимаю.

– Мы размножим газету вручную. Текст переведем на восковку и отпечатаем на стеклографе у себя в редакции.

Лицо Мейтленда заметно просветлело, он уже не считал Генри сумасшедшим, хотя и продолжал с сомнением поглядывать на него.

– С восковки вы получите лишь восемьсот экземпляров, и притом последние двести будут наверняка слепые.

– А мы изготовим несколько восковок. Сократим размер газеты до минимума. Если шесть машинисток будут работать всю ночь напролет, мы к утру будем иметь пять тысяч экземпляров газеты-листка. Хватит разглагольствовать, давайте приступать к делу. Велите мисс Моффат позвонить в бюро мисс Реншоу, чтобы она прислала нам всех свободных машинисток с машинками. Мы заплатим им за сверхурочные полторы ставки. Принесите мне материал с телетайпа. И скажите Фенвику, Пулу и этому мальчику Льюису, что я прошу их немедленно прийти ко мне.

Четверть часа спустя Пейдж уже сидел за своим столом без пиджака, спокойный, с ясной головой, но в состоянии восторженного возбуждения, а Фенвик, Пул и Боб Льюис стояли вокруг, готовясь диктовать материал для сокращенной газеты. У мисс Моффат отобрали стул, и она принесла себе вращающуюся табуретку. Мейтленд сидел рядом с Генри, потирая подбородок, – в глазах его теплилась надежда.

– Мы расскажем всему городу, что эти разбойники сделали с нами.

– Нет, ни слова, Малкольм. Газета будет говорить сама за себя. И вся страна услышит об этом. – Буйный, неодолимый порыв овладел Генри; возможно, в ту минуту он действительно был немножко не в своем уме. – И она заговорит так громко, что, быть может, навсегда заткнет глотку «Хронике». Им, конечно, представляется, что они – великие умники, но, помяните мои слова, на этот раз они здорово просчитались. – Он обернулся к мисс Моффат, которая смотрела на него, словно на привидение. – Мы дадим крупными буквами заголовок: «СЕВЕРНЫЙ СВЕТ», а ниже: «Все новости, какие мы могли напечатать».

Глава 14

На следующее утро, проведя после завтрака обычное совещание на кухне, миссис Пейдж отправилась в город. Несмотря на многократные уговоры Ханны, твердившей, что нечего жалеть себя, настроение у Алисы было неважное не столько из-за того, что она страшилась грозившей ей нищеты, сколько от грустного ощущения, что общество отвернулось от нее.

На прошлой неделе леди Уэллсби устраивала большой прием, но ни она, ни Генри не были приглашены. Это было для Алисы горькой пилюлей, ведь она всегда так гордилась своей особо нежной дружбой с Элинор Уэллсби, и могло быть зловещим предвестником того, что ее отношения с Кэтрин Бард и другими знакомыми тоже ухудшатся. Теперь уже Алисе начало казаться, что даже торговцы стали менее почтительны с ней. Мистер Скейд, мясник, был с ней весьма нелюбезен в прошлую субботу, когда, забыв заказать окорок, она попросила срочно прислать его на квартиру. Поэтому Алиса не очень склонна была разгуливать по шумным улицам, однако надо же как-то развлечься, и она решила сходить к своей портнихе, мисс Дженни Робинсон, которая переделывала ей серое муаровое платье – то самое, что она купила в «Дженнерсе», когда прошлой весной гостила у своей сестры в Эдинбурге, и, как сказала Ханне, терпеть не могла из-за сборок на рукавах.

Пока она шла по Парк-роуд, ничего примечательного не произошло, но неподалеку от центра города внимание ее вдруг привлекло необычное зрелище. У газетного киоска на площади Виктории собралась большая толпа; оживленно переговариваясь и теснясь у прилавка, люди нарасхват покупали какой-то бюллетень.

Любопытство Алисы было возбуждено. Она встала в очередь и не без труда получила наконец листок, оказавшийся маленькой газетой, напечатанной вручную. Только тут она увидела название: «СЕВЕРНЫЙ СВЕТ». Сначала она ничего не могла понять: должно быть, это какая-то реклама, решила она; потом в ее смятенном уме мелькнула мысль, страшная, как удар ножом. Да ведь это же их газета! Она вздрогнула от ужаса. Неуверенно сделав несколько шагов вперед, она, как испуганная курица, закружилась на месте, потом остановилась и, сказав себе: «Нет, это выше моих сил», – решила не идти к мисс Робинсон. Она повернула назад и, избегая людных улиц, пошла домой, повторяя про себя: «Это конец».

Тем временем толпа возле газетного киоска не убывала, и Арчибальд Уэллсби, стоя у окна своего кабинета, из которого виден был угол площади, задумчиво созерцал необычную картину. Он считал, что никто в городе лучше его не может угадать, в какую сторону подует ветер, однако то, как было принято появление отпечатанного на стеклографе «Северного света», поразило даже его. Когда он, по обыкновению, совершал утренний обход фабрики, во всех цехах только и говорили об этом событии. Все были возмущены. Управляющий Холлидей, сопровождавший его во время обхода, сказал, что «Хроника» не имела права опечатывать типографию «Северного света». Стыд и позор, что старую хедлстонскую газету поставили к стенке какие-то чужаки! Джим Дэвис, его главный мастер, детина шести футов ростом, капитан и полузащитник команды, выступавшей на международных состязаниях за «Пятнадцатую лигу регби», важная персона и всеобщий любимец, с чьим мнением считался даже Уэллсби, открыто заявил от имени всех:

– Это грязный трюк, сэр Арчи. И как раз когда у Пейджа дела пошли на лад и он начал одерживать над ними верх. Тут что-то надо бы сделать, только боюсь, никто и пальцем не шевельнет.

Эти замечания, особенно многозначительная и небезынтересная фраза о том, что «дела у Пейджа пошли на лад», все еще вертелись в мозгу Уэллсби, когда он задумчиво стоял у окна, раскуривая свою первую в этот день сигару. Его лично все это не очень волновало, однако было тут одно обстоятельство, которое привлекло его внимание, как человека проницательного и умеющего из всего извлечь выгоду. Его тщеславие – а оно было немалое – нашептывало ему, что он – первый человек в городе. Когда он вручал кубки на местных спортивных состязаниях или выдавал призы в средней школе, троекратное «ура» в честь сэра Арчи отдавалось сладостной музыкой в его ушах, равно как смех и аплодисменты, которыми награждали его, когда он, с сигарой в одной руке и бутылкой портвейна в другой, произносил одну из своих знаменитых речей на ежегодном банкете «Благородного ордена верных северян». Частенько, возвращаясь после такого события домой в своем «даймлере», где можно было так уютно укутать ноги меховой полостью, он весело говорил жене, которая, пожалуй, была наименее восторженной из всех его слушателей: «А знаешь, Элли, твой муж – самый популярный человек в Хедлстоне». И вот сейчас, прищурившись, словно для того, чтобы лучше разглядеть открывавшуюся перед ним перспективу, он со всей ясностью увидел, какая это для него возможность еще больше возвыситься в глазах общественного мнения, не упуская главной цели: попутно принести пользу и себе. Выдать из своего кармана заем в десять, пятнадцать да, пожалуй, и в двадцать тысяч фунтов ему ровно ничего не стоит. Зато Пейджа и «Северный свет» это может спасти. Новость распространится по городу со скоростью степного пожара. Ей-богу, его превознесут до небес за то, что он вовремя пришел на помощь, выступив как поборник справедливости и честности и поддержав правое дело и престиж Хедлстона. Кроме того, весьма логично размышлял далее сэр Арчи, это еще окупится сторицей, когда он выдвинет свою кандидатуру в парламент. Хотя Пейдж не такой человек, которого можно заранее связать какими-либо обещаниями, но он безусловно поддержит его на следующих выборах. Все-таки на Генри можно положиться, чего отнюдь нельзя сказать об этом типе Нае – тот, пожалуй, слишком хитер и не внушает доверия. Человек быстрых решений, Уэллсби несколько секунд отчаянно попыхивал сигарой – признак большого умственного напряжения, – затем, нажав на зуммер, вызвал секретаря.

– Соедините меня с «Северным светом». – Но поскольку секретарь не уходил, ожидая дальнейших приказаний, новая мысль родилась в мозгу Уэллсби: – Нет… сначала я поговорю с леди Уэллсби.

Тем временем миссис Пейдж вернулась домой; от уныния, с каким она утром пустилась в путь, не осталось и следа. Такие переходы были у нее нередки, ибо настроение ее менялось самым удивительным образом. Причиной тому была мысль, что постигшее их несчастье приключилось не по ее вине. Она прошла в библиотеку и, черпая силы в растущем сознании своей правоты, решила во что бы то ни стало быть спокойной, выдержанной, уравновешенной. Эту беду навлек на них Генри, а она с самого начала предупреждала его, но он не обращал внимания на ее предупреждения, и вот теперь – результат налицо. Позволив себе последнюю поблажку в виде трагической улыбки, она вдруг перешла на просторечие своих родных мест, что с ней иногда случалось, когда она разговаривала сама с собой: «Ну-с, моя красавица, не видать вам теперь Гавайских островов, как своих ушей. И прием ваш в честь открытия филармонического сезона тоже тю-тю». Затем, собравшись с духом, Алиса начала думать, как же быть дальше. Она не отвернется от Генри, все-таки она была ему хорошей женой, а если на этот раз и не удержится от упреков, то по крайней мере постарается смягчить их проявлением участия. Алиса уже строила планы, какие жертвы она принесет, чтобы поддержать семью и восстановить ее честь. Само собой разумеется, прежде всего придется продать драгоценности, которых у нее, правда, не так уж много, ибо Генри никогда не стремился приобретать их, да и она сама не любила ярких украшений – не в пример Элинор Уэллсби. Но все же то немногое, что у нее есть, не даст им умереть с голоду.

Однако она может сделать больше, гораздо больше, и чем сильнее разыгрывалось ее воображение, тем увлекательнее были открывавшиеся перед ней перспективы. Разве не может она завести магазин и продавать свое вышивание или, скажем, открыть кафе-кондитерскую, где в спокойной и изысканной обстановке будет собираться каждый вечер избранная публика? Подумав немного, она решила назвать кафе «Цветок лаванды» и уже видела себя и Дороти в очаровательных форменных платьях того оттенка, какой им больше всего к лицу. Но тут ей на ум пришла новая блестящая идея: она вспомнила про чудесные пшеничные лепешки, которые Роза так хорошо пекла в Бэнксхолме и которые, конечно, могут составить гордость нового заведения. Она напишет Розе, своей милой Розе, и попросит прислать рецепт… сегодня же напишет… Но мысли о сестре и о родном доме перенесли Алису из будущего в прошлое. Мечты, рожденные фантазией и возникавшие порой от какого-нибудь слова, запаха, далекого крика, слабого перезвона колоколов, звуков рояля в тихий воскресный полдень, овладели ею сейчас и мгновенно нахлынули волной грустных воспоминаний. Они уводили ее все дальше и дальше в детство: вот она стоит в большой темной кухне, наполненной ароматом свежих лепешек, вот берет одну из них, еще горячую, с золотистой корочкой и, весело смеясь, бежит во двор, к качелям за кустами. Она явственно слышит, как скрипят качели, как цокают по аллее копыта отцовского пони, запряженного в двуколку, как блеют овцы далеко на Чевиотских холмах, как пронзительно кричит торговка рыбой, проходя со своей тяжелой корзиной по дорожке за живой изгородью: «Свежее филе… совсем свежее, сегодняшнее… свежая рыбка из Форта…» Раздался стук в дверь, и вошла Ханна.

– Вы будете завтракать, миссис Пейдж?

Алиса сразу пришла в себя, снова очутилась в Хедлстоне и, вернувшись к взятой на себя роли спасительницы семейства, спокойно сказала:

– Дайте мне поджаренного хлеба с сыром и стакан молока.

– Больше ничего?

– Нет, благодарю вас, Ханна.

«Знает», – подумала Алиса, когда Ханна ушла, и решила, что старая шотландка только больше станет уважать ее – и за воздержание, и за этот первый шаг к экономии. Однако, когда поджаренный хлеб с сыром прибыл на подносе, порция оказалась более чем изрядной, и Алиса с удовольствием принялась за еду. Вообще, это было одно из ее любимых блюд, и Ханна, возможно, еще и для того, чтобы подбодрить Алису в ее воздержании, приготовила его на славу. Алиса съела все до последней крошки, затем поднялась к себе наверх, намереваясь, по обыкновению, отдохнуть.

К своему удивлению, она заснула и проснулась уже после трех от телефонного звонка. Она взяла трубку и тотчас узнала голос леди Уэллсби.

– Алиса, дорогая, это вы? Говорит Элинор Уэллсби. Алиса, мы хотим, чтобы вы с Генри пришли к нам пообедать в четверг. Нет, никаких гостей у нас не будет, просто уютненько посидим вчетвером. Договорились?

Пораженная и еще не вполне проснувшаяся, Алиса не верила собственным ушам. Она только смогла произнести:

– Да… да… по-моему, мы свободны.

– Прекрасно, значит, мы вас ждем. Только сегодня утром Арчи говорил, что мы давно вас не видели…

– Да, в самом деле, – не утерпела Алиса. – Признаюсь, я немножко обиделась, когда на прошлой неделе не получила приглашения к вам на вечер.

– Ах, моя дорогая, была такая скучища! К тому же мы знаем, как занят сейчас Генри, да и вы, я уверена, вряд ли смогли бы прийти. Но сейчас мы хотим видеть вас обоих. Какой необыкновенный человек ваш муж… Он буквально взбудоражил весь город. Так ждем вас в четверг. И приходите пораньше.

Кровь горячей волной прихлынула к лицу Алисы, когда она положила трубку на место. Ее уважают, несмотря на всю глубину постигшего их несчастья, и уважают за ее личные качества. То, что из всех ее друзей именно Элинор Уэллсби в такую трагическую минуту проявила к ней внимание, было самым большим комплиментом, какой она когда-либо получала.

Она причесалась, посмотрела на себя в зеркало и спустилась вниз, куда Ханна принесла ей чашку крепкого чая и несколько сухариков.

– Прикажете сегодня приготовить баранину, миссис Пейдж?

И снова Алиса почувствовала участие, но сдержалась и не откликнулась на него. Она велела Ханне, как всегда, поджарить окорок. В конце концов, он уже куплен, а кто знает, что будет у них на обед завтра?

День медленно клонился к вечеру. Подкрепившись долгим отдыхом и чаем, Алиса решила чем-нибудь заняться. Генри еще не вернулся, и она целый день не имела от него вестей. В ожидании его она решила написать письмо сестре, чтобы не только попросить рецепт приготовления лепешек, но и сообщить о постигшем ее несчастье. Она села к бюро, вынула листок почтовой бумаги и, подумав немного, начала изливать душу:

Дорогая Роза!
Случилось нечто совершенно ужасное…


Шум подъехавшей машины прервал ход ее мыслей. Не успела она поднять голову, как услышала звук отпираемой ключом двери. А через несколько секунд появился и сам Генри. К этому времени Алиса успела обдумать, что скажет ему – и не столько зло, сколько печально, – но, прежде чем она успела вымолвить хоть слово, он уже подошел к ней, поцеловал и взял за руку. Он был очень бледен – лишь на щеках горел яркий лихорадочный румянец.

– Алиса, – без всякого вступления начал он, словно не в силах сдержаться, – я снова обрел веру в порядочность, здравомыслие и исконную доброту людей.

Услышав такое начало, она широко раскрыла глаза: в минуты волнения Генри любил выражаться высокопарно, но сейчас она уж никак этого не ожидала. А то, что он сказал дальше, и вовсе повергло ее в изумление.

– Сегодня утром банк, или, если угодно, Уэллсби, так как это идет из его кармана, дал мне заем. И сумму куда бо́льшую, чем я ожидал. А знаешь подо что? Под доброе имя «Северного света».

– Ничего не понимаю, – пролепетала она, обеспокоенная его возбужденным видом. – Я же видела этот жалкий листок.

– Этот самый листок как раз и сделал все, моя дорогая. – Он говорил теперь более спокойно, стараясь держать себя в руках, и все же еще никогда в жизни она не видела его таким взволнованным. – То, что мы, несмотря ни на что, из последних сил продолжали выпускать газету, заставило наконец людей прозреть. Сегодня в редакции все утро звонил телефон, и нас буквально засыпали телеграммами. В вечернем номере «Эха Тайнкасла» напечатана изумительная передовица… А завтра будет опубликована другая – в «Манчестерском курьере». – И он улыбнулся впервые за много недель. – Даже священники и те в последнюю минуту решили поддержать нас. Глимор позвонил мне и сказал, что посвящает нам свою воскресную проповедь на тему: «Да будет свет…»

– Но, Генри, – еще не убежденная всем этим, возразила она, – как же вы сможете выпускать газету?

– До понедельника будем выпускать ее вручную… Это тоже принесет свою пользу. – Он снова улыбнулся. – Том Гурли сказал мне, что любители-коллекционеры платят ему за номер по полкроны. Он скоро просто разбогатеет. А с понедельника мы снова начнем ее печатать. Майор Ситон отдал в наше распоряжение здание арсенала – на любой срок, сколько нам понадобится; завтра мы перевозим туда машины. Пул с Льюисом, да и все остальные, даже Хедли, горят нетерпением взяться за дело.

– Но, Генри, не можешь же ты вечно выпускать газету в арсенале?

– Конечно нет. Это временная мера, пока мы не подыщем постоянного помещения. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что еще до конца года мы вернемся в прежнее здание. Неужели ты не понимаешь, как это ударило по «Хронике»? Они купили типографию, а договор-то на аренду по-прежнему в моих руках. По закону они обязаны произвести переоборудование в течение трех месяцев. А к концу этого срока, если я еще что-нибудь донимаю, они будут разорены и с радостью продадут типографию кому угодно. Говорю тебе, Алиса, никогда в жизни я еще не был так счастлив. Я расплатился с Северной компанией бумажных и целлюлозных фабрик, выдал жалованье рабочим и оплатил все счета. Слава богу, я выпутался из беды, и если ты еще немного потерпишь, то наш дом скоро снова будет записан на твое имя.

– Ты в самом деле думаешь… – недоверчиво начала она, все еще боясь поверить теперь, когда она почти примирилась с мыслью о крахе, в эту внезапную перемену.

– Я могу лишь сказать, Алиса, что питаю самые радужные надежды… и полон глубочайшей благодарности. А сейчас, – он устало приложил руку ко лбу, – мне надо ехать в арсенал. В шесть часов у меня назначена там встреча с Ситоном. Но мне непременно хотелось заехать и сообщить тебе приятные новости.

– Если все действительно так хорошо, Генри, – и она вопросительно поглядела на него, – то, может быть, мы сумеем открыть и филармонический сезон в этом году?

– Конечно. Я, безусловно, опять займусь концертами. Лучшей рекламы и не придумаешь, а кроме того, мы и сами получим удовольствие.

– В таком случае… Я, значит, как всегда, смогу устроить прием?

Он весело рассмеялся и погладил ее по щеке:

– Конечно, дорогая, и даже непременно. Ты же знаешь, мне так приятно доставить тебе удовольствие. Тут даже поговаривают о том, чтобы устроить в мою честь обед. Это тебя тоже должно порадовать.

Когда он ушел, Алиса долго сидела молча, обдумывая случившееся. Затем, покачав головой, словно признавая, что есть вещи, недоступные ее пониманию, она медленно разорвала начатое письмо и, взяв другой листок бумаги, написала:

Дорогая Роза!
Случилось нечто совершенно необычайное…


Часть вторая

Глава 1

Леонард поставил на место кий и выглянул из окна бильярдной: шел дождь, улица, окаймленная мокрыми деревьями, была почти пуста. Маркер Джо остановился рядом с ним, вертя в пальцах кубик зеленого мела.

– До чего же сыро на дворе, – сказал он. – Могли бы сыграть еще по сотне, мистер Най.

Но Наю уже не хотелось играть – не было настроения, да и стол стоял так криво, что шары проложили дорожку и неизменно катились в одну и ту же угловую лузу. На улице, в сером свете дня, несколько рабочих, забившись под брезентовый навес, пили чай у огня, пылавшего в железной печурке. Казалось, они только и делали, что пили чай, который один из них кипятил в огромном чайнике. Они разворошили мостовую еще две недели назад, но вырытая ими яма по-прежнему продолжала зиять, а вокруг грудами лежали камни, на которых стояли фонари «летучая мышь».

Зрелище этого стоического равнодушия в другое время позабавило бы Ная, но сейчас лишь еще больше обозлило его. Вот в такую примерно яму попали и они со Смитом – с той только разницей, что чай из их чайника быстро и неотвратимо вытекал. «Ну и пусть все катится к черту!» – подумал Най. Взяв на вешалке макинтош и зонт, он вышел из гостиницы и направился в редакцию: ничего другого делать не оставалось. Последний месяц они выпускали «Хронику» уже по инерции: тираж ее упал до двадцати шести тысяч, тогда как «Северный свет» расходился в семидесяти тысячах экземпляров, почти достигнув своего обычного уровня. Наю было совершенно ясно, что им никогда уже не догнать Пейджа. Большинство их служащих вернулись в Лондон, а они со Смитом еще оставались здесь, пытаясь сохранить видимость нормальной работы в несбыточной надежде на то, что, быть может, кто-нибудь купит газету. Они уже пробовали продать ее тому же Рикаби, но он и слышать об этом не хотел. В дирекции кому-то пришла в голову блестящая мысль попытаться спасти хотя бы какие-нибудь крохи: только, по мнению Ная, никакой надежды на это не было, да и не могло быть. Смит продолжал изображать бурную деятельность, но она становилась все более бесцельной и лихорадочной – он выдохся и сам понимал это. При таких темпах падения тиража Сомервилл не долго будет с ними нянчиться, и Най со дня на день ожидал, что их обоих выгонят с треском.

Он усиленно убеждал себя, что для него это не такая уж страшная беда: все-таки он не какой-нибудь средний корреспондентишка, который со всех ног кидается выполнять любое приказание хозяина, получает гроши и почти не имеет надежды когда-либо выбиться в люди. На Флит-стрит знали его умение давать нужный материал, и хотя иной раз, быть может, и приходится срезать угол – чего тут огорчаться, если это позволяет прийти к цели раньше других. Он знал, что не лишен ума, таланта, индивидуальности, что пишет легко и живо. Без особого труда он выучил французский и немецкий, свободно разговаривал на этих языках. Он неплохо разбирался в современном искусстве и мог не хуже иных знатоков написать бойкую статью о Пикассо, Бюффе или Мондриане. Имел он представление и о музыке и, хотя ни разу в жизни не взял ни одного урока, мог сесть за рояль и сыграть что угодно по слуху. Неплохо сражался в теннис, а на бильярде мог в любое время забить сотню шаров. При желании он умел нравиться, и, стоило ему захотеть, лишь немногие – будь то мужчина или женщина – способны были противостоять его обаянию: он, что называется, умел влезть в душу. Работая у Джохема иностранным корреспондентом в Европе, он блестяще показал себя в зарисовках из жизни международной аристократии в Антибе и Довиле – и все благодаря своей способности проникать в такие места, как пляж Иден-Рок и отель «Нормандия», и чувствовать себя как дома там, где любого другого корреспондента уже давно вышвырнули бы за дверь. Вот тогда-то он впервые и проявил свое удивительное умение исказить любое интервью и так преподнести слова своих жертв, что они оказывались героями скандальчика, щекотавшего нервы читателей. А до чего же забавны были их жалкие письма с протестами, которые неизменно помещались где-нибудь в самом незаметном уголке газеты! Время от времени он шутки ради выступал с громовой статьей против какой-нибудь модной книги: надергав из контекста несколько фраз, он умудрялся настолько извратить замысел автора, что тот представал перед читателем либо мерзавцем, либо кретином. Позже, уже работая на Сомервилла, в период довольно натянутых отношений между Англией и США, он с успехом использовал эти свои способности в еженедельных обзорах из Нью-Йорка и так превозносил американское процветание, что еще больше разжигал чувство горечи, владевшее тогда англичанами. Поэтому Най был уверен, что и сейчас сумеет получить назначение в Америку, пожалуй, от Мигхилла и, кстати, избежит этой чертовой английской зимы. А не то, если повезет, может, удастся договориться, чтобы его послали на кинофестиваль в Канн… Над этим, пожалуй, стоит поразмыслить; он завязал немало всяких связей на Ривьере, где – не без гордости вспоминал он – ему довелось интервьюировать всех знаменитостей, начиная с сестер Габор и кончая Ага-ханом. Кто-кто, а уж он-то побывал во всяких передрягах, знает дело и всегда сумеет добыть себе теплое местечко.

Однако, несмотря на все усилия поднять свой престиж в собственных глазах, гордость Ная была уязвлена тем, что на этот раз он провалился, а главное – что верх над ним одержал такой человек, как Пейдж. С первой их встречи неприязнь Ная к владельцу «Света» непрерывно росла, а сейчас и вовсе превратилась в ненависть. Конечно, с яростью говорил он себе, если бы Смит так не церемонился, они бы в два счета одолели этого типа. Правда, идея покупки типографии, которую он подал, бумерангом ударила по ним самим – при одной этой мысли Най взвивался от злости, – и все же в принципе она была правильной. В борьбе не должно быть полумер. Тут уж надо не колеблясь ставить на карту все. А Смит никогда на это не соглашался. В конечном счете ему же больше всех и попадет. Он вообразил, что без труда добьется успеха, возлагал на успех большие надежды, думал, что это вернет ему жену, а теперь просто смешно смотреть, как он скис. За последние недели от его важного вида не осталось и следа, и, хотя он продолжал метаться в поисках выхода, достаточно было взглянуть на него, чтобы понять, что он сел в галошу. Раздумывая над всем этим, Най дошел до Милмаркета. Перед старой ратушей на щите висела афиша, оповещавшая о концерте – первом из серии филармонических концертов, устраиваемых Пейджем для восстановления колокольни Святого Марка. Концерт был назначен на воскресенье, 15 сентября. Хотя Най и решил про себя, что музыканты и певцы, которых откопал Пейдж, – мелкота, второсортный сброд, однако это мало способствовало его успокоению. Он круто повернулся и, пересекая площадь, увидел Пейджа, спускавшегося со ступенек здания, где помещалась редакция «Северного света». В последнее время Най старался не сталкиваться с ним: уже один вид этого человека был ему более чем неприятен. Рядом с Пейджем шла какая-то молодая женщина. И, надо сказать, красотка: высокая, аппетитная, но не слишком пышная – словом, как раз в меру.

Даже на таком расстоянии видно было, что в ней что-то есть. На секунду Най оказался сбит с толку – кто же она такая? – но тут из подъезда вышел сын Пейджа (Най раза два видел его: этакий высокий, длинноволосый тип, смахивающий на поэта), и женщина с улыбкой взяла его под руку. Никто из них не заметил Леонарда – он не хотел попадаться на глаза и лишь исподтишка наблюдал за ними, повернувшись вполоборота к витрине какого-то магазина, чтобы закурить. Они сели в старенькую машину Пейджа – «воксхолл» пятилетней давности, маленькую и старомодную: Най и в ней узрел какую-то нарочитую скромность.

Когда Най прибыл в редакцию, Смит, как он и предполагал, с видом занятого человека сидел за письменным столом. На самом же деле он просто строчил письмо своей Минни – Най догадался об этом по тому, с какой поспешностью Смит сунул письмо под блокнот при его появлении. За последнее время Смит до того похудел, что это бросалось в глаза: точно голодные вороны ободрали с его костей все мясо.

– Есть что-нибудь новенькое? – спросил Най, бросаясь с размаху в кресло.

– Ровно ничего.

Это прозвучало почти трагично, хотя в голосе Смита все еще чувствовалась слабая надежда. Най обозлился: ему захотелось столкнуть Смита лбом с неумолимой действительностью…

– Что слышно от многоуважаемого Вернона?

– Ничего. – Смит несколько раз высморкался; он опять простудился. – Как бы то ни было, лучше никаких вестей, чем плохие. Вот если бы…

– …что-нибудь подвернулось, – докончил Най, передразнивая его.

Смит покраснел.

– Твоя блестящая идея не очень-то нам помогла. Откровенно говоря, попросту сели на мель.

– А откуда я мог догадаться, что Пейдж вздумает выпускать этот чертов листок? От такого ханжи чего угодно можно ждать. Ей-богу, – вскипел вдруг Най, – до сих пор не забуду первую встречу с ним, когда он обрушился на нас с проповедью о священной миссии печати. Вот уж терпеть не могу этих слащавых сеятелей добра! Подумаешь, благородная душа, решил создать на земле Утопию с помощью какого-то паршивого листка. Мне кажется, я знаю человеческую натуру. А газетное дело и вовсе изучил вдоль и поперек. Это такой же чертов бизнес, как и любой другой, и главное здесь – деньги и власть. Чтобы добиться этого, нужен большой тираж. А чтобы был тираж, надо давать читателям то, что они хотят читать. А что они хотят читать?.. Во всяком случае – большинство? Им подавай что-нибудь этакое, со смаком – разврат, скандал или сенсацию. Старик Джохем в полной мере доказал это, доведя свой «Воскресный вестник» до семи миллионов экземпляров, и все благодаря пространным судебным отчетам и всяким разоблачениям. Так зачем же поднимать из-за этого шум? Люди есть люди. Я лично не вижу ничего страшного в том, что человек развлекается, – пусть себе веселится, пока водородная бомба не прихлопнула нас всех. Мир все равно летит в тартарары, и никакие Пейджи и сеятели добра не спасут его.

Смит молча выслушал эту диатрибу и сказал:

– Можешь говорить что угодно, но я лично ничего не имею против Пейджа. Он славный человек.

– Даже очень, – с горечью заметил Най. – Я только что повстречался с ним. Он отлично выглядит… настоящий благодетель рода человеческого. – Он затушил сигарету. – С ним был и сынок. И какая-то бабенка.

– Молодая? Хорошенькая?

– Это слабо сказано. Красотка! Высокая, пышненькая, но не слишком, как раз в меру. Я даже на расстоянии заметил, что в ней что-то есть.

– Это жена Дэвида.

– Дэвида, – иронически повторил Най. – Э-э, братец, да ты говоришь о нем так, точно он твой близкий родственник.

Смиту этот разговор был явно не по душе, и он с недовольным видом принялся перекладывать на столе бумаги. А Най иронически подумал о том, что теперь, когда беда надвинулась на них вплотную, Смит снова впал в набожность. На днях, неожиданно войдя к нему в комнату, он застал своего коллегу на коленях: Смит молился в надежде, что хоть Господь Бог поможет ему… честное слово, даже хуже праведного Итиэля Мигхилла, который по воскресным вечерам устраивал пение псалмов в своем загородном доме в Суррее.

– Почему мы до сих пор ее ни разу не видели? – спросил Най.

– Кого?

– Да эту дамочку, конечно.

– Они живут очень уединенно… в Слидоне.

– Мне она не показалась тихоней.

– О Господи, давай оставим Пейджей в покое! – обрезал его Смит. – Это приличные люди.

– А я ничего не имею против них. Просто ненавижу их нутро, принципиально ненавижу.

– Вот ведь какой великий ненавистник рода человеческого.

– Я человек злой. Согласен. А пока я иду пить пиво.

Леонард встал и, оставив Смита одного, направился в находившийся на той же улице бар «Виктория», где заказал шотландский виски и светлое пиво «Басс». Почему-то у него из головы не выходила жена молодого Пейджа; впрочем, что ж тут удивительного: в таком городе, как Хедлстон, и посмотреть-то не на кого, если не считать нескольких проституток, с наступлением темноты появляющихся у вокзала. Да, она произвела на него впечатление. Най все дивился, почему до сих пор ни разу не видел ее. Должно быть, молодой Пейдж держит ее взаперти: наверняка ревнивец и, конечно, влюблен в нее – это видно с первого взгляда.

Най был не очень падок до женщин. Во-первых, он не доверял им. И потом, как он деликатно выражался, у него было их столько, что они давно перестали его волновать. Поэтому, хотя он и подумал о том, что такая дамочка была бы недурна в постели, она заинтересовала его не только с этой стороны. Уж очень она не похожа на Пейджей – скорее, под стать людям его типа. Он инстинктивно угадывал, что между ними есть некое родство, нечто скрытое и совершенно неожиданное.

Чем объяснить это смутное, странное ощущение? Он снова и снова задавал себе этот вопрос и не мог найти на него ответ. Он вспомнил, правда, хотя это и не могло служить разгадкой, что однажды уже испытал нечто подобное. Как-то вечером, много лет назад, когда он был еще совсем зеленым, молодым репортером, только начинавшим свою карьеру на Флит-стрит, он пошел с приятелями пообедать. Все изрядно выпили, и, когда, расставшись с ними, он направился к себе на Пикадилли, его подцепила проститутка. Они пошли в Гайд-парк, было темным-темно, и он почти не видел ее лица. Десять лет спустя, входя в автобус у вокзала Виктория, он столкнулся вдруг с какой-то женщиной. На секунду-другую взгляды их встретились, оба узнали друг друга, и он понял – не столько потому, что вспомнил ее, сколько по какому-то внутреннему ощущению, – что перед ним та самая незнакомка, с которой он был тогда близок.

Если бы Леонарду дали такое задание, он мог бы написать занятную статейку на две колонки о Фрейде и его теории, однако Най никогда не был силен в психологии, и к тому же он отлично знал, что ни разу в жизни и полсловом не обменялся с женой молодого Пейджа, а тем более и пальцем не дотронулся до нее. Но почему-то встреча с ней вызвала в нем то же самое ощущение, какое он испытал тогда, на ступеньке автобуса, – ощущение, что при каких-то обстоятельствах, не очень для него благоприятных, он видел ее раньше. Он пытался убедить себя, что это просто фантазия. Должно быть, он видел ее, когда она приезжала в Хедлстон за покупками, – ее образ запечатлелся у него где-то в глубине сознания, и теперь она представляется ему давней знакомой. И все же… все же он не был в этом убежден. Неуверенность начинала уже действовать ему на нервы, но тут в бар вошел Смит. Най молча смотрел, как он подошел к столику, сел, снял шляпу и вытер капли дождя на затылке.

– Никаких вызовов нет, – сказал он, – вот я и решил присоединиться к тебе. Питер сидит у телефона. В редакции холодно сегодня.