Так, значит, тот младенец с лягушачьим лицом из видения Энокидзу – ребенок, на которого в легенде было наложено жабье проклятие, – которого тридцать лет назад видела Томико Савада… это был «безголовый ребенок» – анацефал, страдавший от врожденного порока развития, при котором отсутствует часть мозга и закрывающих его костей черепа![129]

Несколько лет тому назад в исследовательской лаборатории университета мне однажды показали фотографии такого несчастного обреченного младенца. С полностью отсутствовавшей верхней частью головы, начиная от бровей, с двумя выпученными глазами он был в точности похож… на лягушку.

Внезапно почувствовав приступ тошноты, я зажал рот ладонью.

– В родословной семьи Куондзи – хотя я не уверен, правильно ли здесь говорить о «родословной», – вероятность рождения подобных младенцев‐анацефалов всегда была необыкновенно высокой. Причина этого неясна. Только это не является следствием проклятия или одержимости. Это медицинская проблема. Она стоит в одном ряду с болезнями и травмами. Это не то, чего нужно стыдиться, и не то, что следует скрывать. Однако в провинции люди были вынуждены так поступать. Не только «безголовые дети», но и другие младенцы, появившиеся на свет с наследственными аномалиями и пороками развития… все они без исключения не получали достойного обращения и адекватной медицинской помощи. Печальная действительность. Да и сейчас все не особенно изменилось.

Кёгокудо прервался, чтобы посмотреть на реакцию пожилой женщины. Она выглядела глубоко опечаленной; казалось, ей помогали сдерживаться лишь все еще остававшиеся у нее крупицы воли и душевной стойкости.

– В народных сообществах младенцев с врожденными уродствами и инвалидностью иногда принимают с радостью, веря в то, что они приносят счастье; но также нередко их убивают, считая «детьми-демонами» или «злыми духами». Случай семьи Куондзи – именно последний. Рождавшихся в каждом следующем поколении «безголовых детей» хоронили во мраке, как про́клятых. Это тянулось долго и непрерывно, превратившись в традицию. Но за это нельзя упрекать. Потому что в народном сообществе прошлого это было само собой разумеющимся. Однако времена поменялись. По крайней мере, ваша мать уже не была обязана следовать этому обычаю. Тем более вы.

Это было последней каплей для Кикуно Куондзи, и она разрыдалась. Ее муж, сидевший рядом, посмотрел на жену с состраданием и начал медленно рассказывать:

– Что до меня, то я всегда терпеть не мог суеверия. Когда я женился на девушке из этой семьи… что ж, дурных слухов было предостаточно, и отчасти меня привело в дом Куондзи решение бросить вызов этой тенденции. Я думал, что сотру в порошок эту дурацкую старую традицию. Вот только стена оказалась крепкой. Впрочем, несмотря на это, поначалу я изо всех сил принялся за дело… это было время, когда Кикуно забеременела нашим первенцем. Тогда моя приемная мать позвала меня к себе. Она сказала, что если наш первый ребенок будет мальчиком, то он должен быть убит. «Будь готов к этому» – так мне было сказано. Я был просто в бешенстве. Однако… ребенок родился анацефалом. Я сам принимал роды. Это был шок… когда моя приемная мать увидела этого ребенка, она внезапно…

– Прекрати! – громко, как маленькая девочка, закричала плакавшая пожилая женщина.

– Она его убила? – спросил Киба. – Если убила, то это было убийство. Не имеет значения, что это был ее собственный внук и какие у этого ребенка были нарушения; если убила – то убийство! А вы что, просто молча смотрели?!

– Господин следователь, вы так говорите… но «дети без головы» крайне редко рождаются живыми. Даже если они и рождаются живыми, то живут не больше нескольких минут. У них ведь нет головного мозга. В тот раз… судя по всему, ребенок родился мертвым. У меня даже не было времени это установить!

– Но все же, – Кёгокудо взволнованно обратился к Кибе, – что бы они ни совершили, этим людям пришлось увидеть, как на их глазах умирает их собственный ребенок. Они уже получили более чем достаточное наказание. Пожалуйста, не упрекай их так жестоко. В конце концов, даже современная медицина не силах определить, кто родится – мальчик или девочка; будут ли у ребенка врожденные патологии и прочее в этом роде, остается непонятным до последнего[130]. Тем более не говоря уже о медицинской науке прошлого. Если б они отказались производить на свет детей из-за того, что имелась вероятность рождения ребенка с нарушениями, их род давно прервался бы. Как бы то ни было, Куондзи, зная об этом, все равно рожали детей, а в случае наличия у них врожденных патологий – убивали их согласно принятым в народном сообществе правилам. Им не оставалось ничего иного, кроме как смириться с этим способом, ведь ребенок в любом случае умер бы.

Кикуно плакала, закрыв лицо ладонями. Кёгокудо некоторое время молча смотрел на нее, а затем спросил:

– В связи с этим я хотел бы узнать, каким способом бабушка этого ребенка – ваша мать – оборвала его жизнь? Об этом, должно быть, горько говорить, но я не могу не задать этот вопрос… возможно, это станет важнейшим ключом к пониманию того, что происходило на протяжении многих лет.

Вместо своей жены, не отнимавшей ладоней от лица и продолжавшей плакать, ответил директор клиники:

– Моя приемная мать… у нее был камень. Она принесла с собой камень. Ребенок даже не плакал. Он не издал первый крик новорожденного. Моя приемная мать отняла у меня младенца, у которого еще не была перерезана пуповина, положила его на пол и, монотонно повторяя что-то вроде заклинания, ударила камнем. Если сначала я сомневался насчет того, был ли он жив… то после этого…

– Я слышала, что бить его камнем… было старинным обычаем, передававшимся из поколения в поколение, – глухим от слез голосом сказала Кикуно Куондзи. – Мама была суровым человеком. Я не смела ей противоречить, даже тогда. Однако тело женщины – загадочный предмет. Мой ребенок умер, но, когда я слышала детский плач, у меня набухала грудь и начинало выделяться молоко. Два или три дня я провела в забытьи, а на третий день – я не понимала, что и как произошло, – когда очнулась, я держала на руках младенца и кормила его грудью. Если б это не была акушерская клиника, если б поблизости не было новорожденных младенцев, – то, возможно, подобного никогда не случилось бы. Мама сразу же отобрала у меня ребенка… Найто… но было уже поздно. Мать ребенка скончалась. Мама, думавшая о том, чтобы сохранить нашу репутацию, некоторое время скрывала младенца… но из-за этого его убитый горем отец тоже…

– Перебравшись в Токио, семья Куондзи должна была полностью отбросить прошлое, – наставительно произнес Кёгокудо. – Репутация семьи, ее честь и доброе имя, происхождение и статус – и отмеченная проклятием судьба: это две стороны одного неразрывного целого. Если отказаться от чего-то из этого, другое нельзя забрать с собой… В народных общинах каждой местности есть свои правила. Относительно появления проклятий также существуют специальные законы. Злословие и клевета не возникают на пустом месте. В народном сообществе между тем, кто проклинает, и тем, кто проклят, заключается своего рода молчаливый договор. Согласно этому договору средством коммуникации становятся магические заклинания. Однако в современном обществе утрачены положения этого договора. Сверх того, внутри народной общины тщательно заготовлены спасительные меры и правильный порядок действий против проклятий. Чужие успехи, ставшие результатом стараний, приписываются наследственной одержимости, а в своем разорении даже по причине собственных ошибок можно обвинить покинувшего дом дзасики-вараси. В крупных городах нет подобных спасительных мер. Все, что есть, – это мрачные предубеждения и дискриминация, скрывающиеся под масками свободы, равенства и демократии. Проклятия, которые в ходу в современных городах, сводятся к обыкновенной брани и ругани, клевете и злословию, но они служат все той же неизменной цели. Итак, вы, не отбросив старые традиции и не порвав с ними связь, в конце концов создали третье предание…

– Нынешнее происшествие, – утвердительно сказала Ацуко Тюдзэндзи вместо хозяйки дома, сидевшей с опущенным взглядом и внимательно вслушивавшейся в объяснения Кёгокудо, словно тщательно пережевывая каждое его слово.

– Именно. В конкретной местности устные предания могут передаваться из поколения в поколение в течение долгого времени, но городские легенды от них отличаются. Их век короток, но распространяются они в мгновение ока. Вдобавок к единообразию культуры развитие средств массовой информации – газет и журналов, – передающих друг другу новости, еще больше все ускоряет.

– Журналы касутори?..

– Да. Зять, вошедший в семью жены и исчезнувший из запертой комнаты; ребенок, который никогда не родится; один за другим пропадающие новорожденные младенцы… именно из дурных сплетен и злых толков родилось городское предание. И главным действующим лицом в этом третьем предании была Рёко-сан.

«Была… Рёко-сан?..»

– Что? Не… Кёко? – задал вслух мой вопрос Киба.

– Кёко-сан играла лишь достойную сострадания вспомогательную роль. Главную роль от начала и до конца играла Рёко-сан. Ведь так, госпожа? Господин директор клиники?

Ответа не последовало.

– Что все это значит? Объясни, – грубовато потребовал Киба.

– Все началось с любовного письма.

Кёгокудо посмотрел на меня: в его глазах читалась ужасная печаль. Все, кто находился в комнате, одновременно повернулись ко мне.

– Двенадцать лет назад серьезный и порядочный студент по имени Макио Фудзино впервые в жизни страстно влюбился. Объектом его чувства стала Кёко Куондзи-сан, которой в то время было пятнадцать лет. Он поведал о том, что было у него на сердце, в письме… которое доверил сидящему здесь Сэкигути-куну.

– Эй, но ведь Кёко говорит, что ничего не знает о письме. Разве не именно это стало завязкой нынешней трагедии?! – воскликнул Киба.

– Верно. Все дело в том, что письмо не было доставлено Кёко-сан.

– Постой, Кёгокудо. Я же его доставил. Вспомни, как я едва не лишился рассудка…

– Я понимаю, Сэкигути-кун. Однако той, кому ты передал письмо, была Рёко-сан.

«Что за бред?! Так получается… получается, что я, я тогда…

Той, той девочкой была…»

– Нет, неправда! Я показал ей лицевую сторону письма и сказал, что оно должно быть передано адресату лично в руки. Ты хочешь сказать, что Рёко-сан солгала, выдав себя за другого человека, и забрала письмо, адресованное ее младшей сестре? Подобная нелепость…

– Это вовсе не было ложью – по крайней мере, сначала. Сэкигути-кун, полагаю, что на лицевой стороне любовного письма было, вне всяких сомнений, написано…

Кёгокудо всегда носил при себе ятатэ – маленькую коробочку в форме курительной трубки с письменными принадлежностями и тушью, – наподобие тех, которыми пользовались средневековые самураи. Он достал из нее кисть и, вытащив из-за пазухи кимоно сложенный листок бумаги, мягкими движениями начертал на нем иероглифы, показал их нам:



久遠寺 京子様

Куондзи Кёко-сама



– Ты ведь помнишь дневник Фудзимаки? Вот истинная суть той «мелочи, обернувшейся чудовищной ошибкой», о которой он так долго мучительно размышлял. Иероглиф 梗, – продавец книг быстро начертал символ на бумаге, – в имени «Кёко», который взят из слова «桔梗» – «кикё:», названия растения «ширококолокольчик крупноцветковый», редко используется в именах. Однако, услышав имя «Кёко», самое естественное – это подумать о иероглифе из названия города Киото – 京都, то есть 京, – Кёгокудо продолжил чертить иероглифы. – Не говоря уже о том, что при быстром прочтении надписи имя «Кёко» в таком варианте – 京子 очень похоже на «Рёко» – 涼子. Таким образом…

梗子

Кёко



превратилась в…



涼子

Рёко

– Тебе не удастся снова задурить мне голову, забавляясь подобной софистикой, – запротестовал я. – Разве иероглифов, которые можно спутать с иероглифом «кё» в имени «Кёко», не такое же множество, как звезд на небе? Все они будут читаться одинаково, но записываться по-разному! Я сам могу предложить тебе несколько десятков. Я ни за что во все это не поверю!

– Я предполагал, что ты так скажешь, поэтому собрал подтверждения. Директор клиники, насколько мне известно, ваше последнее семейное путешествие пришлось на время Японо-китайской войны?..

– Да, верно.

– Сэкигути-кун, день, в который ты пришел сюда… шестнадцатое сентября пятнадцатого года эпохи Сёва, тысяча девятьсот сорокового года по западному летоисчислению… день, в который началась твоя депрессия, – это был именно день последнего совместного путешествия семьи Куондзи. Я связался с гостиницей «Сэнгокуро» в Хаконэ, чтобы уточнить информацию: в книге для записи гостей указаны трое постояльцев: Куондзи Ёситика, Кикуно и Кёко. В тот день здесь не было никого, кроме супругов Токидзо и Томико Савада и… Рёко-сан.

– Это… это… значит…

«Девочкой, которую я обесчестил, была Рёко».

Все мышцы в моем теле обмякли, суставы ослабли, превратившись в разболтанные шарниры, и сам я стал всего лишь деревянной марионеткой.

Для меня – больше, чем для Фудзимаки, больше, чем для кого бы то ни было, – Рёко была непререкаемым табу. Я не посмел бы даже взглянуть на нее – не то что заговорить с ней. Разве я не понял этого с самого момента нашей встречи в офисе Энокидзу?.. Но то знакомое ощущение прикосновения, которое я испытал, сжимая ее в своих объятиях, было вовсе не отголоском предыдущей жизни. Каждая клетка моего тела помнила об этом. Лишь мой мозг утратил эти воспоминания.

– Я… я…

«Ничего больше не говори». Молчаливый взгляд Кёгокудо приказывал мне замолчать.

– О‐па! Так ты все-таки с ней встречался, не так ли? – весело сказал Энокидзу.

Верно. Встречался. Как будто откуда-то издалека, до меня доносился высокий голос Кибы:

– Эй, если так… выходит, что девушкой, которая получила любовное письмо, неоднократно тайно встречалась с Макио Фудзино и в конце концов от него забеременела, была…

– Это была Рёко-сан.

– Это… это правда?! А-а… так что же, когда это случилось, любовником Рёко был Макио-кун?! – изумленно воскликнул директор клиники. Его кожа приобрела совершенно землистый цвет, толстые губы дрожали, как осиновые листья на ветру. – К‐Кикуно… – впервые, обращаясь к ней, директор клиники назвал свою собственную жену по имени. – Т‐ты… ты з‐знала об этом?

Старая женщина открыла глаза, красные от слез.

– Тогда… не знала…

– Т‐тогда… а потом?

– Да… это был, кажется, сентябрь прошлого года… Томико-сан сказала мне, что в отношениях молодоженов что-то неладно. Я пошла проверить, в чем дело. Когда я шла туда, дверь в лабораторию была открыта… я случайно заглянула… Макио-сана внутри не было, а на столе лежало старое письмо. У меня… у меня не было намерения втихомолку его прочесть. Но…

– Что там было написано? – тихо спросил Кёгокудо.

– В письме сообщалось, что она подозревает у себя беременность. Дата была – канун Нового года пятнадцатого года эпохи Сёва. Да, это был почерк Рёко. Я никогда этого не забуду. Это было письмо, сообщавшее о той самой беременности. Я… была в смятении. Макио-сан, который в течение десяти лет тяжело трудился, преодолевая лишения и испытания, чтобы взять в жены Кёко, состоял в любовной связи со старшей сестрой своей жены – Рёко… вдобавок к этому, если Макио-сан был тем самым мужчиной, то получалось, что, придя первый раз делать брачное предложение, он уже был в отношениях с Рёко… Обдумав все это, я в конце концов пришла к выводу, что Рёко и Макио-сан могли вступить в сговор и попытаться отомстить дому Куондзи.

– Отомстить?

– Отомстить… за их общего ребенка. Подумав об этом, я… так сильно испугалась, что совершенно не могла оставаться в бездействии. К тому же… если эти ужасные мысли соответствовали действительности, разве Кёко также не заслуживала сострадания? Это дитя было ни в чем не повинно… если им следовало питать против кого-то злобу, то против меня. Я украдкой позвала к себе Кёко и спросила ее, не встречаются ли тайно Макио-сан и Рёко. Разумеется, я не рассказала о том, что случилось в прошлом, но Кёко… судя по всему, она ничего не знала.

– Вот как… С тех пор Кёко стала подозревать их двоих в отношениях. Госпожа управляющая делами клиники, похоже, ваше беспокойство стало спусковым крючком большой трагедии, – сказал Киба.

Когда Кикуно услышала это, выражение ее лица стало буквально душераздирающим. Директор клиники, бессмысленно уставившись на стоявшую на столе пиалу-тяван, пробормотал:

– Почему ты мне не сказала? Почему ни единого слова… мне не сказала…

– Разве ты сам не заявил, что не желаешь слышать ничего из всех этих надоедливых и докучливых слухов, включая разговоры о пропавших младенцах? Поэтому я делала все, что могла, не заботясь о том, насколько это может быть неприглядно, и, будучи от этого в отчаянии…

– Понимаю. Понимаю, но…

– Госпожа управляющая делами клиники, так вы все же причастны к сокрытию происшествия?!

Неожиданный громовой окрик Кибы тотчас же прекратил спор супругов, как будто на сцену опустился занавес, после чего воцарилось тяжелое молчание.

Это молчание нарушил приглушенный голос Кёгокудо:

– Позвольте мне спросить вас о Рёко-сан. Есть вещи, которые мне все еще непонятны.

– Оммёдзи-сэнсэй… разве вы не видите все насквозь?

– Разумеется, нет. Я всего лишь складываю единое целое из разрозненных фрагментов действительности. С отсутствующим фрагментом невозможно увидеть целостную картину – как говорится, без одного зуба улыбка несовершенна.

Кикуно слабо засмеялась. Затем на ее лице впервые за все время появилось доброе и ласковое выражение, и она начала рассказывать:

– Я потеряла своего первенца, чье тело не было создано для жизни; вдобавок то, что я похитила младенца у другой женщины, привело к непоправимому несчастью. Восстанавливаться после этого было ужасно тяжело. Однако, даже несмотря на это, с помощью моего мужа мне удалось вернуться к жизни, и спустя два года я забеременела следующим ребенком. Думая о том, что он снова может родиться без головы, что я ношу такого же ребенка, как мой первенец, я буквально сходила с ума от тревоги… так что девять месяцев беременности ощущались как долгие годы. Однако, так или иначе, благополучно родилась Рёко. Но… это дитя было слабым. Она довольно часто болела. В сравнении с Рёко, родившаяся в следующем году Кёко была самим воплощением здоровья. Рёко медленно развивалась физически, так что, даже поставив их обеих рядом, было трудно понять, которая из них старше. К тому же… по мере того как она росла, у Рёко начали проявляться… отвратительные и зловещие признаки женщин из рода Куондзи.

«Отвратительные и зловещие».

– Вы расскажете, что это были за признаки?

– Да. Однажды она внезапно впала в оцепенение. Иными словами, совершенно перестала понимать, что находилось вокруг нее… можно сказать, она потеряла себя.

– Это характерно для женщин из семьи Куондзи? – сощурился Киба.

– К счастью, ни у меня, ни у моей мамы подобное практически не проявлялось. Однако бабушка, кажется, часто становилась такой. Иначе это называют камигакари – «божественной одержимостью». Когда на нее находило это оцепенение, бабушка слышала голоса сущностей, которые не были людьми, и говорила о вещах, которые никто не должен был знать. Поскольку я слышала все эти рассказы… то, с одной стороны, жалела Рёко, но в то же время боялась ее. Но даже без этого она была болезненной и не могла посещать школу, хотя и хотела этого, не могла играть на улице, у нее не было друзей… таким вот она была несчастным ребенком.

Кёгокудо спросил, хорошо ли сестры ладили друг с другом.

– Кёко была энергичным и бойким ребенком, а Рёко удивительно рано повзрослела, и нередко бывало, что она проявляла дальновидность и мудрость, свойственную далеко не всякому взрослому. Но благодаря тому, что Кёко всегда была отзывчивой и чуткой со своей более слабой старшей сестрой, думаю, нельзя сказать, чтобы их отношения были плохими. Конечно, в нашей семье все было не так просто, но до того, как это случилось – пока не поднялся шум из-за беременности Рёко, – думаю, мы всё же были счастливы.

– Ваша дочь… встречалась с мужчиной, а вы ничего не заметили? – спросил Киба. На лице следователя было с трудом сдерживаемое возмущение.

– Рёко практически не выходила на улицу, и ее женское развитие не соответствовало возрасту – у нее даже не было признаков начала менструаций. Так что… можно сказать, что Кёко развилась раньше… к тому же до того в нашей привычной повседневной жизни не было совершенно никаких изменений… я ничего не замечала.

Красное.

Красное.

Единственная линия красного…

Это… получается, это была ее первая менструация?

Я встряхнул головой.

Киба снова задал свой вопрос:

– А что насчет вас, директор клиники… вы знали, что ваша дочь… это…

– Понятия не имел. Я впервые осознал, что мои дочери достигли брачного возраста, лишь когда Макио-кун пришел просить руки Кёко.

– Но ведь Фудзимаки… Макио перепутал старшую сестру с младшей. Вам не показалось, что в его брачном предложении было что-то подозрительное?

– Нет, не показалось. Если бы беременность Рёко обнаружилась раньше, я, возможно, его заподозрил бы, но когда мы поняли, что она беременна, прошел уже месяц с тех пор, как приходил Макио-кун. На тот момент Рёко была уже на втором триместре.

– Мы были так уверены в нашей дочери… – заговорила его жена. – Убеждения – страшная вещь, так что, даже когда ее живот начал расти, мы не подумали, что это была беременность. Выглядело так, будто она и сама не отдавала себе в этом отчета. Однако, когда мы поняли, в чем дело… Рёко переменилась, стала совсем другим человеком. Разумеется, я сказала, что от ребенка нужно избавиться. На все вопросы о том, кто был его отцом, Рёко молчала, как камень, а родить и воспитывать ребенка без отца… в те времена это было немыслимо. Стоило мне заикнуться об аборте, как Рёко впала в неистовство столь жестокое, что до нее буквально нельзя было дотронуться, словно в нее вселился дикий зверь… она бессчетное число раз била меня и пинала ногами, так что я была с головы до ног изранена и покрыта кровоподтеками. Я не понимала, что делать с этим бедствием, так внезапно обрушившемся на наш дом… но подумала, что Кёко ни в коем случае не должна ничего об этом узнать. Поэтому мы, не теряя времени, на полгода отправили Кёко в дом наших знакомых – под предлогом обучения хорошим манерам, гёги-минараи, как это издавна было принято в хороших семьях, и затем попытались переубедить Рёко.

– Однако… это как-то странно. Вы сейчас сказали, что Рёко не осознавала, что была беременна, но в канун Нового года она сообщила Макио о своей беременности в письме. Получается, что она отдавала себе в этом отчет, разве нет?

– Да. Поэтому, увидев письмо… я подумала, что Рёко нельзя доверять. Ведь получается, что это дитя нас вероломно обманывало. Как бы то ни было, те дни стали для меня настоящим адом. Я думала, что лучше уж молча позволить ей родить своего ребенка, но…

– Вы беспокоились о том, что ребенок родится без головы, верно? – тихо спросил Кёгокудо.

На его вопрос ответил директор клиники:

– Да. Была весьма высокая вероятность того, что Рёко родит ребенка с анэнцефалией. Однако кроме этого, поскольку изначально у нее была слабая конституция, роды в ее случае были опасны для жизни. С точки зрения врача, их тоже нельзя было ей рекомендовать. Однако, так или иначе, уже подходил седьмой месяц ее срока. Делать аборт или пытаться как-то иначе прервать беременность было еще опаснее.

– Рёко с каждым днем становилась все более агрессивной. В конце концов она заперлась в подсобном помещении в педиатрическом корпусе, где хранятся лекарства и медицинские инструменты… в той маленькой комнате, примыкающей сбоку к библиотеке.

– Заперлась? Как она туда вошла?

– В то время туда можно было войти и выйти оттуда. Все, что нужно было сделать, это запереть внешний висячий замок, взять ключ с собой и зайти через дверь из библиотеки, после чего запереться изнутри – тогда снаружи туда уже никто не смог бы попасть.

– Но ведь ключ, кажется, был у врача, который работал в педиатрическом корпусе… Сугано-сан, верно? Насколько мне известно, этот человек хранил ключ у себя; так как же он попал в руки Рёко-сан?

– А‐а, доктор Сугано, он…

– Его тогда не было, – сказал директор. – Немного ранее он перестал появляться… пропал, да. Из-за этого педиатрический корпус больше не мог работать; тогда он уже был закрыт. Так что ключ… вроде бы он был в главном здании.

– Эй, подождите немного. Сэкигути, не ты ли говорил, что ключ был у доктора Сугано, который погиб во время авианалета, после чего ту комнату ни разу не открывали?

– Рё… Рёко-сан… так мне объяснила, – ответил я, уже утратив способность испытывать эмоции, подобно плохому актеру, механически зачитывающему вслух текст своей роли.

– Сугано погиб во время авианалета? Ни о чем подобном я не слышал. Он исчез без всякого предупреждения, и с тех пор о нем не было ни слуху ни духу. Кажется… да-да, это было сразу же после того, как Макио-кун пришел делать предложение. Тогда мы срочно взяли на себя заботу о пациентах, которых наблюдал Сугано, но потом из-за нехватки рук уже не могли вести прием новых. Ко всему прочему творилась эта неразбериха вокруг Рёко, поэтому весной мы закрыли то здание.

– Что ж, выходит, Рёко солгала?

– Что делала Рёко-сан, запершись в подсобном помещении? – вернул разговор в прежнее русло Кёгокудо.

– Там… если закрыть дверь, то снаружи с трудом можно расслышать голос того, кто находится в комнате. Я едва слышала ее доносившиеся изнутри крики и плач… «Пока ты не позволишь мне родить моего ребенка, я отсюда не выйду»… Три дня подряд я стояла под дверью, плакала и умоляла. Затем, на четвертый день, крикнула ей, что разрешаю ей родить. Вышедшая из комнаты Рёко выглядела в точности такой же осунувшейся и изможденной, как сейчас Кёко, но при этом она радовалась, как ребенок, смеясь и пританцовывая… свирепое буйство дикого животного, владевшее ею до этого, теперь казалось неправдой. С того момента Рёко осталась в педиатрическом корпусе, готовясь к родам. Мы стеснялись чужого внимания и скрывали ее, но, по крайней мере, к ней вернулось равновесие. Только вот, думая о том, как родился мой ребенок, у которого не было головы, я пребывала в чрезвычайном смятении. У меня был муж, но у Рёко не было человека, который смог бы ее поддержать… и стать отцом для ее ребенка.

Снаружи, кажется, шел дождь. Отдаленный шум дождя делал внезапно наступившую тишину еще ближе к совершенному безмолвию.

– Тогда так же… как и сейчас… было начало лета. Рёко… в той самой комнате… которая сейчас стала библиотекой… родила ребенка… у которого не было головы.

«В той самой комнате…»

– Я… как когда-то моя мать… тем же самым камнем… ударила того ребенка… и убила его.

«Убила…»

– Рёко вновь впала в неистовую ярость. Физически она была жестоко истощена, практически блуждала на грани жизни и смерти… но, несмотря на то что она была так ослаблена, снова превратилась в дикого зверя…

– Она похитила чужого младенца, верно? – сказал некоторое время молчавший Кёгокудо.

Кикуно кивнула:

– Да. Более того, в тот же день. Я в свое время трое суток не могла подняться с постели после родов… я была в панике, спешно отобрала младенца у Рёко и возвратила его матери. Я не хотела позволить моей дочери совершить ту же преступную ошибку, которую когда-то совершила я. Но Рёко сопротивлялась. Когда я насильно отобрала у нее ребенка, она рассвирепела и принялась буйствовать даже сильнее, чем раньше. И это сразу же после родов… Решив, что так она может умереть, мы с мужем вдвоем привязали бесновавшуюся Рёко к кровати.

– Вы ведь сделали не только это.

– Убитого… мною младенца… ребенка, у которого не было головы… я взяла его… поместила в банку с формалином… у изголовья… я поставила его у ее изголовья.

– Как жестоко! – воскликнула Ацуко Тюдзэндзи.

– Я хотела заставить ее наконец понять, что ее ребенок умер. Если этого было не сделать, мое дитя так и продолжало бы похищать чужих младенцев. Чувства моей дочери… мне они известны лучше, чем кому бы то ни было. Но у меня не было иного выхода, кроме как заставить ее это понять. К тому же я хотела также заставить ее понять, насколько тяжким преступлением является безответственное зачатие ребенка. Ее мимолетное увлечение привело к появлению на свет этого несчастного младенца! Я хотела заставить ее понять чувства ребенка, обреченного на смерть! Наверное… я вела себя как демон, а не как мать. Вы можете говорить мне что угодно и будете правы, но я лишь хотела, чтобы она поняла…

– Ребенок не должен был умереть, вы убили его, – строгим тоном проговорил Кёгокудо. – Это может показаться жестоким и бессердечным, но это правда. Я понимаю справедливость ваших действий, но неужели вы не подумали о том, что значило для Рёко-сан ваше наказание? Вы лишь передали своей дочери то, что сделали собственными руками, заставив ее пережить то страдание, которое пережили вы. Вы в неизменном виде передали собственной дочери нелепое древнее проклятие, из поколения в поколение непрерывно передававшееся в вашей семье.

– Я… я…

– Сделанное вами было ошибкой. Вам было необходимо дать ей поддержку и понимание материнского сердца, наполненного любовью и лаской, проявить современную широту взглядов и смелость, чтобы навсегда порвать со старым обычаем. Но у вас не было ничего из этого. Если б вы нашли подобный подход к Рёко-сан, то по меньшей мере последовавших за этим отвратительных и зловещих происшествий удалось бы избежать. Действительно достойно сожаления.

Произнеся все это еще более суровым голосом, Кёгокудо молча поднялся. Однако свой следующий вопрос он задал с не свойственной для себя нежностью:

– Итак, что произошло с Рёко-сан после этого?

– Несомненно… как вы и говорите, думаю, у меня не хватило некоторых качеств. Я не очень хорошо понимала, каким образом дать моей дочери материнскую любовь… потому что сама была лишена ее. Когда Рёко не находилась под действием успокоительных… три дня и три ночи, независимо от того, было ли светло или темно, она плакала и кричала. Я сидела у ее изголовья и лишь мягко внушала ей прописные истины об этике, морали и нравственном воспитании. Это продолжалось неделю… нет, примерно десять дней. Однажды утром Рёко неожиданно стала кроткой и послушной, признала собственную ошибку и вежливо принесла извинения. Тогда я развязала веревки… и освободила ее. После этого Рёко больше никогда не вела себя как дикое животное, и хотя я успокоилась…

– После этого также были случаи пропажи младенцев, верно?

– Да. В том же году, в сентябре и ноябре… дважды.

– Так, значит, дело, над которым я работаю, было не первым случаем, – сказал Киба. – До этого также были эпизоды исчезновения младенцев? Что ж, нынешний случай тоже дело рук Рёко?

– Пожалуйста, подождите, господин следователь. – Повернувшись к возмущенному Кибе, пожилая женщина горячо возразила: – Это не так. Это действительно произошло, но я не знаю, сделала ли это Рёко. Разумеется, я подозревала ее, но прежде всего не было никаких следов того, чтобы она заботилась о них, и даже никаких признаков, что она от них избавилась. Рёко жила своей обычной жизнью, как будто ничего не изменилось. Поэтому… думаю, что Рёко – не преступница. В то время я раздумывала над тем, не может ли мужчина, который был любовником Рёко, делать это, чтобы навредить нам. Тогда, во время всей этой сумятицы и разлада, началась война… и в конце концов все стало так неопределенно…

– Что насчет последних случаев пропажи детей – того дела, над которым я сейчас работаю? Вы ведь раздаете крупные суммы денег. Предпринимаете меры, чтобы что-то замять?

– Летом, когда пропал первый ребенок, я была потрясена. Тогда я совершенно не подозревала Рёко. То, что она сделала, было в прошлом. Однако, когда в сентябре я увидела то письмо, мои мысли вернулись. Если Макио-сан был любовником Рёко десять лет назад… то получалось, что он и был тем самым виновником наших несчастий, которого я тогда подозревала.

– Который вам… вредил?

– Да. Когда в сентябре и ноябре один за другим пропали младенцы, мои подозрения против Рёко и Макио-сана постепенно усиливались. Однако если эти двое были преступниками… одна – наша родная дочь, другой – зять, принятый в нашу семью. Если б дело было предано огласке, то больше всего пострадала бы ни в чем не повинная Кёко. Затем случилось то, чего я так боялась, – началось полицейское расследование. Поэтому я спешно отправилась в дома к потерпевшим и сделала, что было в моих силах… Конечно, я предложила им деньги и любую помощь, которую могла им оказать, умоляя их забрать свои заявления. Я использовала те деньги, которые принес с собой в семью Макио-сан. Впрочем, других у нас и не было…

– Но вы же не только это сделали, – прорычал Киба. – Разве вы не давали роженицам какое-то странное лекарство, от которого их сознание было спутанным?

– Н‐ничего подобного я не делала. Только лгала им, что их дети были мертворожденными, и просила их смириться с этим…

– Вы думали, что заставите их замолчать с помощью подобной неприкрытой лжи?

– Это…

Директор клиники нахмурился.

– Я ничего об этом не знал, но теперь, когда вы сказали, я припоминаю, что все эти роженицы действительно вели себя странно… да, было такое ощущение, будто они были под действием снотворного… несомненно, если б они были в обычном состоянии, то подобная грубая ложь не прошла бы… да уж, странно, очень странно. Только я ни в коем случае не назначал им подобных лекарств. И не давал таких указаний.

– Хмм… – протянул Киба. – Все это, как мне кажется, звучит слишком уж складно. Медсестер вы тоже уволили для того, чтобы они держали рты на замке?

– Нет, они… судя по всему, вся эта зловещая атмосфера действовала на них гнетуще, и они уволились добровольно.

– Но при этом, когда они уходили, вы выдали им весьма значительные суммы денег, разве нет? Даже позаботились о том, чтобы подыскать им новую работу, как я слышал.

– Деньги выдала им моя жена… как управляющая делами клиники. С трудоустройством мы им помогли просто по доброте душевной.

– Я… хотела таким образом перед ними извиниться. Потому что все они трудились изо всех сил и были хорошими медсестрами.

– Извиниться, вот как…

Судя по всему, Кибу ее объяснение не убедило. Однако к тому моменту для обоих пожилых супругов уже не было смысла в даче ложных показаний.

– Что насчет медсестры по имени Сумиэ Тода? Судя по всему, она знала, что преступницей на самом деле была ваша дочь. Может быть, Сумиэ попыталась ее шантажировать… получила дозу лекарства и была убита?

– А-а… Сумиэ-сан умерла? У себя… в Тояме?

– Здесь, в Икэбукуро. Не знали?

– Я даже не знала о том, что она вернулась в Токио. Я была уверена, что она работает в клинике в провинции… я знала только это…

– Я тоже не знал, – пробормотал пожилой врач. – Я потрясен. Умерла, значит… Бедная девочка…

– Вы правда не знали? Так, значит, факта вымогательства не было? – Обхватив руками голову, Киба уставился в пол.

Искоса взглянув на него, Кёгокудо спросил:

– Сумиэ-сан и Рёко-сан, случайно, не были близки?

– Ох, Сумиэ-сан была немного со странностями… но, несомненно, когда Рёко болела, она всегда с ней сидела и хорошо за ней ухаживала. Поэтому, возможно, она была ближе к Рёко, чем остальные медсестры.

– В самом деле? Вот как… – Услышав этот ответ, Кёгокудо закрыл глаза. Судя по его виду, он о чем-то размышлял.

Кикуно, хотя никто больше не задавал ей вопросов, вновь начала рассказывать:

– Когда я кое-как добилась того, чтобы заявления были отозваны, я вздохнула с облегчением, но… я совершенно не представляла, как мне поступать дальше. Деньги тоже мало-помалу таяли на глазах… пусть не было никаких конкретных улик того, что было сделано, или какого-нибудь решающего свидетельства, которое привело бы к нашей погибели, раскол внутри семьи становился лишь глубже и глубже, и так, в томительном и безрезультатном ожидании, окончился год. Затем, сразу после Нового года, исчез Макио-сан. Хотя в действительности он умер… а потом обнаружилась беременность Кёко. Тогда, десять лет назад, все было в точности так же. Я подумала, что это, вне всяких сомнений, подстроил Макио-сан. Он пытался подвергнуть Кёко тому же, что сотворил с Рёко, а похищение младенцев было прелюдией к этому. Однако, сколько бы ни спрашивала, я ничего не могла вытянуть из Рёко. Кёко, у которой день за днем увеличивался живот, была в точности как Рёко десять лет назад. Я не хотела даже думать о том, чтобы второй раз совершить подобное, не хотела заставлять ее пройти через это. Но…

– Ну конечно… – проговорил Киба. – Вот почему Рёко распорядилась переселить свою младшую сестру в то же здание, где сама находилась во время своей беременности. Место, где изначально жила Кёко, откуда исчез ее муж, – что ж, полагаю, в этом-то и была причина переезда.

– Я… потому я так и боялась, и не приближалась к тому зданию. Мне не раз снились сны о Кёко, беснующейся в точности как Рёко десять лет назад, и о том, как я убиваю ее безголового младенца. Однако, по правде, прошло бы девять месяцев, и, каким бы ни был их исход… хорошим или плохим… все должно было закончиться. Но это не закончилось. Ребенок не родился. Эта аномально длительная беременность так меня замучила, что я перестала заглядывать в будущее. Тогда я прокляла ненавистного мне Макио-сана… Какая же я глупая женщина, верно? Какая же я глупая мать…

Произнеся последнее слово, пожилая Кикуно Куондзи издала беззвучный всхлип, сотрясший ее тело подобно судороге, и снова заплакала.

Кёгокудо, долго стоявший в задумчивом молчании, дождался, когда Кикуно завершит свой рассказ, после чего тотчас поднял глаза и сделал шаг вперед, встав прямо напротив директора клиники.

– Полная и истинная картина происшествия уже практически видна. Она походит на пазл-головоломку. Осталось разгадать еще один фрагмент, и тогда мы сможем ясно понять, что изображено на целостной картине. Господин директор клиники, тот врач-педиатр по фамилии Сугано, – что он был за человек?

У директора клиники был усталый взгляд инвалида; его губы, приобретшие болезненный фиолетовый оттенок, дрожали, но тем не менее он все еще отчаянно пытался рассуждать рационально.

– С‐сугано… раньше педиатрическим корпусом заведовал мой сэмпай – старший друг, который окончил тот же медицинский университет, что и я, несколькими годами ранее. Сугано был его однокурсником. Сначала он помогал нам лишь в экстренных случаях. В седьмом году эпохи Сёва мой сэмпай умер – так и вышло, что Сугано заступил на его должность. Да… он без разбора интересовался всем, что касалось истории этой семьи, передававшимся из поколения в поколение старинным собранием книг, вечно сидел в теперешней библиотеке, которая тогда была не обустроена и больше походила на глинобитный склад, все время заходил туда и выходил обратно. Он слишком часто просил его то впустить, то закрыть за ним дверь, так что в конце концов я, естественно, передал ему ключ от книгохранилища. Вот и всё.

– Очень интересно… Каким он был по характеру?

– Нельзя сказать, чтобы у него была очень хорошая репутация. Поэтому, даже когда он исчез, мы его не разыскивали.

– Что именно было не так с его репутацией?

– Он трогал детей… девочек. Был склонен к дурным безнравственным забавам. Ну-у, все это были только слухи… Но мир велик, и в нем есть всякие бессовестные люди, которые испытывают низменные чувства к несовершеннолетним детям. Может быть, это была и правда. Но сейчас этого уже не узнать.

– Лечащим врачом-педиатром Рёко-сан был, случайно, не Сугано-сан?

– Да, верно. Когда она была еще совсем маленькой, ее осматривал наш прошлый педиатр… тот мой сэмпай; но после того, как он умер, это делал Сугано. Правда, совсем недолго.

– Вот как, понятно… Кстати, госпожа: свиток с секретными рецептами снадобий, который фигурирует в предании об убийстве паломника, рассказанном Томико-сан, действительно существует?

Кикуно со вздохом подняла голову. Она выглядела опустошенной.

– Свитка… свитка не было, но я точно помню, что видела копии каких-то тайных медицинских текстов. Поскольку они были довольно старыми… кажется, они хранились в ящике из павлонии[131]. Но я не знаю, что в них было написано.

– Они все еще у вас?

– Ну… если они и есть, то должны быть в той библиотеке, но так ли это? Кажется, после войны я их не видела.

– Вот как… В то время, когда вы потеряли с ним связь, сколько лет было Сугано-сану… нет, на сколько примерно он выглядел?

– Ну-у, он был старше меня на семь или на восемь лет, так что на тот момент, пожалуй, ему должно было быть пятьдесят пять или пятьдесят шесть… но, если так посмотреть, он странно состарился. Выглядел так, будто уже преодолел склон своего шестидесятилетия.

Взгляд Кёгокудо на мгновение стал острым и пронизывающим, после чего он почтительно кивнул пожилым супругам.

– Я все понял. У меня больше нет вопросов. Я спрашивал лишь о вещах, о которых тяжело говорить и которые вам не хотелось бы вспоминать. Простите меня за мою бестактность. Следователь Киба, господин и госпожа Куондзи, судя по всему, довольно сильно устали, поэтому, я полагаю, на этом их лучше было бы отпустить. Разумеется, решение остается за полицией.

– Эй, не обрывай все так внезапно! Я пока что совершенно не представляю, что к чему.

– Не беспокойся об этом. Поскольку я уже в общем и целом понял сущность этого дела, я объясню тебе после того, как они уйдут. Эти люди не знают ничего сверх того, что уже рассказали нам. Дальнейшие расспросы будут для них только пыткой.

Старик поднял дрожащую руку:

– Постой. Как тебя…

– Прошу прощения. С прошлого вечера я не представился. Меня зовут Акихико Тюдзэндзи, – в ответ на вопрос директора клиники подчеркнуто медленно отрекомендовался Кёгокудо.

– Тюдзэндзи-кун, ты говоришь, что тебе понятно общее содержание этого дела. Если так, то не мог бы ты позволить нам выслушать правду? Нет… мы должны ее услышать. Да, Кикуно?

Пожилая женщина уже не плакала. Больше не было ни гордой жены самурая, ни управляющей делами клиники с долгой и славной историей, ни женщины, которая несла на своих плечах груз судьбы с древним проклятием и наследственной одержимостью, – осталась лишь состарившаяся мать, уставшая от слез.

– Бывает и такая правда, которую лучше не знать.

– Все равно мы рано или поздно ее узнаем.

– То, что я сейчас скажу, может быть для вас очень жестоко, особенно для вашей жены.

– Что ж, мы к этому привыкли.

– Вот как…

Кёгокудо окинул взглядом всех собравшихся в комнате и тяжело вздохнул. Затем посмотрел на меня.

Я не хотел этого слышать.

Теперь мой друг в своей обычной логичной и систематичной манере собирался рассказать о том, что сделала она. Хотя все, кто находился в той комнате, уже и так это понимали.



– Кто же доставил письмо Рёко-сан, адресованное Макио-куну, я до последнего не мог этого понять, – словно смирившись с необходимостью рассказывать, начал Кёгокудо. – В его дневнике было написано, что письмо принес «старик». Сначала я подумал, что это был Токидзо-сан, но он совершенно не подходил. В то время ему было сорок с небольшим; он был слишком молод даже для того, чтобы назвать его пожилым. К тому же совершенно невозможно было представить, чтобы искренне преданный и верный Токидзо-сан, узнав такую тайну, не передал бы ее вам.

– Совершенно верно. Что до Токидзо, то… если б он знал, то первым делом пришел бы сообщить нам. Но, Тюдзэндзи-кун, в то время в нашем доме не было ни одного старика. Люди старшего поколения уже давно умерли. Я был самым старшим…

– Может быть, это был Сугано-сан?

– Сугано?.. Но ведь он был не в том возрасте, чтобы называть его стариком… нет… ну, с точки зрения незнакомых людей, Сугано, может быть, и выглядел как старик… однако с чего бы это был он?

– Я думаю, что Сугано-сан был тем, кто нажал на спусковой крючок этого происшествия, – уверенно сказал Кёгокудо.

– Что именно, по-твоему, сделал Сугано?

– Поскольку на сегодняшний день с момента исчезновения его самого прошло более десяти лет, никаких доказательств не должно было остаться. Поэтому все, что я скажу, не выходит за пределы логических рассуждений. К тому же, касаемо личности врача по имени Сугано, я располагаю лишь той ничтожно малой информацией, которую только что от вас выслушал. Тем не менее эти крупицы информации, сведенные воедино, наводят на мысль об одной возможности, которая неожиданно подтверждает мое предположение. – Кёгокудо вытащил руку из-за пазухи кимоно и привычным жестом задумчиво потер подбородок. – Во‐первых, Сугано-си выглядел старше своего настоящего возраста. Если он выглядел старше шестидесяти лет, то мог показаться Макио стариком, из-за чего тот использовал в дневнике это выражение. Нельзя сказать, чтобы оно было неподходящим. Затем есть также вероятность, что предметом его извращенного сексуального влечения были маленькие девочки. Поскольку это не столь уж редкая природная склонность, раз уж возникли слухи, за ними, вероятно, стояла некая соответствующая действительность. Также его интересовали старинные книги. Кроме того, он был лечащим врачом Рёко-сан. И в довершение всего он исчез тотчас после того, как Макио-кун пришел делать брачное предложение.

– Да разве во всем этом есть хоть какая-то связь? – саркастически заметил Киба. – Выглядит как кучка разрозненных фактов.

– Давай предположим, что Сугано-си действительно был человеком, имевшим вышеупомянутую противоестественную склонность. Возможно, степень ее выраженности не могла стать причиной порицания со стороны окружающих, но, по крайней мере, в свете обычного современного здравого смысла подобная постыдная склонность была бы заклеймена как аморальная. По этой причине, чтобы удовлетворить свои сексуальные потребности, ему приходилось совершать поступки, близкие к преступлениям.

– Ну-у… скорее уж не близкие к преступлениям, а самые настоящие преступления.

– Если б он дотронулся до одной из своих пациенток, это могло бы стать для него фатальным и означало бы конец его карьеры. Но возникновение дурных слухов свидетельствует о том, что он не мог справиться со своими желаниями. Это не те наклонности, которые можно сдерживать или исправить.

– Это тоже верно.

– Итак, Сугано-си придумал план. Его жертвами были дети. Что бы он с ними ни делал, если б он только смог заставить их все забыть, ничего не открылось бы, верно?

– Какая разница, были ли его жертвами дети, если они ничего не помнили? Если б они и не были детьми, все равно ничего не выплыло бы. Однако, будь подобное возможно, повсюду то и дело происходили бы изнасилования. В мире полно бессовестных извращенцев.

– Семья Куондзи с давних пор имела опыт изготовления натуральных лекарств из трав. На территории клиники и сейчас густо произрастает множество лекарственных растений. Методы очистки действующих веществ и производства лекарств также передавались из поколения в поколение. Я не ошибаюсь?

– Да, это действительно так, – признала госпожа Куондзи, – однако бо́льшая часть этих знаний была утеряна с уходом старшего поколения. Мой муж изначально был хирургом, и ему не нравились подобные вещи.

– Японская медицина должна быть модернизирована, – возразил пожилой врач. – Современные методы не могут сосуществовать с суевериями вроде заклинаний и травяных отваров.

– Поэтому вы не интересовались, что за старинные манускрипты находятся в книгохранилище, не так ли?

– Да, я их никогда не читал. Впрочем, если б и попытался, то не смог бы прочесть такие старые тексты. Конечно, я признаю их культурную ценность, поэтому мы их там и сохранили.

– Книги обладают ценностью не только как исторические свидетельства или как антикварные вещи. Если только у читателя есть необходимые знания и усердие, чтобы понять прочитанное, то пусть даже с момента написания книги прошло несколько сотен лет, он сможет извлечь из нее такую же пользу, как если б она была написана вчера. В этом мире не существует бесполезных книг.

– Что вы имеете в виду?

– Вероятно, из старинных манускриптов Сугано-си узнал способ приготовления секретного лекарства, из поколения в поколение передававшийся в семье Куондзи.

– Секретного лекарства?

– Разновидности любовного зелья, получаемого с использованием дурмана.

– Это те асагао, которые цветут во дворе?.. Да, это те самые, из которых великий хирург эпохи Эдо, Сэйсю Ханаока, изготовил снотворное под названием цусэнсан, использованное для первой в Японии операции под общим наркозом.

– Цусэнсан, разработанный доктором Ханаокой, был получен на основе способа приготовления китайского снотворного мафуцусан – конопляного отвара. Однако в средневековой Европе дурман использовался исключительно в качестве афродизиака. Содержатели и управители борделей заставляли невинных девушек принимать снадобье из дурмана, после чего насильно отдавали их клиентам. Даже чистые и непорочные девушки, упрямо отказывавшиеся от предложений отдаться, превращались под действием этого снадобья в самых развратных и распущенных проституток, с готовностью позволявших клиентам пользоваться собою. Однако после того, как действие дурмана прекращалось, девушки не помнили ничего из произошедшего. Я читал, что в Индии и других азиатских странах дурман также использовался аналогичным образом. С давних пор мужчины, жаждавшие удовлетворить свои низменные чувства, не получив согласия от женщины, использовали дурман.

– Так получается, Сугано…

– Спутанность сознания и психическое расстройство, которое влечет за собой употребление дурмана, похоже на состояние, называемое «камигакари» – «божественной одержимостью». Разумеется, для достижения так называемого религиозного экстаза существуют способы, не требующие обязательного использования одурманивающих средств, но есть также множество состояний, вызываемых искусственно при помощи наркотических веществ. Это значит, что, если б кто-то попробовал искусственно вызвать состояние «божественной одержимости», лекарственное средство на основе дурмана было бы очень действенным.

– Ты хочешь сказать, что в этой семье из поколения в поколение передавался его рецепт?

– Полагаю, что, несомненно, передавался. Хотя и неясно, с какой эпохи. Я также не могу сказать, исследовал ли Сугано-си все эти старинные тексты с целью найти его или же он просто интересовался древними медицинскими манускриптами и случайно наткнулся на этот рецепт, – но, как бы то ни было, он его обнаружил. Затем ему пришло в голову, что он мог бы сделать из этого средство для удовлетворения собственных желаний. Он стал выискивать жертву среди своих пациенток. Чтобы не возбуждать странных толков, действовал осмотрительно… Наконец, он выбрал в качестве своей особенной жертвы – как говорится в старом выражении, «выбрал белое перо для оперения стрелы» – не обычную пациентку, но ту, которая постоянно была рядом и при том была очень красивой девочкой.

– Рёко… ты говоришь, что Сугано трогал Рёко?! – сдавленным голосом вскрикнул директор клиники.

– Именно об этом свидетельствуют неоднократно посещавшие Рёко-сан приступы оцепенения. Хотя я и предполагаю, что у нее с самого рождения имелась подобная предрасположенность, – не могло ли применение дурмана привести к ее усугублению? Эффект препарата может сохраняться продолжительное время, до двух-трех суток. Если Сугано-си, выбрав Рёко-сан для удовлетворения своих скверных желаний, назначал ей «лекарство» из дурмана и забавлялся с ней, как ему хотелось…

– Постой, Кёгокудо! – закричал я.

С меня было достаточно. Я…

– Не говори подобные вещи, основываясь лишь на собственных домыслах. Если ты ошибаешься, то это клевета, жестоко порочащая не только доброе имя Сугано-си, но и честь Рёко-сан!

Я… я больше не мог этого слушать.

– Успокойся, Сэкигути, он еще не все рассказал, – сказал Киба.

Кёгокудо посмотрел на меня с глубоким состраданием, а затем возобновил свой рассказ:

– Считается, что сексуальное насилие, пережитое в нежном возрасте, оказывает сильное влияние на последующее формирование личности. Однако случай Рёко-сан немного отличался. Она никогда не подвергалась подобному насилию, пребывая в своем нормальном состоянии сознания. Она подвергалась сексуальному насилию, будучи в состоянии, близком к тому, что в просторечии называется «камигакари» – иными словами, в состоянии невменяемости, когда ее сознание отсутствовало в ее теле. Извращенный опыт, который получала ее оцепеневшая, пустая оболочка, постепенно накапливался. И когда наконец эта пустота заполнилась… сформировалась вторая личность.



– Поиграем?..

– Мм хмм хм.



– Полагаю, что Сугано-си оказался в затруднительном положении. В девочке, бывшей до той поры покорной куклой, безропотно исполнявшей любую его прихоть, внезапно проснулась собственная воля. Конечно, она формировалась постепенно, но было одно ключевое событие, благодаря которому она проявилась. Это было любовное письмо…



– Это письмо?

– Тебе повезло. Этот адресат – я.

– Может быть, это любовное письмо?

– Любовное письмо…



Белый туман, клубившийся в моей голове, мгновенно рассеялся, уступив место прозрачной пустоте.

Я как будто сам превратился в пустую оболочку.

– Взяв в руки письмо, она прочитала на нем имя «Кёко», написанное как «京子» – так похоже на ее собственное имя – «Рёко», «涼子». Затем то, что было лишь хаотическим нечто, увидело в этом свое единственное воплощение. «Так я – Кёко Куондзи…» В это мгновение родилась «Кёко». Девушка, которая взяла любовное письмо, которая безудержно и самозабвенно любила Фудзимаки и в конце концов от него забеременела, – все это была вторая личность Рёко-сан… вернее, другая женская индивидуальность по имени «Кёко Куондзи».

– Так у нее… раздвоение личности или что-то в этом роде? – уточнил Киба.

– Да, хотя и несколько отличающееся от общепринятого определения раздвоения личности. Как бы то ни было, ситуация изменилась на прямо противоположную. В результате «Кёко», вероятно, начала угрожать Сугано-си, запугивая его. Если б в обществе узнали о том, что он сделал, – это было бы для него равносильно смертному приговору. Не протестуя, Сугано-си предоставлял ту комнату для тайных свиданий «Кёко» и Макио, и дошло даже до того, что он взял на себя унизительную роль посыльного, доставлявшего любовные письма. Однако в тот самый момент, когда Макио, возлюбленный «Кёко», отчаялся на ней жениться и уехал, Сугано стал ей больше не нужен.

– Что же случилось с Сугано? Неужели она… – У директора клиники было такое лицо, будто он вот-вот заплачет. – Неужели и Сугано тоже…