– Я не стану делать ничего такого, что причинило бы вред моим друзьям, моим родным или вообще кому-то на этой чертовой планете, прямо или косвенно.

– Это точная формулировка твоих условий? – спрашивает она, и я несколько раз мысленно повторяю свои слова. Какую лазейку может использовать эта ведьма?

Мне ничего не приходит в голову, и я киваю.

– Да, мои условия именно таковы.

– Я их принимаю, – говорит Карга и подходит к корзине с цветами, которые она сорвала до нашего прибытия.

Несколько секунд она перебирает их, и от них исходит божественное благоухание. Я понятия не имею, что она ищет – и зачем, – но, когда она поворачивается, я вижу в ее руках пучок зеленых стеблей с ворохом мелких ярко-оранжевых цветков.

– Только это и приходит мне в голову, когда я думаю о том, как вы можете выбраться из этой тюрьмы, – говорит она. – Но цена будет высока. – И она выходит из комнаты.

– Э-э, не намек ли это на то, что она предлагает нам заплатить? – спрашивает Мэйси, роясь в своих карманах. – Потому что у меня, кажется, есть при себе двадцать баксов.

– Вряд ли она говорила о платеже такого рода, – замечает Хадсон.

– Тогда что же нам делать – оставаться тут и надеяться на лучшее? – спрашиваю я. – Или попытаться найти ее?

– Найти кого? – спрашивает Карга, войдя в другую дверь, противоположную той, через которую она вышла.

– Вас, – отвечаю я, но не добавляю: «кого же еще?»

Она моргает своими голубыми-преголубыми глазами.

– Но я уже здесь, моя дорогая Грейс. Зачем же меня искать?

Я понятия не имею, что на это ответить, и потому просто киваю и улыбаюсь.

– Да, вы правы.

Она уже срезала цветки со стеблей и положила их в воду.

– Они предназначены для тебя, – говорит она, протягивая мне миску.

– Спасибо, – отвечаю я, хотя мне невдомек, зачем она предлагает мне срезанные головки цветов – тем более во время беседы.

Но, когда я наклоняюсь, чтобы понюхать душистые цветы, она решительно хватает меня за плечо.

– На твоем месте я не стала бы их нюхать.

Я застываю, потому что, живя в мире сверхъестественных существ, я научилась тому, что, когда кто-то сильный говорит тебе не делать чего-то – особенно таким вот тоном, – то тебе действительно лучше этого не делать.

– Хорошо, – говорю я и поднимаю голову.

– Это ваточник туберозовый, – объясняет она, – единственное растение, на котором бабочки монархи откладывают свои яйца. Оно красивое и чудесно пахнет, но оно также ужасно ядовитое.

– А, понятно… Спасибо за подарок, – говорю я и отвожу в сторону руку, в которой держу миску.

Карга вздыхает.

– Это не подарок, дорогая. Это та лазейка, о которой толковал дракон. – Она смотрит на Флинта. – И, чтобы воспользоваться ею, надо всего-навсего умереть.

Глава 98. Надежда цветет вечно

Я ставлю миску на ближайший стол. Я и так регулярно оказываюсь близка к смерти, так что мне нет нужды помогать ей, воспользовавшись этими цветами.

Карга только снисходительно улыбается, глядя на меня, хотя в глазах ее я вижу мрачную настороженность, которая совсем не вяжется с тем благоухающим видом, который она так старательно напускает на себя.

– От прикосновения к ним ты не умрешь, Грейс, – говорит она. – Для этого нужно их съесть.

– Давайте разберемся, – вступает в разговор Лука, – поскольку мне бы хотелось, чтобы мы поняли друг друга. Мои друзья говорят вам, что они не хотят сидеть в тюрьме – и уж точно не хотят гнить там за преступления, которых не совершали – и какой же выход предлагаете им вы? Самоубийство? – На его лице написан ужас.

– Что? Разумеется, нет! Самоубийство никому не приносит пользы, молодой человек. – Она тяжело вздыхает и, достав из воды один из отрезанных цветков, указательным пальцем одной руки вертит его на ладони другой. – Эту разновидность ваточника вывела я сама, и он особенный. Он обладает большинством свойств, характерных для этого вида молочаев, так что в его состав тоже входят токсины, вызывающие все виды проблем – от отеков и галлюцинаций до смерти.

– Просто класс, – с нескрываемым отвращением говорит Флинт.

Она не удостаивает его вниманием.

– Но к этой разновидности я добавила еще кое-что.

– Что именно? – резко спрашивает Хадсон, и я вижу, что прежде мне только казалось, будто на его лице написан скептицизм. Теперь он выглядит так, будто скажи она ему, что сегодня понедельник, он ответил бы ей, что это вранье, несмотря на то, что так оно и есть.

– Просто немного… магической генной инженерии, которой я иногда балуюсь. Можете считать это моим хобби.

– Вы делаете их менее опасными? – спрашивает Мэйси, и даже в ее голосе слышится настороженность. – Или, наоборот, более опасными?

Карга щелкает зубами и обнажает их в улыбке.

– А как думаешь ты? Дорогая? – Последнее слово она добавляет после паузы, словно ей пришлось напомнить себе о нем.

– Думаю, нам лучше не брать эти цветы, – отвечает моя кузина.

– Что ж, решать вам. – Она подплывает обратно к своему креслу. – Но они бы решили вашу проблему.

– Убив нас? – сухо спрашивает Хадсон. – Плавали, знаем. И не хотим повторять.

– Сделав так, чтобы вы казались мертвыми, притом достаточно долго для того, чтобы тюрьма отпустила вас и чтобы тюремщики вынесли вас за пределы ее стен.

– Это что, вежливый способ сказать, что они похоронят нас заживо? – спрашиваю я, и от этой мысли на моем теле выступают капельки пота.

– Когда узники этой тюрьмы умирают, их не хоронят, – медовым голосом говорит она. – Это было бы просто глупо.

Все это выглядит все более и более странным.

– Итак, вы говорите, что мы должны съесть эти цветы, зная, что они ядовиты и что они убьют нас… – Я замолкаю, поскольку она мотает головой.

– Благодаря им вы будете казаться мертвыми, – уточняет она. – Это совсем другое.

– А, ну да, извините. Благодаря им мы будем казаться мертвыми, и тогда тюремщики – по какой-то неизвестной причине – вынесут нас за пределы стен тюрьмы и не станут нас хоронить, так что мы сможем убежать.

Она улыбается.

– Вот именно. Просто, не так ли?

– Вообще-то это похоже на какую-то дерьмовую магическую версию «Ромео и Джульетты», – отвечает Флинт. – А я полагаю, мы все знаем, чем это кончилось для них.

– Я никогда не читала эту пьесу, – говорит Карга холодным тоном.

– Ну тогда позвольте мне рассказать вам спойлер, – язвит Флинт. – Они оба умирают. Взаправду, без дураков.

– Хмм. – Теперь она смотрит на Флинта, как на букашку – и не просто как на букашку, а как на гигантского таракана, бегающего по ковру, когда она идет по дому босиком, после чего поворачивается ко мне. – Давайте внесем ясность. Вы можете уйти, я вас не держу. Ведь это вы явились ко мне, чтобы попросить о помощи, а не наоборот.

– Да, разумеется, вы правы, – отвечаю я, потому что это правда. А также потому, что что-то подсказывает мне, что эта ведьма не злится – она мстит, причем максимально жестоко. – Мы действительно явились за помощью, и мы с благодарностью примем любые варианты.

Я беру миску с цветами, стараясь не расплескать воду.

– Раз вы считаете, что эти цветы решат нашу проблему, то мы непременно возьмем их с собой, если нас арестуют.

Хадсон смотрит на меня, как бы говоря: «черта с два», – но я игнорирую его. Он может притворяться, будто мы способны контролировать все, что с нами происходит, но это не так. Во всяком случае, не сейчас. Если эти смертоносные цветы позволят нам вернуть хотя бы видимость такого контроля, то, на мой взгляд, надо попытаться.

– Нет, так не получится, – говорит Карга.

– В каком смысле?

Она качает головой.

– Это тюрьма, дорогая, и вы даже не знаете, когда вы попадете туда – если вообще попадете. Если эти цветы умрут до того, как вас арестуют, то станут для вас бесполезны. Не говоря уже о том, что эта тюрьма ни за что не позволила бы вам пронести их внутрь.

– А, понятно. – Я смотрю на ярко-оранжевые цветы, плавающие в воде, и чувствую себя несмышленым ребенком. – Тогда что же нам делать?

– Ты, – она кивком показывает на меня, – должна окунуть руку в эту жидкость.

– Руку? – со страхом переспрашиваю я. Я не хочу делать то, что она говорит, по двум причинам. Во-первых, потому что эти цветы ядовиты, а во-вторых, потому что она назвала то, в чем они плавают, жидкостью, а не водой.

Должно быть, это заметила не только я, потому что Флинт кладет ладонь на мое предплечье, пытаясь остановить меня, и спрашивает:

– О какой именно жидкости мы говорим?

Карга только улыбается.

– Она не причинит тебе вреда, Грейс.

– Это сделаю я, – говорит Хадсон, преградив мне путь к миске с цветами.

– Нет, не сделаешь, – отвечает Карга, и в ее сладком голосе звучит сталь.

– Это почему же? – спрашивает он.

– Потому что я так сказала, – рявкает она, и ее глаза вспыхивают. – А также потому, что план не сработает, если место Грейс займет вампир.

Хадсон оскаливается – и я не могу не гадать, не полетит ли сейчас все в тартарары, не придется ли нам увозить с собой тело Хадсона в пластиковом мешке… после того как она засунет его в свою печь для пиццы.

– Я сделаю это, – говорю я, обходя его.

– Грейс… – Хадсон бросает на меня предостерегающий взгляд, на который я не обращаю внимания.

Потому что я, конечно же, знаю, что это плохая затея. Но плохие затеи – это то, что остается у тебя после того, как заканчиваются хорошие.

Так что у нас есть вариант A – мы умрем быстро, вариант B – мы умрем медленно и вариант C – может быть, возможно, у нас будет шанс выбраться на волю с помощью этих самых цветов.

Я, конечно же, предпочла бы вариант D. Но что-то мне подсказывает, что Сайрус не допустит этого, так что пусть будет вариант C.

Не дожидаясь новых возражений – или попытки Хадсона остановить меня, – я окунаю кисть в жидкость с цветами.

«Ромео и Джульетта», я иду к вам.

Глава 99. Кровь – это водица

Моя рука болит даже несколько часов спустя, когда мы возвращаемся в Кэтмир. Я пытаюсь не обращать внимания на боль от ожога, которую причиняют мне три оранжевых цветка, выжженные на моей ладони, но это невозможно.

Болеутоляющее, я иду к тебе.

– Это плохая идея, – говорит Хадсон, когда мы начинаем подниматься по ступенькам крыльца Кэтмира.

Мы измучены – за последние семьдесят два часа мы слишком много летали, отрывались и вели напряженные переговоры, и теперь нам хочется одного – спать. И лучше подольше, чтобы как следует выспаться перед завтрашним выпускным. Джексон и остальные добрались до Кэтмира раньше нас, так что, скорее всего, сейчас они уже в кроватях. Я завидую им.

Я не сомневаюсь, что, имея дело с Сайрусом, нам нужно быть предельно собранными, ведь сам он наверняка будет в форме.

– Согласна, – отвечаю я. – Но я по-прежнему считаю, что мы не можем исключить этот вариант.

– Исключить? Как мы вообще можем его включить? – шипит он. – Скажи мне, что ты не доверяешь этой женщине.

– «Доверять» – это весьма сильное слово.

– Доверять ей безрассудство. Она ведь живет в пряничном домике. Не знаю, как ты, а я верю в то, что реклама должна быть правдивой, и мне совсем не улыбается быть Гензелем или гребаной Гретель.

Я морщусь.

– По-моему, о каннибализме речь все-таки не идет.

– Я не слишком в этом уверен. Ты видела, как она смотрела на Луку?

– Да, но вряд ли это имело какое-то отношение к каннибализму.

Мы оба смеемся, и я теряюсь. В выражении его лица есть что-то такое – он кажется таким счастливым, несмотря на все дерьмо, которое нам предстоит пережить, – что я таю.

– Ты в порядке? – спрашивает он, когда мы входим в широкие двери.

– Да. – Я киваю. – В порядке. А как ты сам?

Его глаза так голубы и бездонны, что это заставляет все во мне встрепенуться. Он немного наклоняется и шепчет:

– Мне стало бы еще лучше, если бы ты решила провести эту ночь у меня.

Я закатываю глаза.

– Если я решу провести эту ночь у тебя в комнате, боюсь, завтра на выпускной церемонии мы оба будем выглядеть как зомби.

– Меня это не смущает, – говорит он и лукаво приподнимает брови, отчего мне начинает казаться, что, быть может, сон нам не так уж и необходим.

– Возможно, меня тоже, – отзываюсь я, вертя обетное кольцо на пальце, и его глаза округляются от радости, при виде которой я опять смеюсь.

– Я обещаю, что дам тебе поспать, – говорит он. – В конечном счете.

Он убирает с моего лица одну из многочисленных кудряшек, при этом его пальцы задерживаются на моей щеке секунду или две, но этого времени хватает, чтобы у меня перехватило дыхание. Чтобы по моим нервным окончаниям словно прошел электрический разряд. Чтобы я подумала о том, как сладок его поцелуй.

Он думает о том же, я это вижу, и на мгновение все исчезает, кроме Хадсона и меня и этого жара, который жжет и жжет нас обоих. А затем начинается настоящее светопреставление.

– Не трогай ее! – рычит Джексон. – Это ты виноват! Это из-за тебя и твоих уз сопряжения она может умереть в тюрьме, и ты воображаешь, будто у тебя есть право касаться ее своими грязными лапами?

– Полегче, Джексон. – Мекай пытается удержать его, положив руку ему на плечо, но он сбрасывает ее и придвигается к Хадсону.

Глаза Хадсона становятся ледяными – такого взгляда я не видела у него уже несколько недель.

– Что ж, я по крайней мере не дебил, который выбросил свои узы сопряжения в мусор, так что не тебе меня учить.

– Пошел ты на хрен! – кричит Джексон. – Ты сраный ханжа, и никто тебя не любит. Что ты вообще тут делаешь?

– Злю тебя, так что кое-каких целей на сегодня достиг. А если ты будешь продолжать вести себя как чертов дебил, то и тебя никто не будет любить. – Хадсон пытается пройти мимо, но Джексон вдруг хватает его и впечатывает в стену с такой силой, что раздается хруст, когда его голова ударяется о древние камни.

– Джексон! – Я хватаю его за руку, пытаюсь оттащить. – Джексон, перестань!

Он не двигается и даже не моргает. По правде говоря, мне кажется, что он меня даже не слышит. Как какой-то незнакомец.

– Ты так и будешь стоять, как рукожопый болван? – презрительно бросает Хадсон. – Или все-таки что-то сделаешь? У меня нет времени ждать, когда ты наконец перестанешь быть тряпкой.

– Хадсон, перестань, – кричу я, но уже поздно. У Джексона сносит крышу, и он, схватив Хадсона за горло, начинает душить его.

– Джексон! Джексон, нет! – Я хватаю его за руку, тяну назад, но он не двигается. Как и Хадсон, смотрящий с презрением. Я ожидаю, что сейчас он прекратит это, отцепит Джексона от себя, но он даже не пытается это сделать. Я не понимаю, в чем дело, пока до меня не доходит, что Джексон использует телекинез, чтобы прижимать его к стене. И тут мой страх превращается в ужас.

Если я это не прекращу, Джексон может убить Хадсона – опять.

– Пожалуйста. – Я втискиваюсь между ними, чтобы Джексон не мог игнорировать меня, затем хватаю его за руку, которой он прижимает Хадсона к стене. – Перестань, Джексон! – настойчиво повторяю я. – Не делай этого.

Глаза, которыми он смотрит на меня, черны как ночь и пусты, от их взгляда меня пробирает холод. Потому что это не мой Джексон. Даже в тот первый день он не выглядел таким, как сейчас.

Подошли остальные, они кричат на Джексона, пытаются оторвать его от Хадсона, но это не действует. Ничто не может подействовать на него.

Я будто сквозь туман слышу, как Мэйси зовет дядю Финна, но если я не предприму чего-то прямо сейчас, все будет кончено еще до того, как он явится сюда. Хадсон, конечно, мог бы использовать свою силу, чтобы обрушить потолок, но он не станет этого делать. Ведь здесь находятся наши друзья, здесь нахожусь я.

Значит, я должна найти способ прекратить это, вывести Джексона из этого наваждения и достучаться до того, прежнего Джексона, который, как я надеюсь, все еще где-то здесь.

Я делаю глубокий вдох, чтобы не дать панике овладеть собой, медленно выдыхаю и касаюсь ладонями его щек.

– Джексон, – шепчу я, – посмотри на меня.

Несколько невыносимо долгих секунд он отказывается взглянуть на меня, но затем этот его пустой взгляд встречается с моим, и я едва не вскрикиваю, боясь, что уже слишком поздно.

Но он где-то здесь, я знаю, что он где-то здесь. Мне просто надо его отыскать.

– Я с тобой, Джексон, – тихо говорю я. – Я здесь, рядом и никуда не уйду. Что бы с тобой ни происходило, клянусь, я с тобой.

Он начинает трястись.

– Грейс, – шепчет он, и сейчас у него такой потерянный вид, что у меня разрывается сердце. – Что-то не так. Что-то…

– Я знаю. – Весь вестибюль начинает трястись. Со стен падают предметы, по камням идут трещины, и я чувствую, что тело Хадсона за моей спиной начинает обмякать.

У нас кончается время, я это чувствую. Паника грызет меня, как бешеный зверь, но я упорно сопротивляюсь, не поддаюсь. Потому что если я поддамся ей, всему конец. И что мне тогда делать? Что делать нам всем?

На секунду, всего лишь на секунду я отрываю взгляд от него, гляжу в открытый дверной проем… и вижу сполохи северного сияния, пляшущие на небе. Это наводит меня на мысль. Надеюсь, это сработает – потому что это мой последний шанс.

– На небе северное сияние, Джексон. Вон там.

Наши друзья изумленно восклицают, словно не веря своим ушам. Но я готова рискнуть всем, потому что верю – тот Джексон, которого я любила, все еще где-то здесь.

– Ты помнишь тот вечер? – шепчу я. – Я так нервничала, но ты просто взял меня за руку и снял с края того парапета.

Он трясется еще сильнее, и весь вестибюль ходит ходуном. Но теперь я знаю – он точно здесь, он пытается вернуться к нам, отыскать дорогу назад.

– Ты танцевал со мной по небу, ты помнишь? Мы парили несколько часов. Я замерзла, но мне не хотелось возвращаться в тепло. Не хотелось упустить ни секунды нашего танца в небесах.

– Грейс. – В его шепоте звучит отчаяние, но когда он наконец-то фокусируется на мне, этого оказывается довольно. На секунду его телекинез ослабевает, и Хадсон наносит удар.

Глава 100. Шалтай-Болтай отдыхает

Джексон, взревев, ударяется о стену возле открытых дверей, ударяется с такой силой, что на вековых камнях остается вмятина от его тела. Он оправляется куда быстрее, чем я могла себе представить, и снова пытается атаковать Хадсона. Но Хадсон уже стоит в середине вестибюля, восстанавливая дыхание, и по выражению его лица видно, что с него довольно.

Джексон пытается ударить его, но он уворачивается, а когда Джексон опять пытается пустить в ход свой телекинез, рычит:

– Только посмей! – Секунда – и мрамор под ногами Джексона взрывается, и он проваливается в двухфутовую дыру.

Нет, нет, этого нельзя допустить.

Одним ловким движением Джексон выскакивает из ямы и снова нацеливается на Хадсона. Но тот отвечает тем же, его терпение давно иссякло, и я боюсь, что они поубивают друг друга, если не предпринять что-нибудь прямо сейчас.

Должно быть, я не одна такая, поскольку Мекай, Лука, Иден и Флинт набрасываются на Джексона, пока я бросаюсь на Хадсона.

– Прекрати! – рычу я, и он застывает, широко раскрыв глаза.

И понятно почему. Я еще никогда не слышала у себя такого тона, но я ни за что не допущу, чтобы эти двое, которых я так люблю, уничтожили друг друга у меня на глазах. Ни за что.

– Тебе надо отойти, – говорю я ему. И да, я понимаю, что это несправедливо, ведь это Джексон напал на него, а не наоборот, но из них двоих только он может сейчас мыслить ясно. Не знаю, что происходит в голове у Джексона, но что бы это ни было, дело плохо. – С ним что-то не так.

Хадсон медленно выдыхает и, кивнув, делает шаг назад. А я… я поворачиваюсь к Джексону и к тому, что мы натворили.

Он уже достаточно успокоился, так что Флинт и Иден отпустили его и отошли назад. Лука тоже перестал его держать, но стоит сейчас между ним и Хадсоном, а Мекай все еще крепко держит его.

– Я о нем позабочусь, – говорю я Мекаю.

Тот смотрит на меня, словно говоря: «это вряд ли», но я просто жду, и все то, что произошло в последние дни, проходит перед моим мысленным взором, будто видео на повторе. Наконец, Мекай отступает, и я, подойдя к Джексону, обнимаю его.

Поначалу он сопротивляется, его тело напряжено. Но я не отпускаю его, и, когда это наконец доходит до него, он опускает голову и утыкается лицом в изгиб между моими шеей и плечом.

Я ничего не говорю, он тоже, и мы просто стоим, крепко обнявшись. Я чувствую влагу на шее и понимаю, что Джексон плачет. И от боли у меня рвется сердце.

Секунды превращаются в минуты, и мне хочется отстраниться, чтобы я смогла выяснить, что с ним не так и как я могу ему помочь. Но моя мать когда-то научила меня первой не прерывать такие объятия, потому что никогда не знаешь, что переживает другой человек… и что ему нужно.

Ясно, что с Джексоном что-то происходит, и если он готов позволить мне сделать для него только это, что ж, я буду его обнимать настолько долго, насколько ему это необходимо.

Однако в конце концов его слезы высыхают, и он отстраняется от меня. Во второй раз за сегодняшний вечер он смотрит мне в глаза и шепчет:

– Я в полном дерьме, Грейс.

Это очевидно. Он исхудал и кажется сейчас еще более истощенным, чем когда я вернулась после своего заточения в камне. Его черты стали резче, а темные круги под глазами сделались так заметны, что кажется, будто это два фингала. И с его глазами тоже что-то не так.

– Расскажи мне, – шепчу я, крепко держа его за руки.

Но он только качает головой.

– Я больше не твоя проблема.

– Послушай меня, Джексон Вега, – командую я и на этот раз даже не пытаюсь говорить тихо. – Что бы между нами ни произошло, ты всегда будешь моей проблемой. Ты всегда будешь важен для меня. И мне очень, очень страшно, так что ты должен сказать мне, что с тобой происходит.

– Это… – Он замолкает. Качает головой. Опускает глаза.

Это пугает меня еще больше. Обычно Джексон довольно откровенен, когда говорит о своих проблемах, и, если он ведет себя таким образом, значит, дело обстоит еще хуже, чем я думала.

И тут я кое-что вспоминаю.

– Почему Карга сказала это? – шепчу я. – Почему она заявила, что у тебя нет души?

Он опять дрожит как осиновый лист.

– Я не хотел, чтобы ты знала. Не хотел, чтобы кто-нибудь знал.

– Значит, это правда? – шепчу я, чувствуя, как меня охватывает ужас. – Как? Когда? Почему?

Отвечая, он не смотрит на меня, но не перестает крепко-крепко сжимать мои руки.

– Я знал, что со мной что-то не так – ведь это продолжалось уже несколько недель. Поэтому, когда я последний раз был в Лондоне, я обратился к врачевателю.

– И что он сказал? – спрашиваю я, и мне хочется заорать на него за то, что он так долго молчал. Хочется попросить его наконец выложить все, чтобы я поняла, насколько серьезный у меня повод для беспокойства. Потому что сейчас у меня такое чувство, будто мне надо распсиховаться всерьез. По полной.

– Он сказал… – Его голос срывается, он пару раз сглатывает и начинает опять: – Он сказал, что, когда узы нашего сопряжения были разорваны, вместе с ними разорвались и наши души.

За моей спиной Мэйси потрясенно ахает, но больше никто не издает ни звука. Я не знаю даже, дышат ли они. Лично я не могу дышать.

– В каком смысле? – спрашиваю я, когда мне наконец удается вобрать в легкие немного кислорода, и на это раз голос срывается уже у меня. – Как наши души могли разорваться? Как они могут… – Я заставляю себя замолчать и просто послушать его. Он явно в куда худшей форме, чем я, потому что моя душа – и мое тело – в порядке.

– Это случилось потому, что наши узы были разорваны против нашей воли – и с такой силой, что это едва не уничтожило нас обоих. Ты помнишь?

Помню ли я? Он это серьезно? Мне никогда не забыть той муки, никогда не забыть того, что тогда я чуть было не сдалась навсегда. Никогда не забыть лица Джексона и того, как Хадсон заставил меня подняться со снега.

– Конечно, помню, – шепчу я.

– Почти сразу после этого ты оказалась сопряжена с Хадсоном, и врачеватель уверен, что его душа обвилась вокруг твоей, не дав ей распасться, так что с тобой все будет хорошо. Но я…

– Ты остался один, – договариваю я, чувствуя, как на меня всей тяжестью давят страх, печаль и чувство вины.

– Да. И поскольку им не за что держаться, куски моей души умирают один за другим.

Флинт издает какой-то ужасный звук, Лука шикает на него, но уже поздно. От этого звука в глазах Джексона вспыхивает боль, а по моей спине бегают мурашки.

– Что это значит? – спрашиваю я. – Что мы можем сделать?

– Ничего, – отвечает он, пожав плечами. – С этим ничего нельзя поделать, Грейс, остается только ждать, когда моя душа умрет целиком.

– И что тогда? – шепчу я.

Он горько усмехается.

– Тогда я превращусь в то чудовище, которым все считали меня с самого начала.

Глава 101. Склей мое сердце

Этого не может быть.

Не может быть. Это невозможно. Не знаю, сколько раз я твердила себе это с тех пор, как прибыла в Кэтмир, но на сей раз все по-другому. На сей раз я действительно так думаю, потому что не могу справиться с этим.

За последние месяцы я поняла, что могу вынести почти все. Но не это. Я не могу вынести, чтобы с Джексоном происходило такое. Только не теперь, когда мы подошли так близко к тому, чтобы положить гнусному правлению Сайруса конец.

Только не теперь, когда мне начало казаться, что все может кончиться хорошо.

Только не теперь и не с Джексоном. Прошу тебя, боже, не дай этому случиться с Джексоном. Он этого не заслужил. Он ничего из этого не заслужил.

– Почему ты не сказал мне раньше? – спрашиваю я.

– А зачем? – отвечает он. – Ведь ты ничего не можешь с этим сделать. Никто не может ничего с этим сделать.

– Я в это не верю. – Я обвожу взглядом наших друзей, на лицах которых написан такой же ужас, какой испытываю сейчас я сама. – Должен же быть какой-то выход.

Он качает головой.

– Никакого выхода нет.

– Не говори так. Я в это не верю. Всегда есть что-то, какая-то лазейка или чары. Или кто-то, знающий нечто, чего не знаем мы. Кровопускательница…

– У нее ничего нет. Ты думаешь, я не обратился к ней сразу же после моего возвращения из Лондона? У нее нет идей, она не знает, что тут можно предпринять. Она заплакала, Грейс. – Он качает головой. – Думаю, когда Кровопускательница в слезах, это означает, что для меня игра окончена. Все кончено.

Во мне взрывается ярость при мысли о том, что эта чудовищная старуха просто списала его со счетов. Ведь она заварила всю эту кашу, и теперь, когда он нуждается в ней, она просто-напросто бросила его? Просто пустила слезу и сказала: «ничего не попишешь»?

Ну нет. Нет, черт возьми, нет.

– Все это вздор, – говорю я.

– Грейс…

– Перестань. Ты знаешь, сколько раз я добивалась невозможного с тех пор, как оказалась в этой школе? Сколько раз я должна была погибнуть, но оставалась жива? Господи, в этом самом вестибюле есть два человека, которые пытались убить меня, но я все еще цела. И это не считая Лии, Коула и этого ублюдка Сайруса. Мы победили их всех. – Я оглядываюсь и показываю на наших друзей. – Мы победили их всех, и если ты думаешь, что теперь, когда мы нужны тебе, мы просто сложим лапки и допустим, чтобы с тобой случилось такое, то подумай еще раз. – Я смотрю на Флинта, на Мекая, на Хадсона. – Не так ли?

– Конечно, – первой отвечает Мэйси. – Мы что-нибудь придумаем.

– Точно, – добавляет Мекай. – Не в обиду будь сказано, но ты и так наводишь на всех жуть. Никому из нас не хочется увидеть еще и версию, лишенную души, благодарим покорно.

– Не говоря о том, что прошла уже целая неделя с тех пор, как кто-то пытался нас убить, – шутит Флинт. – Думаю, это означает, что нам пора что-то предпринять, разве не так?

Джексон улыбается, и на мгновение я вижу перед собой прежнего Джексона, того, который прислал мне «Сумерки» и рассказывал несмешные шутки. Того, которого я когда-то любила.

Мое сердце снова разрывается, когда я понимаю, что так оно и есть – что я любила его когда-то. Я пытаюсь взять эти слова назад, пытаюсь убедить себя, что это была всего лишь случайная мысль. Что это ничего не значит.

И тут мне становится ясно, что это вообще не важно. Я могу исправить это, могу исправить то, что случилось с Джексоном. Мне надо сделать только одно – восстановить то, что разорвало его душу. Мне надо отыскать Корону, как мы с Хадсоном и планировали. И тогда мы сможем использовать ее, чтобы разорвать узы нашего сопряжения, как мы и договаривались несколько недель назад.

У меня екает сердце, когда я вспоминаю эти последние дни, которые я провела с Хадсоном, но я не обращаю на это внимания. И говорю себе, что это не важно, как не важны и слезы, подступившие к моим глазам. Возможно, до этого не дойдет. Возможно, если мы добудем Корону, нам удастся использовать ее магическую силу для того, чтобы просто исцелить душу Джексона.

Но если из этого ничего не выйдет, если мне придется выбирать между тем, чтобы остаться с тем парнем, который хочет меня, но может прекрасно прожить и без меня, и тем, который без меня впадет в безумие, то выбора не будет. Ни у меня, ни у Хадсона, потому что я точно знаю – он сделает точно такой же выбор.

Джексон – его младший брат, тот мальчик, для которого он вырезал деревянную лошадку. Тот, по кому он так долго грустил. Он ни за что не позволит ему потерять душу, если в его силах этому помешать.

Подумав об этом, я поворачиваюсь к Хадсону. И когда наши взгляды встречаются, понимаю, что он уже принял то, к чему я только подхожу – что вселенная просит нас сделать выбор между узами нашего сопряжения и парнем, которого мы оба любим. Парнем, которого мы потеряем навсегда, если сделаем неправильный выбор.

Само по себе это доказывает, что выбора у нас нет. И, возможно, никогда не было.

– Прости, – одними губами произношу я.

Хадсон не говорит ничего. А просто кивает и, повернувшись, идет прочь.

Глядя ему вслед, я невольно вспоминаю тот день, когда он сказал мне, что никогда не заставит меня выбирать между ними, потому что знает – я выберу не его.

И только в эту минуту – когда становится ясно, что выбор от меня не зависит, до меня доходит, что я начала надеяться на то, что, возможно, я смогла бы доказать ему, что он не прав. И что я, возможно, все-таки выбрала бы его.

Когда Хадсон уходит, когда он исчезает в коридоре, ведущем к его комнате – той самой, где я должна была провести с ним ночь, – я говорю себе, что это не важно. Ощущение того, что внутри меня что-то рвется, – это всего лишь плод моего воображения.

Глава 102. Пристрастие к ярко-розовому цвету все-таки передается по наследству

Я не сплю всю ночь.

Я измучена – и физически, и эмоционально – после всего того, что произошло за последние несколько дней, но мне все равно не удается заснуть. Я лежу без сна, глядя в потолок и думая обо всем том, что может пойти не так в следующие двадцать четыре часа.

И, как будто этого недостаточно, каждый раз, когда я закрываю глаза, передо мной встают глаза Джексона, пустые, лишенные души, глядящие на меня, пока он разрывает горло какого-то невинного человека. Или горло Мэйси. Или мое.

Я думала, что это ужасно – снова и снова видеть перед собой гибель Зевьера, но эта неопределенность – неведение относительно того, что произойдет, как это произойдет и когда – еще хуже.

Так что да, мне никак не удается заснуть, хотя я еще никогда так не нуждалась в сне. Сегодня в школу прибудут Сайрус и Далила, а также Эйден и Нури. И я не сомневаюсь, что тогда начнется настоящий дурдом.

И над всем этим висит угроза того, что произойдет, когда церемония выпуска из школы завершится и мы будем держать в руках наши дипломы. Как долго Хадсон сможет оставаться в Кэтмире до того, как его заставят уехать? И как долго Сайрус сможет ошиваться поблизости от кампуса, надеясь поймать его?

Боюсь, хоть до бесконечности, ведь Сайрусу необязательно оставаться здесь самому, ему достаточно иметь неподалеку от Кэтмира Стражей, чтобы те арестовали Хадсона.

И что случится потом? С ним и со мной? Если мы окажемся в тюрьме и застрянем там надолго, то что случится с Джексоном?

Поэтому немудрено, что я не могу спать. У меня вот-вот взорвется мозг.

Мэйси встает около девяти – она ворочалась всю ночь, но все-таки спала – и говорит:

– Пойду приму душ и попытаюсь избавиться от тумана в голове.

Я желаю ей удачи и остаюсь в кровати. Хотя и знаю, что мне тоже нужно встать и хотя бы попытаться решить, что мне надеть под мантию и квадратную шапочку выпускницы. Но вместо этого я трачу пятнадцать минут в попытках обуздать свою тревогу и заставить себя сдвинуться с места.

Это самая настоящая борьба.

Я уже собираюсь встать, когда раздается стук в дверь. У меня екает сердце – может, это Хадсон? Но, когда я наконец открываю дверь – потратив больше минуты на то, чтобы привести волосы в порядок перед зеркалом, – оказывается, что это дядя Финн… с огромным букетом полевых цветов.

– Ух ты! Какие дивные цветы! – говорю я ему, беря их в руки.

– Да, цветы что надо. – Он улыбается и подмигивает мне.

– Большое спасибо, – благодарю его я. – Я правда…

– О нет, Грейс, они не от меня. Они лежали под вашей дверью. Думаю, один вампир хотел сделать тебе сюрприз.

Мои глаза наполняются слезами, потому что… Хадсон. Даже после всего, что произошло, и, несмотря на все, что должно произойти, он принес мне цветы.

Да ладно, какого черта? Я четыре года ждала, когда закончу старшую школу, а теперь, когда время наконец пришло, все идет настолько наперекосяк, что сил нет. Какая жесть.

– О Грейс, не плачь. – Мой дядя обнимает меня, прижимает к себе. – Все утрясется.

Я совсем в этом не уверена, но было бы невежливо говорить ему, что это не так.

– Вообще-то я надеялась, что у меня будет время поговорить с тобой, – говорю я своему дяде и опять сажусь на кровать.

– В самом деле? – Он хватает мой офисный стул, придвигает его и садится напротив меня. – О чем?

– Я хотела тебя поблагодарить.

– Поблагодарить? За что? – На его лице отражается искреннее недоумение, и именно поэтому мой дядя Финн есть и всегда будет самым лучшим опекуном на земле.

– За то, что ты взял меня к себе, хотя и не был обязан этого делать. Потому что ты сделал все возможное и невозможное, чтобы помочь мне, когда я вдруг превратилась в горгулью. И больше всего за то, что вы с Мэйси снова подарили мне семью. За это я буду вечно вам благодарна.

– О Грейс. – Теперь уже мой дядя хлюпает носом. – Тебе нет никакой нужды меня благодарить. Ни за что вообще. С момента твоего появления в Кэтмире ты для меня как вторая дочь – и я очень тобой горжусь. Ты сильная, умная, способная девушка, и мне не терпится увидеть, как высоко ты сможешь взлететь, притом даже без твоих крыльев.

Я смеюсь, потому что мой дядя правда самый милый человек на свете.

– Я знаю, мы говорили о том, что я могу остаться в Кэтмире после выпуска, пока не пойму, что мне делать дальше. Я просто хочу удостовериться, что ты и сейчас не против того, чтобы я осталась.

– С какой стати мне быть против? – На его лице написана легкая растерянность. – Ты всегда можешь жить с Мэйси и со мной как здесь, в Кэтмире, так и в любом другом месте. Тебе от нас не отделаться, девочка. Ты поняла?

Я робко улыбаюсь.

– Поняла.

– Вот и хорошо. – Он достает из кармана блейзера маленькую коробочку, завернутую в ярко-розовую бумагу. – Мэйси выбрала для тебя, как она выразилась, «нереально крутой подарок» к окончанию школы от нас обоих, но вот это тебе лично от меня.

– О, это совсем не обязательно…

– Да нет, обязательно. Вообще-то я давно хотел подарить тебе это. – Он кивком показывает на коробочку. – Давай, открой его.

Я широко улыбаюсь ему, разворачиваю маленькую красную коробочку и открываю ее. Внутри лежит прямоугольный камень. Он ярко-розовый (что не удивляет меня), испещренный белыми и бордовыми прожилками, и на нем вырезана надпись – две буквы V, лежащие на боку друг рядом с другом.

Во время моей учебы в Кэтмире я почти не имела дел с такими вещами, но я сразу же понимаю, что это.

– Что это за руна? – спрашиваю я.

Он улыбается.

– Эта надпись означает покой, счастье, надежду. Камень, на котором она вырезана – малиновый шпат – символизирует то же самое. Эмоциональное исцеление и радость. – Его голос слегка дрожит, он отводит глаза и быстро моргает.

– О дядя Финн! – Я порывисто обнимаю его. – Спасибо. Это чудесный подарок.