Высокие груди девушки обхватывали две кожаные получаши, скрепленные за спиной фигурной застежкой. Когда полуобнаженная гладиатрисса шла между рядами зрителей, люди бросали ей цветы и лепестки роз.
— Но…
Те, кто сидел непосредственно над проходом, заранее отрезали стебли — и если распахнутый бутон ложился между упругих полушарий красавицы, это считалось хорошим знаком тому, кто его бросил.
— Никаких «но»! Иди работай и последуй моему совету. Я всегда тебя поддержу — не забывай об этом.
Когда я вернулся к себе за стол, Фрэн схватил меня за руку:
Не в том, правда, случае, если все видела сидевшая рядом супруга.
— Эй, приятель, ты в порядке? Что это за пакет ты мне оставил?
Стройную талию девушки обхватывал кожаный пояс, на котором крепились короткий меч и четыре метательных кинжала. Узкие полуштаны плотно обтягивали стройные бедра, закрывая их только на десять пальцев сверху. Ноги Корделии украшали высокие сапоги с львиными мордами на галунах.
— Не могу тебе сказать. Пожалуйста, верни его мне. Ты хороший друг, но сейчас я не могу ничего объяснить. Извини!
— Я не могла упустить шанс снова выйти на Арену Валлардии, — сказала она. — Ведь я приехала сюда как гладиатрисса — тогда меня и увидел из своей ложи король Димитрис.
— В конце концов это стоило ему жизни, — пробурчал Немедий.
Девушка хлестнула своего спутника взглядом, и он сделал вид, что просто закашлялся.
— Гладиаторский бой будет только началом представления, — продолжал советник. — Люди привыкли к тому, что видят на Арене сражения и Трибун не хочет, чтобы хоть кто-нибудь из них ушел из Колизея обманутым…
День тянулся еле-еле, минута за минутой. Я ожидал худшего. Вдруг отец явится ко мне на работу? Вдруг наставит на меня пистолет?
Он вновь вспомнил о том, как дорого обошлась эта ошибка Фогарриду.
— Главная часть представления — совсем иная. И тебе придется участвовать в ней, уже не как добровольцу.
После обеда Энн прошла ко мне между столов с бледным лицом и широко распахнутыми глазами.
— Если все это тебе не по душе, тогда зачем? — спросил Конан.
— Твой отец звонит!
Ортегиан вздохнул.
Я вскочил и поспешил в ближайший пустой кабинет.
— Боюсь, я совершил ошибку, — отвечал он, нимало не боясь того, что его признание услышат слуги, разносившие угощение.
— Я возьму трубку там. Энн, спасибо за все!
Киммериец редко встречал правителей, которые могли решиться признать свою неправоту — даже оставшись наедине с избранными сановниками.
— С тобой все будет нормально?
— Когда Храм обрушился, и тысячи людей погибли под его сводами, — страну охватила ярость. Все требовали правды, каждый хотел узнать, на чьей совести это ужасное святотатство.
— Я не знаю.
Конан спросил себя: всегда ли Ортегиан говорил в подобной манере, красивыми, обкатанными фразами, что стучат в твой разум, подобно холодным градинам. Нет, наверное, он приобрел эту привычку только когда стал Трибуном.
Закрыв за собой дверь, я посмотрел на желтую лампочку на телефонном аппарате. Пот снова потек у меня по спине. Я сел за стол и медленно поднял трубку.
— Потом правда стала известна… И ярость людей превратилась в ненависть. Все хотели мести. Одни говорили, что курсаиты со дня на день нападут на Валлардию. Другие считали, что мы должны нанести удар первыми.
Он опустил свой единственный глаз в пол.
— Я до тебя доберусь, — раздался в трубке глухой, угрожающий отцовский голос. — Ты ничего не добился! Твоя глупая выходка меня не остановит. Ты, мальчишка, связался со взрослым мужчиной. Ничего не кончено, дружок. И ты это знаешь. Будь осторожен, потому что я иду за тобой. Ты чертов…
— К своему стыду, я поддался этому настроению. Слишком свежим в моей памяти был пример Фогаррида, — который стремился во всем поступать правильно, а не так, как требовала толпа. Я думал, что если не сделаю решительный шаг как можно скорее, люди взбунтуются…
Трибун повертел в руках виноградину, потом положил ее обратно в чашу.
Я повесил трубку, зная, что он будет говорить еще несколько мгновений, прежде чем поймет, что линия отключилась. На меня снизошло спокойствие. Вместо того чтобы храбриться, как обычно, я наконец отказался выслушивать его угрозы.
— Народные волнения легко могут перейти в бунт, если не дать им выход. Я это знал. Поэтому объявил, что мы будем готовиться к войне. Конечно, я знал, что Валлардия не готова. Наша армия ослабла, дисциплина расшатана, нет единства среди офицеров.
Игнорирование было для отца худшим из оскорблений. Откинувшись на спинку стула, я испустил глубокий вздох. Левая рука у меня тряслась, свидетельствуя о том, насколько страх еще силен во мне.
Терранд медленно кивнул, полностью соглашаясь со словами Ортегиана.
* * *
— Однако я чувствовал, что выбора у меня нет. Мы начали собирать ополчение, пригласили наемников. Люди ждали, что со дня на день начнется война — поход во имя справедливости, ради отмщения. Но магический барьер, отделивший нас от Курсаи, нарушил все планы.
Салли позвонила неделю спустя.
Он бросил взгляд в сторону пустующего кресла.
— Отец подкараулил меня сегодня утром на парковке школы. Он ждал, пока я приеду. Я не узнала его машину — он был не на «Капри». Я так испугалась, Дэвид!
Тебе наверняка известно, что чародей Гроциус так и не смог определить природу этого волшебства, не говоря уже о том, чтобы развеять его. А ведь наш придворный колдун по праву считается одним из лучших по эту сторону Карпашских гор.
Она начала плакать.
Крохотные ладони Трибуна провели вдоль подлокотников кресла.
— Он сказал, что ты ему больше не сын, и если еще хоть раз попытаешься ему навредить, то поплатишься жизнью. Я тоже его предала, и если снова так поступлю, то сильно об этом пожалею.
— Разум подсказывает, что отсрочка только пойдет нам на пользу. Основную часть нашей армии составляют сегодня ополченцы — простые, необученные крестьяне, которые испугаются одного вида боевого феникса. Им нужна тренировка, не так ли, Терранд?
— Мне очень жаль, Салли!
На этот раз полудракон не ответил, уперев мрачный взгляд на арену. Он полагал, что вчерашние феллахи не смогут стать хорошими солдатами даже за полгода, и занятия с наемниками мало что изменят.
— Он спросил, знаю ли я про письма, которые ты написал, и про то, отправил ты их или нет. Переспрашивал раза три, не меньше. Я повторяла, что не понимаю, о чем он.
— Однако толпа не склонна слушаться разума. Люди спрашивают, что делает их правитель, чтобы отомстить курсаитам? Почему власти ничего не предпринимают? Чем занята армия? Вот какие вопросы ты каждый день можешь услышать на улице.
— Хорошо, значит, угроза сработала, — ответил я. — Письма — это страховка на тот случай, если он попытается навредить Моне или тебе. Может, когда-нибудь я все расскажу — но пока давай забудем об этом, ладно?
Терранд хотел пояснить, что бы он сам сделал со смутьянами, которые ведут подобные разговоры. В королевских темницах всегда хватает места для тех, кто недостаточно любит своего монарха. К несчастью, Ортегиан не разделял его энтузиазма. Выслушав предложение военачальника, Трибун ответил:
— Я попробую, но, по-моему, он никогда не оставит нас в покое.
— Оставит, если мы перестанем ему уступать.
— Ты можешь посадить в тюрьму одного человека или сотню. Но если захочешь бросить туда весь народ, — проще самому запереться в камере.
— Проще сказать, чем сделать. Он часто бывает в Хаттерасе и может в любой момент нагрянуть ко мне домой или в школу.
Больше к этому вопросу не возвращались.
В слезах, Салли повесила трубку. Отец по-прежнему имел власть над ней. Мне было больно от того, что мой план не удался — ничего не изменилось. Отец будет и дальше преследовать нас.
— Будь это один горожанин — я мог бы взять его за руку, привести в наш дворец, показать отчеты лазутчиков, которые каждый колокол сообщают нам о положении дел в Курсае. Я отвел бы его в лагерь, где тренируются ополченцы. Показал наши элитные отряды — фениксов, мантикор, боевых магов. Но людей, которые задают такие вопросы, тысячи. Поэтому я должен ответить им всем и сразу…
Я продолжал работать, но отец еще не закончил со мной, что бы он там ни сказал Салли. В следующие несколько дней Мона неоднократно звонила и ей, и мне, упрекая за то, что мы не уважаем и не ценим наших любящих родителей.
— Здесь, на Арене?
— Ваш отец просит так мало взамен на свою любовь и преданность длиной в целую жизнь! Он вырастил вас и избавил от психически больной матери, которая пыталась вам навредить. Самое малое, что вы можете сделать, — это помочь ему, если он просит.
— Да. После того, как закончится первый бой, сюда выйдут ополченцы. Не все, разумеется, — только несколько отрядов. Этого будет довольно. Им предстоит сразиться с опасными тварями, которых привезли в Валлардию издалека. Терранд говорит, этих существ прочили для главного боя в Колизее…
Боже, какая ирония!
— Не напоминайте, сир, что мне самому пришлось участвовать в подготовке этого шутовства, — рыкнул полудракон. — Несколько десятков солдат — моих солдат! — будут рисковать жизнью ради потехи. Умереть во имя того, чтобы вызвать улыбку на жирном лице кожевника — может ли быть больший позор для воина?
Две недели я прожил у своего приятеля. Куда бы я ни шел, мне все время хотелось оглянуться. Я постоянно ожидал от отца следующего шага.
— К несчастью, нам приходится учитывать волю народа, — согласился Трибун. — Чаще всего, он столь же глуп, сколь и грязны его сокровенные желания. Мы должны показать людям, что солдаты готовы к бою. Пусть видят тех, кто отстоит честь Валлардии в грядущей войне…
Вернувшись домой, я установил на дверь задвижку и устроился на ночь в спальном мешке на кухне. Проснувшись на рассвете, я сразу выехал на работу и уже там пробежал свои обычные пять миль и принял душ.
В тот день я засиделся в офисе допоздна, а когда приехал домой, то оставил машину в нескольких кварталах и прошел остаток пути пешком. Ночью я спал при свете.
Сапфировые врата Колизея распахнулись перед Корделией.
Я спрятал под подоконником пистолет. Положил камни у входной двери так, чтобы сразу понять, не открывал ли ее кто-нибудь в мое отсутствие.
Огромный амфитеатр, возносившийся к небу четырьмя ярусами трибун, открылся перед ней, словно бутон невиданного цветка.
Я познакомился с соседом напротив, пенсионером, который дни напролет сидел у окна, и попросил его приглядывать за моим домом.
Толпа взревела.
На работе меня несколько раз спрашивали, почему я такой напряженный — как параноик. Естественно, я не мог ничего ответить.
Корделия вскинула руку с мечом, и ее громкий боевой возглас потонул в восторженном крике зрителей. Ее здесь любили. Людям не терпелось увидеть, как ловкая аквилонка сойдется в бою с неведомыми тварями, что прятались до поры за другими вратами.
Отец не исполнил свой план, но довел меня до того, что жизнь стала мне не в радость. Я постоянно опасался нового нападения, и не только физического, но и такого, которое положит конец моей карьере.
Девушка неторопливо зашагала вперед, и ее черные высокие сапожки тонули в белом песке, которым была усыпана Арена. На его фоне кровь выглядела особенно эффектно.
Пока что у нас была ничья.
С тяжелым протяжным лязгом начали растворяться вторые ворота.
Но кто же в конце концов победит?
Они находились прямо напротив первых — два выхода из Преисподней, чем и были для их обитателей подземелья амфитеатра.
Люди неистовствовали. Никто не знал, какое существо появится из темного коридора. Сто тысяч человек превратились в одно, и им не терпелось увидеть смерть.
Лето началось и закончилось, а вестей от отца не поступало. Ближе к Рождеству я немного успокоился. Прошел еще год — от него по-прежнему ничего.
— Ну иди ко мне, — пробормотала Корделия. — Ты ведь хочешь умереть — медленно и больно?
Потом, холодным пасмурным днем в конце января 1983 года, Энн прошла к моему столу и негромко сказала:
Высокие створки лязгнули и остановились.
— Твой отец звонит. Хочешь с ним поговорить?
Девушка подняла меч.
— Нет, но все равно придется.
Над бровями у меня тут же выступил пот, а левая рука затряслась.
Зрители, еще мгновение назад оглашавшие воздух криками, теперь смолкли. Каждый из них напряженно всматривался в темный провал, и глядя на них, можно было подумать, будто их жизнь решается в эти мгновения.
Голос его был таким же грубым, как раньше.
Тяжело загремел металл.
— Твоя старшая сестра совсем потеряла ко мне уважение, и Салли не лучше ее. Да и братец нисколько не помогает.
Двое служителей Арены, невидимые за стеной из известкового туфа, вращали широкие колеса. Звенящая цепь наматывалась на них, поднимая высокую решетку — невидимую зрителям стену, что отделяла прекрасную гладиатрису от монстра.
Получалось, что на тот момент я был для него лучшим из нас четверых. Я хмыкнул, осознав всю абсурдность ситуации.
Толпа взревела вновь, приветствуя второго бойца.
— Я не получаю никакой благодарности за то, что всем ради вас пожертвовал, особенно когда избавился от этой чертовой суки, вашей мамаши. Никто даже не навещает меня.
К их крикам волной присоединился рев тех, кто толпился за стенами Колизея — там, специально для них, открывалась кольцом широкая площадь, окаймленная трехъярусной галереей.
Он вел себя так, будто мы с ним общались регулярно. То ли он забыл наш предыдущий разговор, то ли хотел притвориться, что ничего не было — ни его плана убить Мону, ни моей попытки его остановить.
Корделия смотрела на тварь, с которой ей предстояло сразиться.
Что и говорить, настоящий Кроу.
Из широких распахнутых ворот, медленно переваливаясь на коротких лапах, выходил серый дракон.
После пятнадцати минут сплошных жалоб отец сказал:
Его раздвоенный хвост оканчивался длинными заостренными крюками, которые, волочась по песку, оставляли за собой глубокие борозды. Клыкастая пасть была приоткрыта, роняя под ноги монстра дымящиеся капли пламени. Над черными немигающими глазами кустились клочковатые брови. Из них росли изогнутые рога.
— Ты единственный, с кем я могу поговорить. Не пропадай. Почему это я должен звонить тебе?
— Корделия, — прорычал дракон. — Я был рад узнать, что сегодня убью тебя.
Девушка взмахнула мечом, разминая запястье.
На следующей неделе у мамы был день рождения. Мы с ней не разговаривали с моего визита в Альбукерке почти шесть лет назад, поэтому я решил воспользоваться случаем и попытаться возобновить наши отношения.
— У меня нет твоего телефона и адреса. И телефонов других детей тоже нет, — начала она своим обычным недовольным голосом. — Если ты не хочешь со мной общаться, больше мне никогда не звони.
— Риус, — сказала она. — Забыл, видно, чем закончилась наша первая встреча?
— Может, начнем просто с поздравлений, а там посмотрим? Я дам тебе мой домашний номер, но я редко бываю дома. И рабочий номер тоже дам, но только если пообещаешь звонить не слишком часто, на работе я очень занят. Я буду сам тебе звонить, если ты не станешь все время поминать прошлое и все то зло, которое семья Кроу тебе причинила.
Дракон припал головой к земле, зарычав, словно собака, которую дернули за стальной ошейник. Три капли огня упали из его пасти, плавя песок и превращая в стекло.
— А о чем еще нам говорить?
— Я был молод и глуп, — отвечал монстр. — Ты обманула меня, аквилонка. Если бы не сонное зелье, которое я выпил, поверив твоим лживым словам, — тебе не удалось бы надеть на меня цепи.
— О чем угодно. Хотя бы о твоем сыне, об Уолли, о том, как дела в Альбукерке…
Девушка рассмеялась.
Но через несколько мгновений она опять начала свою волынку, и я сказал, что у меня много дел. Я выждал месяц и попытался еще раз — с тем же результатом. Каждый звонок становился для меня болезненным напоминанием о том, что жизнь ее замерла на месте.
— Ты был рожден для ошейника, дурачок.
Тогда мама стала звонить мне в офис. Если я был занят, Энн говорила, что я перезвоню, как только освобожусь. Но мама продолжала названивать, пока я не брал трубку.
Люди, сидевшие на трибунах, жадно ловили каждое слово. Магические кристаллы, установленные вдоль ярусов, позволяли им расслышать все — даже последний вздох умирающего бойца.
Энн не знала, что делать.
— Как мне ей объяснить?
— Ты сделала меня рабом и продала на Арену, — сказал Дракон, медленно приближаясь к девушке. — Так ты обрела право выступать здесь. Ценой моей свободы.
— Никак, — отвечал я. — У нее с головой не в порядке. Когда я прошу не звонить мне так часто, она уверяет, что вообще не звонила. У нее что-то вроде остановки в развитии — она так и осталась недовольным ребенком.
Корделия лениво полюбовалась на свои ногти.
Мона тоже звонила, хоть и гораздо реже. Иногда оставляла сообщения на моем автоответчике. Они были практически идентичными — гневные упреки за то, что я не забочусь о своем бедном отце, который всю жизнь был предан детям. Каждый из нас периодически выходил из доверия, а потом опять оказывался в фаворе, если другой совершал что-то, пришедшееся отцу не по нраву.
— Надо было думать раньше. До того, как стал охотиться на крестьян и пожирать их.
Собираясь вчетвером, мы, по сути, говорили только об этом. Никто никогда не вспоминал о детстве. Да и зачем? Со временем наши пути разошлись, и мы практически перестали поддерживать отношения.
Когтистая лапа Дракона ударила в белый песок, взметнув его над Ареной.
Спустя несколько лет я узнал, что отец принуждал Салли помочь ему похитить богатую еврейку, чтобы запросить миллионный выкуп. Салли просто не явилась на встречу, что, вероятно, должно было его остановить. Но точно она не знала.
— Люди родились, чтобы мы пожирали их. Таков мир. И ни ты, ни даже Радгуль-Йоро не сможет его изменить. Видишь мои украшения?
Время от времени Салли видела отца в Хаттерасе с молоденькими девушками.
На спине твари поднимался ряд острых шипов, на каждый из которых были надеты человеческие черепа.
— Они все выглядят так, будто у них за душой нет ни гроша, — говорила она. — И где только он их находит?
— Все это люди, которых я убил на Арене. То, что от них осталось… Я брал только головы лучших. Марсий Хайборийский. Харальд Беспалый. Аренджунский Мечник. Ты знала их? Можешь поздороваться.
Иными словами, отец по-прежнему не унимался.
Лицо Корделии стало жестким, и оттого еще более прекрасным.
— Я поклялась, что убью Марсия сама, — процедила аквилонка. — Еще один повод тебя умертвить, Риус.
Эпилог
Последние слова еще не поднялись над Ареной, а девушка уже метнулась вперед. Два острых кинжала вспыхнули в ее руках — никто не успел заметить, как меч вернулся в узорчатые ножны.
Я работал. Читал. Бегал. Мое понимание политики и истории стало гораздо глубже, но в душе у меня по-прежнему царил хаос. Друзья говорили, что я словно выстроил вокруг себя стену. Любой серьезный разговор обо мне и о семье Кроу я переводил в шутку. Браки мои разваливались.
Дракон вскинул плоскую голову, и мощный столб пламени поднялся в воздух гудящей радугой. Люди вокруг восхищенно закричали. Зрителям было все равно, что этот жадный огонь сейчас поглотит ту, которой они только что рукоплескали.
Мне уже перевалило за пятьдесят, а мира внутри я так и не обрел — тревога и чувство вины продолжали преследовать меня. Не помогали ни книги по саморазвитию, которыми были уставлены мои полки, ни визиты к психотерапевтам. Те охотно слушали истории о моем детстве, но не могли помочь мне оставить их в прошлом.
Здесь были рады многим гладиаторам.
Но по-настоящему любили только смерть.
Я часто ездил в Гэллап и Форт-Дефайнс, думая, что смогу забыть о своем детстве, если встречусь с ним лицом к лицу. Я помнил все до мельчайших деталей — имена одноклассников, адреса, номера телефонов, звуки и запахи. Только воспоминания с Саут-Клифф-драйв оставались размытыми.
Корделия перевернулась в воздухе через голову, и ее гибкое сильное тело смогло уйти от раскаленного фонтана огня. Девушка приземлилась на шею дракона, заставив его прижать голову к земле.
Как-то вечером я сидел у себя в машине перед тем нашим старым домом. Хозяин в конце концов вышел и спросил, почему я постоянно приезжаю туда.
— Вижу, ты научился кланяться, дурачок, — сказала она. — Хвалю.
— Вы что, следите за мной?
Оба кинжала глубоко вошли в глаза твари.
Это был худой невысокий мексиканец, похожий на Рея Пино, но без его хитрой улыбочки. Почти лысый, он носил очки в роговой оправе и говорил так мягко, как ни один мужчина на моей памяти.
Дракон зарычал от боли и бешенства.
Я сказал ему, что семья Кроу жила в этом доме много лет назад. Он мне не поверил, но я описал ему весь интерьер, включая черно-зеленую плитку в подвале, трещину на стене в душе и скрипучие лакированные ступени, ведущие в кухню.
Густая кровь текла по его щекам, перемешанная с глазной жидкостью. Он дернулся, пытаясь выдернуть шею, но девушка не позволила ему освободиться.
Хозяин пригласил меня войти.
— Убить тебя сейчас? — негромко спросила она. — Или отпустить, чтобы это сделали за меня служители Арены? Сам знаешь, никому не нужен слепой дракон.
Он был вдовцом и купил этот дом вскоре после того, как мы уехали. Там выросли трое его детей.
Мощное тело твари рванулось, сбрасывая аквилонку. Песок поднялся над телом девушки невесомым облаком. Люди вскрикнули, и тут же смолкли. Монстр поднялся на задние ноги, и его окровавленная голова оказалась выше, чем пять ярусов Колизея. В свете яркого солнца заблестели темные пластины на брюхе. В следующий же момент Риус обрушился передними лапами туда, где лежала аквилонка.
— Мне кажется, я десятки раз видел, как вы сидите и смотрите на мой дом из машины или пешком бродите по кварталу. Что такое случилось, что вы возвращаетесь сюда снова и снова?
Простой вопрос, но он задал его с такой теплотой, что у меня навернулись слезы и воспоминания полились рекой — Элефант-Хилл, «вишневые бомбы», навахо на трассе 66, бой Берри Парета, происшествие с ножом, попытка Лонни отравиться аспирином и мама, которую мы бросили.
Трибун не смотрел на Арену.
Он обнял меня за плечи и усадил на диван.
То, что происходило там, внизу, не занимало его. Это было так жалко, так мелочно. Риус давно заслужил свободу — он одержал в Колизее больше побед, чем другой дракон или вивверн.
— Пожалуйста, присядьте.
Монстр пришел сюда рабом, на цепи у прекрасной аквилонки. Теперь он стал здесь королем, и в мгновения боя люди любили его сильнее, чем своих близких и даже своих богов.
Я плакал, рассказывая ему свою историю, а он сидел и слушал, не перебивая. Когда я закончил, он накормил меня ужином на нашей старой кухне, которая выглядела практически так же, за исключением стола и стульев. Когда он пригласил меня к себе, было еще светло. Ушел же я около двух часов ночи.
Тогда зачем он сражался дальше?
У двери я поблагодарил его и протянул руку. Он взял ее обеими ладонями.
— Вы не можете изменить свое детство, но можете отпустить.
Ортегиан не хотел даже искать ответа на этот вопрос. Ему казалось, что, поставь он себя на место гладиатора, и сам заразится их безрассудством. Трибун любовался па облака, пытаясь предсказать по ним будущее — этот вид гадания стал очень популярен в последнее время, несмотря на то, что почти никогда не давал результатов.
— Даже не знаю. Я пытался, но мне никак не удается избавиться от того, что я рассказал вам. Может, мне надо было оказаться в доме, поговорить с незнакомым человеком, готовым посочувствовать, заново пережить все, что я тут натворил — особенно тот момент, когда отец привез меня назад и я увидел, как мама сидит на полу, совершенно беспомощная. В полной мере ощутить и вину, и стыд. Оба мои родителя в тот ужасный день сочли меня трусом, и, наверное, справедливо, хоть и по разным причинам.
Поэтому правитель не заметил сразу, что Конан встал и шагнул к выходу из ложи.
— Это слишком тяжкий груз для десятилетнего мальчика, вам не кажется? Вы сделали большой шаг, когда рассказали мне. То, что произошло в тот день, как и все остальное, это не ваша вина.
— Ты не сможешь помочь своей подруге, — предупредил его Ортегиан, и в голосе карлы прозвучало сожаление. — Могущественное колдовство защищает Арену. Никто не может вмешаться в ход поединка.
Он улыбнулся.
Киммериец ответил:
— Все с вами будет в порядке, Дэвид Кроу. Приезжайте в любое время.
— Риус был мертв в тот момент, когда вышел на арену. А Корделия очень обидится, если узнает, что ты не поставил на нее.
С этими словами он вышел.
Вернувшись в мой любимый отель, «Эль Ранчо», я перелистал свои записки о нашей жизни в Гэллапе. Мне стало легче, и это было непривычно. Смогу ли я оставить все в прошлом? Просто удивительно, что я взял на себя вину за эти события. Сколько я себя помнил, в голове у меня проигрывалась одна и та же пластинка: «Я должен был спасти маму. Я должен был остановить отца. Я должен был проявить силу».
Девушка выпрямилась.
После нескольких часов сна и короткой пробежки я уселся на кровать в своем номере и позвонил маме.
Короткий меч глубоко вошел в шею дракона, — в том месте, где она соединялась с грудью. Риус обрушился вниз всем своим огромным весом, и сам насадил себя на клинок аквилонки.
— Ты считаешь, это я виноват, что мы тебя бросили? Ты всерьез веришь, что я мог тебя спасти?
Толпа гудела. Никто не мог понять, что происходит на Арене. Белый песок, взмывший над гладиатрисой, закрывал ее от взглядов толпы и все, что они были в состоянии рассмотреть — это широкая спина дракона, усеянная острыми шипами.
— Ты виноват в том, что не помог мне, что не понял меня, что не остался со мной, когда мне некуда было идти.
Затем над ней взвился густой кровавый фонтан.
— Но мне же было всего десять лет! Ты действительно думаешь, что я мог тебе помочь?
— Я молил богов, чтобы ты пришла, прохрипел дракон. — Мечтал отомстить…
Корделия сорвала с пояса третий нож. Длинное лезвие вонзилось в распахнутым рот дракона, пригвоздив широкий язык к нижней челюсти.
— Не о том просил, — сказала девушка.
Глава 25
Черный Орб
Оглушительный крик, полный ликования и торжества, пронесся над Колизеем.
Люди повторяли имя Корделии, бросали на арену венки, и радовались так, словно самый близкий их друг только что избег смертельной опасности. Стоит ли говорить, что точно так же вели бы они себя, окажись победа за Риусом.
Лишь те, кто поставил на победу Дракона, сохраняли молчание. Но даже потеря денег не могла лишить их главного — пьяной радости от того, что на их глазах только что пролилась кровь.
Услышав эти возгласы, Конан на мгновение остановился, — исход боя волновал его гораздо сильнее, чем он хотел показать Трибуну и Терранду в королевской ложе. Убедившись, что аквилонка осталась жива, киммериец быстро зашагал дальше.
Сейчас он находился на самом верхнем, пятом ярусе Колизея, — вернее даже, небольшом балконе, который нависал над Ареной. Король не должен сидеть рядом с простыми людьми, если только не удостоил их чести посетить свою ложу.
Двое солдат охраняли вход.
— Ты уходишь, киммериец? — спросил первый. — Сейчас начнется самое интересное.
— Да, — подтвердил второй.
В словах обоих нетрудно было прочесть глубокое разочарование от того, что им не удастся увидеть представление.
— Когда тело Риуса уберут, — продолжал воин (по всей видимости, крики толпы сообщили им об исходе боя), — и Арену посыпят свежим песком, победительница проедет триумфальный круг вокруг Колизея. Жаль, я надеялся, что сменюсь раньше, и смогу бросить ей цветы… После этого выведут монстров.
Конан почти не слушал.
Он пытался воссоздать в памяти облик амфитеатра. Корделия много рассказывала ему о том, как выступала на Арене в Валлардии. Девушка не отличалась болтливостью, но киммериец умел располагать к себе людей и вызывать их доверие. Собеседникам нравилось его умение слушать, а также неподдельный интерес, который северянин всегда испытывал к людям.
Аквилонка поведала ему многое из того, что вряд ли открыла бы другому человеку, — а порой даже говорила о том, в чем не призналась бы наедине с собой.
Конану нравились ее рассказы, полные огня и приключений, однако на сей раз его интересовала гораздо более прозаическая тема — устройство Колизея.
Сидя в королевской ложе, среди криков толпы и негромких речей Трибуна, киммериец не мог как следует сосредоточиться. Теперь ему следовало запустить руку в кладовую памяти и вытащить оттуда свиток, который раньше казался совершенно бесполезным.
— Корделия! — рев сотни тысячи людей слился в одно слово.
Конан стремительно зашагал вниз.
Солдаты недоуменно переглянулись.
Да, поведение киммерийца выглядело не совсем обычно. Впрочем, если бы они смогли прочесть его мысли, — их удивлению вообще не было бы предела.
Северянин знал, что у него осталось совсем мало времени.
Проклятый шум толпы! Он убаюкивал, лишал возможности думать, и мысль, которая должна была прийти ему в голову давным-давно, постучалась в его разум слишком поздно. Теперь следовало спешить.
Но куда?
Надо вспомнить слова Корделии.
Итак, амфитеатр!
Каменное чудовище, поднимающееся к небу на шестьдесят метров. Четыре яруса, если не считать королевской ложи. Нижний предназначен для аристократов — туда ведет особая галерея, которая начинается прямо у главных ворот. Королям Валлардии нравилось, что вельможи смотрят на них снизу вверх, с самого подножия Колизея…
Конан словно вновь оказался в Хорашшском лесу, под сводами черных проклятых дубов. Негромко потрескивал костер, сам он устроился в корнях высокого дерева, которые могли служить неплохим креслом, полуобнаженная девушка лежала на бархатной шкуре мантикоры.
— Королевская ложа находится прямо перед воротами, из которых гладиатор выходит на арену, — говорила Корделия. — Первый салют мечом — в честь правителя.
— Здесь ведь есть и другой смысл? — лениво заметил Конан.
Он рассматривал кусочек жареного мяса и спрашивал себя, почему вновь не получилось, как учил его кушит Хаффа. Может, не стоило класть кориандр?
— Какой? — удивилась девушка.
— Ты говорила, что выходов на Арену два. Значит, королевская ложа находится прямо над вратами, из которых появляются монстры. Лишний способ напомнить людям, что правителя надо бояться.
Корделия задумалась.
— Мне это никогда в голову не приходило, — сказала она. — Знаешь, Копан, когда я тебе что-то рассказываю, то узнаю гораздо больше, чем ты.
Все-таки кориандр был лишним…
— Вельможи сидят в первом ряду, так им лучше видно. Но и опасно — случается, что какой-нибудь осужденный решит уйти на Серые равнины не один… Зрителей от Арены отделяет невысокий барьер, но он не сможет остановить гладиатора или взбесившуюся мантикору.
— А король, разумеется, не станет так рисковать?
— Да, ты ведь мой старший сын. Ты не помогал мне тогда и не помогаешь сейчас. Ты уехал с отцом и бросил меня.
— Король Валлардии вообще никак рисковать не станет. Конечно, ему почти ничего не видно с его насеста. Но в ложе установлены магические зеркала, и с их помощью можно разглядеть все даже лучше, чем из первых рядов.
— Ты говоришь так, будто сама в них смотрела.
Я тихонько положил трубку.
— Так и было. Король Димитрис часто приглашал меня в свою ложу… Правда, его жена не пришла от этого в восторг. Наверное, поэтому он упрятал ее в подземелье.
Отец ответил после первого гудка.
Опала, постигшая царицу, стала первым камешком, который обрушил за собой лавину и привел к падению монархии. Однако Конан сейчас стремился вспомнить нечто другое. Настолько важное, что могло изменить все…
— Ты жалеешь, что был жесток с мамой и бросил ее? Жалеешь, что избивал нас с Сэмом? Жалеешь о том, что делал с Лонни и Салли? Как насчет воровства, трупа в Западной Виргинии и преступных замыслов, в которые ты пытался меня втянуть? Ты раскаиваешься…
— Главные сановники сидят прямо напротив короля, — продолжала девушка. — Да, наверное, ты прав. Всякий раз, когда они видят, как из сапфировых врат выходит дракон или вылетает гарпия, — при этом у них перед глазами правитель.
— Есть много способов закрепить в людях страх, — подтвердил Конан.
— Перестань ко мне приставать со своим дурацким раскаянием! Ты никогда не выполнял того, что мне было надо. Все вы, мои дети, гроша ломаного не стоите. Ты вечно жаловался, и я знал, что мужчины из тебя не выйдет. Так и получилось. Больше не звони мне со своим нытьем. Тебе и так повезло в жизни больше, чем мне. И гораздо больше, чем ты заслуживаешь.
Ложа для вельмож — вот куда надо спешить.
Колизей был поистине огромен, однако войти сюда или покинуть здание можно было очень просто, благодаря сложной системе лестниц.
Раздались короткие гудки.
Три нижних яруса окружали аркады — длинные анфилады арок, и в каждой их было сто, по числу младших богов и демонов, которым поклонялись в Валлардии. Из каждого прохода спускался водоворот ступеней, и лики тварей, вершивших судьбы страны с небес, безразлично взирали на идущих мимо людей.
Подложив под спину подушки, я растянулся на кровати. В тот момент, в возрасте пятидесяти двух лет, мне страшно захотелось освободиться от мамы, отца и Моны. Они не могут — и не хотят — меняться, а я не могу изменить того, что произошло.
Потом ко мне пришло озарение. Единственный способ стать свободным — это простить их и самого себя.
Конан достиг небольшого портика на двух колоннах — отсюда он мог выйти в город, или попасть на любой из ярусов Колизея. В первый момент киммериец направился к парадной галерее, ведшей на первый ярус. Однако сразу же передумал и зашагал ко второму.
Я слышал этот совет тысячу раз, но в тот день в отеле я понял, что готов. Я больше ничего от них не ждал. Ни поддержки, ни дружбы, ни понимания, ни сочувствия, ни любви. И я больше не думал, что отец, мама и Мона были правы насчет меня — насчет нас всех. Я не собирался и дальше тащить за собой груз вины и стыда. С меня хватит.
Здесь располагались всадники — зажиточные горожане и землевладельцы, в жилах которых не текла голубая кровь. Свое название они получили потому, что их долгом, или почетной привилегией, было сражаться на войне верхом, в полках валлардийской кавалерии, — тогда как люди попроще составляли пехоту.
В противном случае я никогда не смогу испытывать счастье и радость.
У меня было такое ощущение, словно в мозгу загорелся свет. Все же так просто — почему я не сделал этого раньше? Но нет уз крепче семейных, и разорвать их очень нелегко.
— Корделия Аквилонская! — донесся голос с Арены.
Мне потребовалось время, но постепенно я стал менее тревожным и более счастливым. Я начал нравиться сам себе, стал более уверенным и мог свободнее делиться с другими. Детские воспоминания, которые я столько времени держал внутри, выплыли на поверхность, но я теперь смотрел на них под другим углом, без гнева и стыда, как будто это произошло с другим человеком. Так я сумел разорвать порочный круг, преследовавший мою семью уже несколько поколений.
Значит, девушка совершает триумфальный круг по Колизею. Наверняка обидится, что Конан не кинул ей парочку венков с королевской ложи. Надо было попросить Терранда сделать это за него…
Результаты не заставили себя ждать. Моя лоббистская компания процветала, у меня появилось двое равноправных партнеров, с которыми мы стали не только коллегами, но и друзьями. Отношения с детьми улучшились. Через давних друзей я познакомился с Пэтти, прекрасной женщиной, на которой сейчас женат. Она была первым человеком, которому я без утайки рассказал о своем детстве. В прошлом я всегда старался побольше скрыть или опустить. Но Пэтти никогда меня не судила, за что я ей безмерно благодарен.
Конан оказался на втором ярусе трибун. Арки здесь были украшены высокими колоннами выполненными в коринфском стиле. Киммериец шел по внешнему коридору, но все же мог бросить взгляд на Арену, поверх голов зрителей.