«Шоу должно продолжаться. Вернее, шоу еще не закончилось».
Он подозревал, что шоу едва началось. Дальше будет интереснее. Но лишь в одном случае: если смотреть со стороны. А когда тебя ведут на суровых нитках, и не туда, куда тебе хочется…
— Есть ли у потерпевшего какие-либо пожелания? Заявления?
Судья обращался непосредственно к гард-легату.
— Да, ваша честь. Заявление.
Тумидус бросил на Лючано короткий взгляд.
«Презрение? Торжество? Нет. Равнодушие. Так смотрят на вещь…»
— Я желаю воспользоваться поправкой Джексона-Плиния. Соответствующее заявление уже передано мной уважаемому суду. Прошу принять к рассмотрению.
Гард-легат не пойми зачем продемонстрировал судье персональный уником, с которого, видимо, и отправил заявление. Помпилианец был подчеркнуто вежлив, соблюдая все формальности. Он явно старался не дать ни малейшего повода для отказа.
— Ваше заявление получено и будет учтено. Суд удаляется на совещание.
До этого момента Тарталья по большому счету оставался спокоен. Ну, отсидим, сколько дадут, а дадут вряд ли много. Четверть скостят «за примерное поведение». Лучше бы, конечно, отделаться условным и высылкой с планеты, но тут уж как повезет. В конце концов, мы — рецидивисты, нам тюрьма — дом родной, станем с Папой Лусэро вприсядку танцевать…
Если бы не поправка Джексона-Плиния!
Рабство у истца на срок отбывания наказания.
В первый раз, на Кемчуге, работорговца Тита Гнея Катулла удалось обезоружить, лишив возможности прибегнуть к этой поправке. И вот на Китте прошлое догнало забывчивую жертву, ударив рикошетом. Лючано боялся даже представить, что сделает с ним злопамятный помпилианец, получив обидчика в свое полное распоряжение.
— Встать, суд идет!
Шорох, шепот, шелест одежды.
— Суд вынес приговор. Лючано Борготта, согласно статьям 27 и 28-прим Уголовного кодекса Китты, признан виновным в непредумышленном нанесении психического и морального ущерба в результате преступной неосторожности. Лючано Борготта приговаривается к трем годам лишения свободы с отбыванием наказания в рабстве у гард-легата военно-космических сил Помпилианской Империи Октавиана Тумидуса, согласно поправке Джексона-Плиния, по заявлению потерпевшего. Время пребывания подсудимого под следствием засчитывается в срок отбывания наказания. С настоящего момента Лючано Борготте пожизненно запрещены любые ментальные воздействия на планетах, спутниках и искусственных космических объектах, принадлежащих расе Вудун.
«Каково быть рабом, малыш?» — спросил издалека маэстро Карл.
«Скверно, — вместо Лючано ответил Гишер Добряк. — Но наш дружок об этом еще только догадывается».
Убирайтесь вон, сказал обоим Тарталья.
Я еще достаточно свободен, чтобы вытолкать вас взашей.
V
— Как же вы теперь, Тарталья? В рабстве?
Степашка ударил кулаком в ладонь.
— Оно ж во сто крат хуже, чем в крепости! Да еще у меднолобого!
Об этом посещении Лючано благодаря содействию адвоката договорился заранее. Ему был нужен именно Степан. Но отнюдь не для того, чтобы молодой невропаст, явившись в комнату для посетителей, изливал на экс-директора свое бурное сочувствие.
— Цыц! — рявкнул Тарталья знакомым тоном, обрывая поток соболезнований, — Ты мне что, душу травить пришел? Не за тем звал. Три года ерунда, раз — и пронеслись. Имей в виду: вернусь — с тебя первого спрошу.
— Почему с меня? — обиделся Степашка. — Я что, крайний?
— Потому что спрашивать буду с директора. С временного директора. Уяснил, Степан Осипович? Или повторить?
— Н-не… не надо…
Услышав, как грозный Тарталья впервые именует его по имени-отчеству, Степашка от неожиданности чуть дара речи не лишился.
— Что не надо?
— Повторять не надо. Я понял. Вы, значит, спросите…
Он сгорбился, будто собрался нырять в прорубь.
— Вы спросите, — твердо сказал новорожденный Степан Осипович, — я отвечу.
— И нечего на меня таращиться. Глаза на лоб вылезут. Кроме тебя, дружок, — Лючано поймал себя на интонациях Гишера Добряка, — больше некому.
— Да как можно? — вдруг спохватился Степашка, — Я ж в крепости!
— Уже нет. Со вчерашнего дня ты — свободный. Полноправный гражданин Сеченя. Моя адвокатша связалась с графом Мальцовым. Аркадий Викторович дал согласие и подписал твою вольную. Вот, смотри, если не веришь. Тут и вольная, и контракт.
Тарталья толкнул по столу к собеседнику плоский скрин-планшет, где хранилась документация по труппе. Нужный файл он заранее вывел на дисплей. Пять минут он с удовольствием наблюдал, как обалделый до полной невразумительности Степашка читает текст, потешно шевеля губами.
— Убедился?
Степашка поднял на Лючано безумный взгляд.
— Благодетель!
Он вскочил, рывком обогнул стол, бухнулся перед Тартальей на колени:
— Благодетель! Отец родной!
Парень схватил руку «отца» и принялся истово ее целовать.
— По гроб жизни!.. для вас!.. все, что прикажете…
В первый миг Тарталья растерялся. Затем попытался высвободить руку. Это удалось не сразу, Силенок молодому невропасту было не занимать.
— Не дури! Хватит! Ну, вставай, вставай… Я кому сказал?! Встать! Немедленно!
Окрик помог: на лицо Степана вернулось прежнее, знакомое выражение.
— Ты теперь свободный человек. В отличие от меня. Слышишь? Сво-бод-ный! Гражданин, в душу тебя насквозь! Значит, веди себя соответственно.
Шмыгая носом, Степашка вернулся на прежнее место.
— Вот так-то лучше. Садись. Платок есть? Рожу вытри. Соображать можешь?
— М-могу…
— Соберись. Директор в первую очередь головой думать должен. Раскисать будет некогда, привыкай. Контракт прочитал?
— Какой контракт?
— Твой контракт, с графом.
Лючано понял, что Степашка после вольной уже ничего толком не читал.
— Мой? С графом?!
— А ты как думал? Теперь ни я, ни его сиятельство тебе приказывать не можем. Заруби себе это на носу, как дважды два — четыре. Читай. Если что не так — говори, обсудим. Имеешь право и не подписывать, между прочим. Бросай театр к чертям и мотай на все четыре стороны.
— Как же я наших брошу? Они ж… — Маховики мыслей начали со скрипом проворачиваться в Степашкиной голове, набирая обороты. — Нет, я с «Вертепом» заодно… Раз надо, раз больше некому… Буду директором! Пока вы не вернетесь!
— О! — со значением поднял палец вверх Лючано. — Кажется, я в тебе не ошибся. Срок действия контракта видишь?
— …Три года, с правом досрочного расторжения по обоюдному согласию сторон, — прочел вслух Степан, отыскав нужный абзац, — Это на случай, если адвокатша вам срок скостит? Если вы раньше вернетесь?!
— Именно. Но ты на это особо не рассчитывай. Остальное смотри.
— Я смотрю. Только… Я, значит, теперь свободный, а вы? Вы, Тарталья?
«Неужто и впрямь так переживает? Успокаивать его… Меня б кто успокоил!»
На душе скребли кошки.
— Как у вас на Сечене говорят, Степан Осипович? «От тюрьмы да от сумы — не зарекайся»? Верно говорят. Ничего, — Лючано зло сощурился, и Степашка подался назад: до того хищным, незнакомым показался ему отставной директор, — легату мое рабство еще поперек горла встанет. Слышал, как суд приговор в узел завязал? Хороший узел, скользкий, для петли в самый раз…
Он с болезненным наслаждением вспомнил финал заседания.
Слова судьи капали расплавленным серебром.
— Лючано Борготта передается в рабство потерпевшему со следующими ограничениями:
— запрещены умерщвление, членовредительство, нанесение телесных повреждений выше I степени, а также прочие действия (включая бездействие), влекущие за собой заболевания и расстройство жизнедеятельности организма осужденного;
— запрещены ментальные и экстрасенсорные воздействия, способные привести к долговременным или необратимым расстройствам психики;
— запрещены продажа, дарение или иная форма передачи осужденного в рабство третьим лицам;
— по окончании срока наказания суд обязует Гая Октавиана Тумидуса освободить Лючано Борготту от рабства и за свой счет доставить на Китту для предъявления суду и прохождения медицинского освидетельствования. Состояние организма и психики Лючано Борготты по истечении срока наказания должно соответствовать их состоянию перед передачей осужденного Гаю Октавиану Тумидусу с поправкой на естественное старение организма;
— в случае несоблюдения данного предписания суда Гай Октавиан Тумидус будет нести ответственность согласно Уголовному разделу Галактического кодекса, статья 214-прим.
В принципе, выслушав сей перечень ограничений, гард-легат имел полное право забрать заявление обратно и предоставить заботы о Борготте пенитенциарной системе Китты, но Тумидус слушал молча, не перебивая. Лишь катал желваки на скулах и постепенно бледнел — от ненависти? от духоты, вопреки кондиционерам царившей в зале?
Судья выдержал паузу, давая истцу время подумать.
Бронзовая статуя осталась безмолвной.
— Приговор окончательный, обжалованию не подлежит. — Толстяк-судья коснулся обруча в волосах. На пальцах остался священный жир, которым был смазан обруч. — Объявляю заседание суда закрытым.
— …дочитал. Вроде нормально. — Степан взял в руку маркер. — Подписывать тут?
— Уверен, что нормально?
— Вы ж его читали? Контракт?
— Читал.
— Значит, было б что не так — упредили бы.
— Эх, Степан, наивный ты человек. Нельзя людям на слово верить. Дрянь — люди. Я, когда с легатом договор подписывал, один-единственный пунктик поленился вставить… И где я теперь? — Тарталья похлопал себя по соответствующему месту, демонстрируя, где он теперь находится, — То-то! Вдруг у меня своя скрытая выгода есть?
Степашка заново пробежал глазами текст контракта. Внимательно посмотрел в лицо Лючано:
— Нету здесь вашей выгоды. И подвохов нету. Только, раз вы велели, я хоть тыщу раз подряд читать стану. Так и знайте.
И он уверенно расписался на планшете.
— Поздравляю, синьор директор.
Лючано без улыбки протянул парню руку. Не лобызать — пожать.
VI
— Осужденный Борготта, на выход.
Когда Лючано поднялся с койки, один из вошедших охранников продемонстрировал ему браслеты. А второй, любитель остренького, только руками развел: мол, сами знаем, что бежать не станешь. Но — по уставу положено. Тарталья кивнул, подставив руки. Положено — значит, положено, ничего не попишешь.
— Вперед.
Никаких личных вещей, кроме того, во что он был одет, Тарталье не полагалось. Да и одежку с обувью по прибытии на помпилианскую галеру, должно быть, отберут. Выдадут все хозяйское. У раба нет личных вещей. Даже собственная жизнь ему не принадлежит. Дерьмо из твоей задницы — и то собственность хозяина. Захочет — на хлеб намажет, захочет — тебя накормит.
Тюремный коридор Лючано изучил как линии на своей ладони. Этим путем его в течение двух недель ежедневно выводили к машине, увозя на очередное заседание в Темпль Правосудия. Этим же коридором он возвращался обратно.
Сегодня он шел здесь в последний раз.
Позади остался многочасовой медосмотр, скрупулезное занесение всех данных в архивы, опись оставляемого на хранение имущества, переоформление счета труппы на Степана Оселкова и прочие бюрократические процедуры. Впереди ждал Гай Октавиан Тумидус.
Хозяин.
Очки Лючано вручили перед дверью.
— Борготта!
— Вот он!
— Дамы и господа! Мы находимся в прямом эфире! На ваших глазах Лючано Борготту, проигравшего судебный процесс, уводят в рабство…
Снаружи толпились репортеры. Если бы не две шеренги хмурых полицейских, вся эта братия наверняка отбила бы Лючано у охраны, а после живьем разодрала несчастного на новости, цитаты и эксклюзивные интервью.
— Что вы чувствуете, отправляясь в рабство?
— Вы подали апелляцию?
— Ваше отношение к легату Тумидусу?
— Вы считаете приговор справедливым?
— «Вертеп» продолжит выступления?
Тарталья не отвечал. Конвоиры молчали. Полицейские оцепления держали строй, сдерживая натиск впавших в экстаз журналистов. Лючано подвели к броневику-всестихийнику, сверкавшему на солнце антилазерным покрытием, передав с рук на руки двум сержантам, которые ждали внутри.
В спину ударило:
— Держись, Тарталья! Китта с тобой!
— С то-бой! С то-бой!
«Не хватало еще стать поводом для погромов, — подумал Лючано, ощущая вселенскую усталость и упадок сил, — Тогда уж точно пожизненное влепят, или аннигилируют без суда и следствия…»
Под ногами тихо, но мощно загудел двигун. Едва ощутимый толчок. Броневик вывернул на трассу и, набирая скорость, понесся над самым покрытием. Тяжелый всестихийник шел ровно, чуть пружиня, словно весил сущие пустяки. На овальном иллюминаторе справа от Тартальи решетки не было — поляризованный стеклопакет по крепости не уступал иным сортам стали.
Снаружи мелькали пальмы у обочины: скучные и пыльные. За пальмами вереницей бежали одноэтажные домики предместий. «Непрестижный район. Виллы и бунгало начинаются ближе к океану…»
Очень захотелось увидеть океан.
Знать бы — почему?
Бритый наголо сержант перегнулся через спинку сиденья и молча снял с Лючано наручники. Явное нарушение режима перевозки заключенных, «Держись, Китта с тобой…» Перед развилкой двигун загудел на тон выше, броневик по крутой дуге взмыл вверх. Заложив вираж, машина взяла южнее. За иллюминатором возникла панорама Хунгакампы: здания сверкали в лучах альфы Паука, водную гладь бороздили прогулочные суда.
«Хотел увидеть океан? — спросил маэстро Карл. — Смотри на здоровье».
«Полегчало?» — без иронии спросил Гишер.
Смотрю, ответил Лючано. Полегчало.
Сержанты красотами родины, открывшимися с высоты, не интересовались. Их внимание привлекло нечто на экране заднего обзора. Курчавые головы полицейских заслоняли дисплей. Лючано сумел увидеть предмет сержантского интереса лишь в иллюминаторе, когда броневик сделал очередной поворот.
Ба! Да это же летучее корыто Г’Ханги!
На борту аэромоба находился «Вертеп» в полном составе. Вися на хвосте, колымага пигмея повторяла все маневры броневика, явно не собираясь отставать. При этом Г’Ханга четко соблюдал технический интервал, держась на безопасном удалении от всестихийника. Из-за поручней аэромоба Тарталье махали руками и что-то кричали, хотя слов, конечно же, не было слышно.
— Ваши? — Бритый сержант нарушил молчание.
— К сожалению, мои.
— Отбить вас надумали? — как от оскомины, скривился второй полицейский.
— Да вы что?! Они же не террористы. И не идиоты. Проводить решили небось…
Если насчет «террористов» Лючано был уверен на сто процентов, то насчет «идиотов» у него имелись некоторые сомнения. А ну как действительно крепостные графа Мальцова решили освободить любимого директора — после того, что им поведал Степашка?
Хотя нет, вряд ли.
Хитрец Г’Ханга в такую авантюру в жизни не ввязался бы.
— Не хотелось бы брать их за жабры…
— Они не замышляют ничего плохого!
— Надеюсь, что вы правы.
«Не дурите, братцы, — шептал про себя Лючано. — Не надо. Вы ж теперь звезды. Контрактов — на три года вперед, заказы со всей Галактики. Работайте и радуйтесь жизни! Хоть какая-то польза от того, что старый дурак шагает по граблям, словно по проспекту. Не повторяйте моих ошибок…»
«Вертеп» внял мысленным мольбам экс-директора, и перед космопортом аэромоб отстал. Тарталья вздохнул с облегчением.
Сержанты, кажется, тоже.
Броневик мягко опустился на площадку для спецтранспорта. Двигун смолк. Наручники на заключенного надевать не стали — вывели, усадили в ярко-оранжевый кар службы безопасности космопорта. За рулем ждал водитель в форме СБ. Пока они ехали к взлетному полю, следуя разметке, Лючано несколько раз оглядывался. Но если аэромоб Г’Ханги и обретался где-то неподалеку, то его скрывали, нависая над космопортом, грузовые и пассажирские терминалы.
Впереди росли громады кораблей. Кар миновал пару «гармошек», огромный, разделенный на сегменты, блестящий куб — звездолет гематров, плоский транспорт с Хлои. Наконец над головами вознесся раздвоенный нос помпилианской галеры.
«Не эту ли галеру ты видел в порту, когда вы прибыли на Китту? А, какая теперь разница?..»
Кар остановился возле галеры. Их ожидали. У трапа стояли двое рослых помпилианцев в комбинезонах технической службы. Лица техников ничего не выражали. В сторону прибывших они не смотрели: скучая, пялились в пространство перед собой, и все.
Легат Тумидус, как и в военной школе, счел ниже своего достоинства являться лично. Впрочем, теперь у него были для этого куда более веские основания.
— Это корабль «Этна»?
— Да.
— Осужденный Лючано Борготта для передачи в трехлетнее рабство гард-легату Тумидусу доставлен. Легат должен собственноручно заверить акт передачи.
Левый техник шагнул вперед. Он смерил Лючано взглядом, словно сопоставляя объект со снимком, хранящимся в памяти: совпадает ли?
— В присутствии гард-легата нет необходимости, сержант. Я — сервус-контролер I класса Марк Славий. Вот доверенность от Гая Октавиана Тумидуса на мое имя.
Оба сержанта придирчиво изучили доверенность и кивнули, соглашаясь. Сервус-контролер расписался в планшетке, после чего коротко бросил в адрес нового раба:
— Следуй за мной.
И Лючано стал подниматься по трапу, уходящему в чрево галеры. У самого входа в корабль он не выдержал — оглянулся. Над терминалами космопорта висело черное пятнышко. Аэромоб Г’Ханги. Впрочем, ему вполне могло и показаться. Альфа светила так ярко, что на глаза наворачивались слезы.
Темные очки и те не спасали.
Контрапункт
Лючано Борготта по прозвищу Тарталья
(семнадцать лет тому назад)
Хотел прожить жизнь тихо. Не получилось.
Хотел — счастливо. Тоже получилось не очень.
Хотел одного, получил другое.
Смотрю в зеркало, изумляясь тому, что вижу.
Хотел — прожить.
Не вышло. Пока еще живу.
Пока еще хочу.
Вехден кричал.
Лючано отошел на шаг назад и стал ожидать, пока Королева Боль отпустит на волю своего нового подданного. Гишер подхватил лихорадку, слег на неделю — и вся работа досталась Тарталье.
Младшему экзекутору тюрьмы Мей-Гиле.
Работать с вехденами, как и с любыми другими представителями рас энергетов, было сложно. Бесстрастность и чудовищная терпеливость брамайнов, способность гематров уходить мыслями в головоломные математические построения, отключаясь от всего. «Скрытый огонь» вехденов — прикосновений к нему следовало избегать, если не хочешь заполучить горячку. «Скользкие» ритмы вудунских организмов — сознательно меняя ритмический рисунок биопроцессов, вудуны мешали экзекутору настроиться в нужной мере.
Все это изматывало, требуя в каждом случае индивидуального подхода.
К счастью, львиная доля сидельцев была либо из местных аримов, которые благоразумно отвергли однообразное правосудие вождей, либо из невезучих гостей Кемчуги, варваров и техноложцев, вступивших в конфликт с законом.
— А-а…
Вехден замолчал и обмяк.
«Королева Боль справедлива, — всплыли в памяти слова Гишера Добряка. — Когда она уходит, она дарит минуты райского блаженства. Баш на баш. Не все монархи платят истинным счастьем за свой уход».
«Убирайся! — мысленно огрызнулся Лючано в ответ на нравоучения старого философа. — Пей отвары, потей, набирайся сил и отстань от меня со своими нравоучениями!» Не хватало еще, чтобы Гишер пошел по стопам маэстро Карла, со временем превратясь во второй внутренний голос — назойливый и на свободе во многом бесполезный.
До конца работы, по прикидкам Лючано, оставался час, не меньше.
Он вздохнул и повернулся к человеку в пыточном кресле.
Звали вехдена Фаруд Сагзи. Родился он, если верить пометке в личном деле, на Тире, одном из обитаемых миров в созвездии Дикого Жеребца, а тянул «двушку» за оскорбление действием, приведшее к тяжким последствиям. Париться бедняге оставалось семь месяцев, и в допросное кресло он угодил по воле слепого случая.
Федеральному агенту Халлухского Доминиона понадобилась информация о каком-то Бижане Трубаче, предположительно родственнике или знакомом Фаруда. Пять дней назад агент с этой целью прилетел на Кемчугу.
В Мей-Гиле допрос заключенных, согласно инструкции, проводился под пыткой. Инструкция успешно соединяла в себе древние традиции аримов, часть их религиозного культа, желание сэкономить казенные средства на гонорарах пси-сканеров и лабораторном ментоскопировании, а также своеобразный гуманизм по отношению к заключенным. Считалось, что боль, не влекущая за собой телесных или психических нарушений выше III степени, — чудесный стимул для дачи правдивых показаний.
«Пытуемый, страдая, сам выбирает, что ему душеспасительней: сказать правду или запираться до последнего, — гласил раздел „Допрос и проведение очной ставки“. — Это первый шаг для желающих выйти на свободу с чистой совестью».
— Итак, вы утверждаете, что видели Бижана в позапрошлом году на Аббаре?
— Да, — устало подтвердил вехден.
— Где?
— В баре «Belle Epoque».
— Что он там делал?
— Играл на трубе. Паршиво играл, надо заметить. Все время лажался на «Campanario». Парни хотели его побить, но он сыграл им «Милашку Сью». Под «Милашку» хорошо танцевать…
Фаруд поймал себя на неконтролируемом словоизвержении, характерном для допроса с пристрастием, и замолчал.
— Бижан играл один?
— Нет, в составе трио. Бас, гитара и труба.
— Вы говорите правду?
— Я с самого начала говорю правду.
— Хотелось бы верить…
Повинуясь знаку агента, Лючано восстановил рабочий настрой и трижды прикоснулся к зафиксированному в кресле Фаруду. В разных местах. Сейчас, после длительного периода работы, он очень хорошо чувствовал пытуемого — и имел возможность точно дозировать боль, не причиняя вехдену лишних страданий.
Резкий всплеск и отдых.
Так Гишер учил завершать допрос.
Когда Лючано впервые присутствовал при допросе с пристрастием в качестве ученика, он позже признался старику, что иногда легче терпеть боль, чем причинять. «Возможно, — сухо отрезал Гишер, словно говорил с идиотом. — Но ты, дружок, будешь причинять. Прими это как должное, подбери сопли и иди за мной». В скором времени Лючано оценил сухость Гишера по достоинству и был благодарен за то, что старик не стал сочувствовать или пускаться в длинные морализаторства.
На Кемчуге жизнь следовало принимать такой, какой ее подкладывают тебе в постель. И не мечтать о красотке с арбузными грудями и дипломом магистра изящных искусств.
— Как назывался бар, в котором вы видели Бижана?
— «Belle Epoque». — Вехден попытался сесть ровно, но у него не получилось. Мышцы спины отказывались сохранять осанку. — Я вам уже говорил. Вы зря стараетесь подловить меня на противоречиях.
— Кто играл на гитаре?
— Я не знаю. Смуглый, с усами. Да, кажется, с усами.
— Вы разговаривали с Бижаном?
— Да.
— О чем?
— О пустяках. О том, что у него нет денег на новую трубу. О женщинах. Его бросила подружка. Он много раз сказал, что она — стерва и нимфоманка.
— Бижан интересовался служебными кодами лабораторий?
— Каких еще лабораторий?
— Химических лабораторий Аббарского национального университета.
— Нет.
— Вы уверены?
Лючано перестал слушать. Во-первых, еще будучи подмастерьем у Гишера, он дал подписку о неразглашении. Во-вторых, плевать он хотел на трубу Бижана и коды лабораторий. В-третьих, агент, настырный человечек, похожий на клерка средней руки, был ему неприятен. Если космопорт закрыт из-за хищных флуктуаций континуума и ты надолго застрял на гиблой, малокомфортабельной планетке — глуши литрами слабоалкогольный «Танъёй», закусывай паштетом из ящерицы пху и жди, пока патрули расчистят трассу. Допрос ты уже провел в первый день прилета, и незачем мучить Фаруда Сагзи ежедневно, пользуясь согласием властей.
Агент притворялся, будто желает удостовериться, проверить заново, вымучить крупицу новых сведений…
Лючано видел, что он врет самому себе.
Столкнувшись с допросом под пыткой, агент вдруг выяснил, что получает от этого зрелища удовольствие. Чувственное, физиологическое наслаждение. И старался выжать максимум, прежде чем покинет Кемчугу, вернувшись в цивилизованные миры, где пытку заменяют современные, менее зрелищные методы.
«Королева Боль презирает таких ублюдков, — говорил Гишер. — Дружок, если мы не радуемся, когда болит у нас, мы не должны радоваться, когда болит у них, иначе Королева Боль оставит нас своей милостью. Ты видел прокаженных? У них ничего не болит. Поэтому они разлагаются заживо. Когда проказой страдает не тело, а душа, Королева Боль плачет, уединившись в тайных покоях…»
Лючано все собирался спросить у старика, за что его уважают местные шаманы, если он — всего лишь тюремный экзекутор. И не спрашивал. В последний момент прикусывал язык.
— Кем вам приходится Бижан?
— Двоюродный брат мужа моей сестры Тахмины.
— Вы говорили с ним о Джоне Мереке?
— Кто это?
— Капитан ракетного эсминца «Мчади».
— Нет.
— Вы уверены?
Еще два прикосновения. Еще один спазм боли. Здоровье вехдена от этого не пострадает. И психика выдержит. Возможно, на психике останутся шрамы. Но эти рубцы — жесткие и грубые — хорошо защищены от инфекций особого рода. Они не превратятся в неврозы, комплексы и мании.
Пройдя обучение у Гишера, Лючано знал такие вещи наверняка.
Сердцем чуял.
Встав, агент налил себе стакан кисловатого сока, выжатого из плодов дерева гамода, и выпил залпом. Он разрывался между желанием задержаться на Кемчуге — задавать Фаруду Сагзи бессмысленные, никому не нужные вопросы, получая, кроме ответов, темную радость, о какой раньше ничего не знал! — и приказом начальства продолжить розыск Бижана Трубача, межпланетного террориста.
— Когда наконец расчистят трассу?
— Вы спрашиваете у заключенного? — поинтересовался Лючано.
— Нет.
— У меня?
— Нет, чтоб вас!.. — Агент достал платок и вытер мокрый лоб. Лицо его покрыла маслянистая пленка, смазывая черты. — Я просто не понимаю, почему чистильщики так долго возятся?
— Потому что это фаги, — объяснил Лючано, хотя ему ясно дали понять, что мнением младшего экзекутора не очень-то интересуются. — Пожиратели. Тупые и агрессивные гидры. Буквально на входе в сектор орбитальных рейсов. Вы видели, что они сделали со шхуной «Мамочка»?
Флуктуации континуума класса 1H-12+ по реестру Шмеера-Полански, они же — «гидры», жрали все подряд. Излучение звезд, выбросы плазмы, реликтовый фон космоса, полевые искажения, гравитационные волны… Материальные объекты доступного размера вроде мелких астероидов и комет «гидры» обычно игнорировали. Другое дело — космические корабли. Нападение пожирателя высасывало досуха энергетические системы корабля, а заодно экипаж и пассажиров — если, конечно, звездолет не успевал уйти от фага, совершив РПТ-маневр.
«Осушив» корабль и переварив полезные составляющие, «гидра» фиксировала в своей структуре часть сознания людей, их памяти и личностных особенностей. Этого требовал малоизученный закон эволюции фага.
Шхуна «Мамочка», которую молоденькая «гидра» частично употребила в пищу, свалилась на космодром Кемчуги буквально сразу после прибытия челнока с агентом. «Мамочке» повезло — посадочную гематрицу ввели в автопилот незадолго до атаки голодного фага. Лючано до сих пор тошнило, когда он вспоминал, как выглядел спасшийся экипаж шхуны. Мычание капитана, конвульсии дистрофика-старпома, хохот механика, разучившегося говорить по-человечески, пять живых мумий в трюме…
Слово «спасение» в данном случае обретало издевательский оттенок. А боевые корабли, способные управиться с кублом «гидр», были заняты в других местах Галактики — и не спешили на зачистку трассы в захолустье, где мало кто летает.
— Ладно, — сдался агент, принимая решение. — Все, допрос закончен. Отвязывайте заключенного. А я пойду напьюсь. Больше тут делать нечего.
Лючано кивнул и стал расстегивать фиксаторы ремней.
— Ты сегодня был в ударе, — улыбнулся Фаруд. Лицо вехдена до сих пор подергивалось, но кожа мало-помалу теряла восковый оттенок. — Отходняк легкий, как поцелуй девственницы. Гишер обзавидуется, когда я расскажу ему о твоих талантах.
Он качал головой, разминая затекшую шею. От этого речь выходила невнятной, словно у человека, пережившего инсульт.
— Парни говорят, Добряк скоро уйдет на пенсию. И ты сменишь старика. Это правда?
Сидельцы Мей-Гиле пошучивали между собой, что после допроса пытуемый любит экзекутора больше, чем жених — невесту. Лючано смеялся вместе со всеми, зная, что в этой шутке очень мало юмора и очень много правды. Королева Боль — удивительная владычица. В методах ее правления было что-то от стимуляции невропастом центров удовольствия у куклы, только вместе с раздражением центров наказания, если такие существуют…
«Ты отрываешь кукле ручки-ножки, — без особого веселья сказал издалека маэстро Карл. — Потом оказывается, что ручки-ножки на месте. И огуречик на месте. И человечек жив-здоров, чего и вам желаем. Поболело, мамка поцеловала, и все прошло. И кукла тебя обожает. Малыш, ты хочешь об этом поговорить?»
«Не хочу», — ответил Лючано, не издав ни звука.
Углубляться в подобные аналогии он считал опасным.
Гишер одобрял осторожность ученика.
— Фаруд, через девять недель у меня истекает срок. Я куплю билет на первую же посудину, которая подвернется под руку, улечу отсюда как можно дальше и навсегда забуду Кемчугу.
— А если посудина не подвернется?
— Тогда я уйду пешком.
Вехден встал. Его повело в сторону, но Лючано подоспел на помощь.
— Ври больше. — Фаруд навалился на экзекутора всей тяжестью, заново восстанавливая контроль над телом. Обычная история: после пытки мало кто мог сразу поверить и принять тот факт, что телу не причинен ни малейший ущерб. — Никуда ты не улетишь, мучитель. Разве что в отпуск. У экзекуторов хороший отпуск, долгий, с кучей премиальных…
— Увидишь. Пойдем, я скажу, чтоб тебя забрали.
Допросные камеры располагались на Ивликене, под зданием прокуратуры, вне системы островков Мей-Гиле. Согласно правилам, помещения для дознания под пыткой должны находиться под землей, не выше минус третьего этажа, в звуконепроницаемых отсеках, специально оборудованных для процедуры. Лишь такой большой остров, как Ивликен, позволял выполнить все необходимые требования.
Снаружи, у входа, скучали двое аримов-охранников. По внешнему виду, а также судя по украшениям из цветов мучу-мучу — горцы из союза племен «рэра». Хитроумного вождя Ралинавута в прошлом году низверг и съел его собственный племянник, прибегнув к союзнической поддержке красавца Мэмэрэна. При новой власти горцы считали за благо покинуть родные скалы любым способом — служить в тюрьме, рыбачить, вкалывать на семаловых плантациях…
Лишь бы не терять свободы.
Жадный до одурения, вождь-племянник втрое увеличил квоты вывоза рабов за пределы Кемчуги. В основном за счет бывших приверженцев Ралинавута и членов их семей.
Сдав Фаруда охране, Лючано не удивился, когда стражники толкнули измученного вехдена в спину, заставляя «оживить» двигун вездехода-амфибии.
— У вас что, нет аккумуляторов? — спросил он. Младшему экзекутору, пускай даже мотающему срок в режиме сотрудничества, позволялось многое. Кого другого за лишнее любопытство охранники могли бы угостить дубинками.
— Есть, — хмыкнул рябой горец, скаля зубы. — Вот.
И ткнул пальцем в Фаруда.
Ждать от охраны снисхождения не приходилось. Казенными гематрицами, обеспечивающими день-два работы двигуна, или «гирляндами Шакры», купленными у брамайна-поставщика, горцы предпочитали торговать на черном рынке. Особенно когда под рукой есть чудесный, безотказный, полностью зависящий от их доброй воли вехден Фаруд Сагзи.
— Работай! Кому сказано!
Фаруд жестом показал Лючано, чтоб не вмешивался, и надел трехслойную повязку из марли, закрыв рот. Затем вынул из топливного отсека двигуна полупустую «ладанку» и сосредоточился.
Вехденам их «скрытый огонь», из-за которого уроженцев Фравардина, седьмой планеты в системе Йездана — желтый карлик спектрального класса G2 в созвездии Колесницы — звали Хозяевами Огня, давался, пожалуй, с большим трудом, нежели гематрам — высшая энергоматика или брамайнам — дар толкача. Желая «взлелеять искру» и «сохранить очаг», вехдены всю жизнь, от рождения до смерти, свято соблюдали тысячи самых разных ограничений. От разумных, понятных варвару или техноложцу, до нелепых, рождающих многочисленные сплетни и анекдоты.
Эти запреты свитой-невидимкой бродили за представителями расы Хозяев Огня, желавшими сохранить качества, унаследованные от предков. Нарушение каждого из них грозило длительным циклом очищения, трудоемким и утомительным.
Пройтись по живой земле босиком? — запрет.
Покинуть жилище во время дождя? — запрет.