ВСЁ В КРАСНОМ

Крысы неслись через двор, повизгивая от возбуждения. Ближняя, с жесткими, как зубная щетка, усами сходу перемахнула низенькую ограду газона, зацепилась, по-видимому, о выгнутую трубу, шлепнулась брюхом в траву и обиженно заверещала. Две другие – цап-цап-цап коготками – промчались по шерстистому телу.

Двигались они на задних лапках, но удивительно быстро. В глазах – сладкий блеск, на влажных ощеренных зубках – нитки слюны.

– Туда!… – придерживая дверь парадной, сказал я обомлевшей Эльвире. – Налево под лестницу, потом – дуй отсюда!…

– А ты как же?

– Давай-давай!…

Она лишь пискнула что-то в ответ. Хлопнула задняя дверь, и от потока воздуха качнулась лампочка, свисающая на перекрученных жилах. Уродливая горбатая тень вздела руки по направлению к улице. У тени была вытянутая звериная морда, груши ноздрей, а позади головы – шипастый гребень, защищающий шею. Уже не руки, а лапы скребли тусклый воздух. Я не сразу догадался, что тень эта – от меня. Вот, значит, как я сейчас выгляжу. Хотя понять было можно. Похрустывая, распрямлялись в спине могучие позвонки, мышцы в предвкушении боя мелко подергивали конечности, свет в парадной приобрел тревожно красноватый оттенок. Главное же, как набат, ударили запахи: кислый кошачий, раздражающий тем, что забивал остальные, человеческий душный, десятилетиями отстаивавшийся в лестничной клетке, запах подгорающей где-то наверху изоляции, запах пролитого мазута, запах ржавчины, выстарившийся мертвый запах краски от стен.

Ноздри мои затрепетали. Я был в отчаянии. Только-только договорились с Эльвирой, что она у меня сегодня останется. Целых три месяца спорили из-за этого. То есть, спорил и горячился, разумеется, я; Эля пожимала плечами и отвечала с оскорбительным недоумением: Зачем мне это нужно?… Наконец, сегодня после кафе сказала: Поздно что-то, не хочется тащиться через весь город, – и уверенно, будто не в первый раз, взяла меня под руку.

И вот – крысы.

Я даже страха почти не испытывал. Хотя крысы, по-моему, гораздо опасней гиен, – тех, что бродят по лестничным клеткам и принюхиваются к квартирам. Гиенам что нужно? Деньги, ценности. Человека они не тронут. Если, разумеется, сам человек не начнет им препятствовать. Это такая договоренность: берем свое и уходим. А с крысами, особенно уличными, договориться нельзя. Крысы разорвут жертву просто для удовольствия.

И все-таки страха у меня почти не было. А если и был, то совсем иной страх – перед самим собой. Не случайно скребла лапами воздух горбатая звериная тень, и не случайно сумасшедшие запахи раздирали мне ноздри. Я распрямлялся, преодолевая человеческую сутулость. И одновременно – человеческую слабость, нерешительность, робость перед манящим дыханием смерти. Собственно, ничего человеческого во мне, вероятно, уже не было. Звенела синеватая кровь в жилах, гулко, страшно и радостно бухало под ребрами сердце, легкий зуд обжигал кончики пальцев, где ногти сворачивались, образуя клювы когтей.

Я, наверное, тоже повизгивал от возбуждения. И когда первая крыса, рванув дверь и влетев в сумрак парадной, прыгнула, – оскаленная, ещё толком не разглядев, кто именно перед ней стоит, – я без особого усилия отклонился, чиркнув кинжальчиком когтя по горлу, и она, вмиг захлебнувшись, врезалась мордой в перила. Загудело железо, и, судя по звуку, встрепенулась змеей пластмассовая окантовка. Вторая же крыса, почувствовавшая, вероятно, что-то не то, успела схватиться за дверь и немного затормозить на пороге, однако инерцией её все-таки вынесло ко мне в опасную близость. Лапа, твердая, как чугун, ударила по позвоночнику. Сухо щелкнуло, и короткошерстое тело обмякло. А вот третью, последнюю крысу я пока не видел и даже не чуял по запаху, но дрожащий, писклявый, мальчишеский голос неожиданно произнес из тени, отбрасываемой створкой:

– Ты что, дядя, ты что?… Мы к тебе по-человечески, а ты – вона как… Ну пошутили, ну – все, дядя, не надо…

Напрасно он мне это сказал. Лучше бы ему было без лишних слов рвануть на улицу. Наверное, я не стал бы его преследовать. Подумаешь, взмокший и обделавшийся с перепугу крысенок. Очень мне нужно тратить на него силы. А так – ужас, прошепелявивший в голосе, породил мгновенный ответ. Та же лапа, что срубила предыдущего грызуна, метнулась вперед, и костистые пальцы прошли сквозь ребра, воткнувшись в сердце. Вытянутое по стене мохнатое тело судорожно затанцевало, заелозило по штукатурке и вдруг – свесилось.

Нижние сухонькие конечности не доставали до пола.

Я шумно выдохнул.



– Милиция тебя навещала? – будничным скучноватым тоном спросил Валерик.

– Навещала, – ответил я. – Как ей и положено. Минут сорок назад.

– Ну и что?

– Ничего. Был дома, спал, ни о чем таком слыхом не слыхивал.

– Поверили?

– А с чего им не верить? Какие у них основания, чтобы не верить?

– По-всякому, знаешь, бывает… Могли привязаться. У тебя ведь этот случай – не первый?

Я из осторожности промолчал.

– Давай-давай, – нетерпеливо сказал Валерик. – Что я тебе – милиция или фэ-эс-бэ? Я тебя в ментовку закладывать не побегу. – Он сильно сморщился, просунул ладонь под рубашку, быстро и громко, как обезьяна, почесал левую сторону живота, сморщился ещё больше, вытащил руку и пополировал ногти о джинсы. – Мне исповеди твои без разницы. Я по делу интересуюсь…

– Ну, была ещё пара случаев, – неохотно сознался я. – Один раз двое каких-то хмырей прицепились. Ну, я их – того… оприходовал… сам не знаю, как получилось… А другой раз вообще смешная история. Подваливает у магазина мужик и говорит, что я ему пятьдесят рублей должен. Такой – трясется, алкаш, весь синий, будто припадочный…

– Где?

– Что «где?»

– Где магазин находился? – спросил Валерик.

– Магазин? Магазин был – на Васильевском острове. Тринадцатая линия, кажется. Я туда, слушай, попал-то, честно говоря, по глупости. Сказали, что «Букинист» в эти места переехал…

– А хмыри?

– Какие хмыри?

– Которые привязались, – объяснил Валерик с бесконечным терпением. – Хмыри были в каком районе?

– Это на Благодатной улице, – сказал я. – Ничего себе – «Благодатная». Я, слушай, нес работу в издательство. Иду – никого не трогаю; вдруг – выкатываются откуда-то такие двое…

– Повезло, значит. Во всех случаях – три разных района. Я – к тому, что вычислить тебя – ой-ей-ей…

– Кому вычислить?

– Ну, кто у нас – вычисляет?

Он откинулся в кресле и внимательным цепким взглядом обвел книжные полки, задержался на стопках томов, загромождающих тумбочку, – потянулся, снял сверху одну книгу, затем другую.

Брови у него сильно разъехались. Боэций «Утешение философией», Ганс Георг Гадамер «Семантика и герменевтика», Вальтер Бенджамин «Иллюминации». Сборник «Самосознание европейской культуры ХХ века». Увесистый темно-зеленый том с золотистым тиснением.

– Читаешь, значит, в свободное время?

– Стараюсь…

– И что, помогает?

Я нехотя пожал плечами:

– Разве это можно установить? Когда были написаны «Божественная комедия», «Путешествия Гулливера», «Гаргантюа и Пантагрюэль»?… Сколько столетий прошло? Что изменилось в мире?… С другой стороны, как бы мы сейчас жили, если бы не написаны были – «Божественная комедия», «Путешествия Гулливера», «Гаргантюа и Пантагрюэль»… Помнишь, что ответил Ганс Архивариус из «Старого города», когда Ретцингер упрекнул его в том, что тот слишком закопался в архивах? «Я не живу, чтобы читать. Я читаю, чтобы – жить»…

– «Зажги зеленую лампу», – дополнил Валерик странно высоким голосом.

– А это откуда?

– Так, один человек говорил. Теперь его уже нет. – Он аккуратно, точно боясь уронить, положил томик «Самосознания» на верх книжной стопки. Сказал тем же странно высоким голосом, который, казалось, вот-вот лопнет. – Если бы за это ещё и платили…

У меня слабо кольнуло в груди.

– Я как раз сегодня собираюсь идти в издательство. Слушай, я им скажу, я им устрою варфоломеевскую вечеринку… В конце концов, у меня – официальный договор на руках. Должны же они в конце концов заплатить! Сколько я тебе сейчас должен? Полторы тысячи? Ну – я отдам…

– Что ты для них перевел?

– Джой Маккефри «Блистающий меч Ориона». Четвертая книга из сериала о «Воинах Ночи». Двадцать два печатных листа, по пятьдесят долларов… Правда, я аванс у них брал, но все равно – сумма приличная.

– Отдашь мне мое – на пару месяцев хватит, – подытожил Валерик.

Считать он умел.

– Ну что – два месяца? Два месяца – это громадный срок. За два месяца я ещё два романа переведу. С издательством я уже в принципе договорился. Вот и вот!…

Я бросил на стол почти невесомые, но пухлые книги в карманном формате. На одной был изображен бронзовотелый перевитый мышцами воин, как шампуром, нанизывающий мечом ящера с игольчатой пастью, а на другой – тот же воин, держащий за руку блондинку с почти обнаженной грудью и взирающий вместе с ней на цветущую среди гор долину. На лицах обоих – восторженность, переходящая в идиотизм.

Валерик поколупал ногтем болотную краску на ящере. Лоб его сморщился, а из-под жестких волос выскочила струйка пота.

– Долго ты не продержишься, – сказал он. – Это ведь как? Сорвешься около дома, – мигом вычислят. Знаешь, что такое «облава на крупного зверя»? Красные флажки, загонщики в спину тебе орут. Ты через голову от страха когда-нибудь кувыркался?…

– Я «зажгу лампу», – сказал я сквозь зубы.

– На «охоту» все равно выходить придется. Точить – когти, клыки. Мясо пробовать. Иначе – кровь задушит…

– Работу мне хочешь предложить? – спросил я.

– Хочу.

– С криминалом?

– Другой работы сейчас не бывает…

– А если я откажусь?

Пальцы Валерика поднялись – вонзились в пружинистые черные завитки шевелюры и с неприятным звуком поскребли у макушки. Точно пытались содрать с головы скальп.

– Ну, тогда все будет «в красном», – предупредил он.

Ласково так предупредил, почти нежно.

Я вздрогнул. И тоже – как запаршивевшая макака, почесался сразу двумя руками.

Мне было не по себе.

– Кто ты, Валера?…

Валерик выдернул пальцы из шевелюры, изогнулся, потягиваясь, будто належавшийся в норе зверь. Даже под рубашкой почувствовалось, как напряглись мускулы, оплетающие все тело. В глазах высветилась хищная желтизна.

Кожистые веки чуть дрогнули.

– Первым делом, позволь мне прояснить, почему ты убил его, – говорит она, возвращаясь к деловому тону. – Из-за его романа с дочерью Эштонов, да?

– Тебе лучше не знать этого, – сказал он.



Я коротко киваю.

«Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в восемь часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы её с самого утра были устремлены на то, чтоб они все: она, мама, Соня – были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились ей вполне. На графине должно было быть бархатное платье, на них двух – белые дымковые платья на розовых шелковых чехлах, с розанами в корсаже. Волосы должны были быть причесаны a la grecque.

– И ты узнал об этом на празднике?

Все существенное уже было сделано. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая за всех, отстала. Она ещё сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие плечи пеньюаре. Соня стояла посреди комнаты и, нажимая до боли маленьким пальцем, прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту.

– Нет. Чуть позже.

– Не так, не так, Соня! – сказала Наташа, поворачивая голову от прически и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная. – Не так бант, поди сюда.

На ее лице мелькает удивление.

Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих дам. Видно было, что она и сама не понимала, как могла сесть с ними рядом.

– Я… я… зашла на одну минуту, простите, что вас обеспокоила, – проговорила она, запинаясь. – Я от Катерины Ивановны, а ей послать было некого… А Катерина Ивановна приказала вас очень просить быть завтра на отпевании, утром… за обедней… на Митрофаниевском, а потом у нас… у ней… откушать… Честь ей сделать… Она велела просить.

– Ох, ну, я предполагала, что он расскажет тебе сразу все. Особенно после… о боже, ты не знаешь, да?

Соня запнулась и замолчала.

– Знаю что?

Бледное лицо Раскольникова вспыхнуло; его как будто всего передернуло; глаза загорелись… Более всего на свете он ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать его с рассвета. Ему казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя. О, боги, боги, за что вы наказываете меня?

Она усмехается, наслаждаясь ролью вестницы.

И вновь он услышал голос:

– Что он трахался с ней на празднике. Я их застала. Они были в ванной, он и Елена. Я проследила за ними и видела силуэты сквозь щель там, где дверные петли. Я подождала, пока они закончат, и только потом приперла к стенке. Но все это немножко низкопробно, верно? И чуть-чуть иронично, признаться, поскольку я совершенно уверена, что причина, по которой моему брату позволили умереть, заключалась в том, что вы считали его низкопробным. Рабочий класс. Бедняк. Не из клуба. Учился в обычной школе в Брадфорде, а не в частной в Беркшире. Продавец и мелкий предприниматель, а не успешный директор компании, модельер или политик.

– Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.

Это меня цепляет, как она, по-видимому, предвидела.

Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас.

– Он был наркоторговцем.

– Ну вот, все и кончилось…»



Она качает головой:

– Нет, извини, но это не так. Он был наркоманом. Он был болен.

Я захлопнул «Войну и мир», с треском, как будто уже навсегда, закрыл «Преступление и наказание» в темном дерматиновом переплете, захлопнул «Век просвещения», «Смерть Вазир-Мухтара», потрепанных «Комедиантов». И ещё пять-шесть книг, читаемых то из середины, то с конца, то, наоборот, ближе к началу. Голова у меня гудела, и тексты разных романов сплетались в причудливом хаосе. Три часа непрерывного чтения подействовали, как зарядка с гантелями. Я зверски устал. Хорошо еще, что я не пошел в писатели, как когда-то намеревался. Все время держать в сознании уйму сталкивающихся персонажей, чувствовать отношения между ними, помнить внешность, особенности характера, привычки, манеру себя вести. С ума можно сойти. К счастью, переводчику это не обязательно. Переводчик не придумывает людей, он лишь грамотно перетолковывает придуманное другими. Это гораздо легче. Правда, и платят переводчику – соответственно. Жалкий полтинник за двадцать четыре машинописных страницы. Чтобы как-то прожить, надо делать по полторы сотни страниц в месяц. Полторы сотни страниц – это вам не хухры-мухры. Единственное, что при переводе с английского ощутимо увеличивается объем. Десять страниц английского текста – примерно тринадцать по-русски. Да от себя ещё немного добавишь. Совсем чуть-чуть. Только за счет этого и выкручиваемся.

Я недоверчиво фыркаю:

Кажется, я начинал приходить в себя. «Зеленая лампа» зажглась, и я снова чувствовал себя человеком. В самом прямом смысле этого слова. Теперь можно было не опасаться, что меня где-нибудь скрутит. Заряда, полученного от чтения, хватало на весь день. Жаль, конечно, что не на всю жизнь, но тут уж ничего не поделаешь. И тем не менее перед выходом из квартиры я набрал в легкие воздуха, точно готовясь нырнуть в темный омут, а когда увидел покореженные перила первого этажа – смятые от чудовищного удара, со вставшей, как кобра, пластмассовой отслоившейся окантовкой, – сердце у меня на миг замерло, а потом застучало, подстегиваемое тревогой. Все-таки я вчера малость перестарался. Так нельзя, эту звериную силу надо держать под неусыпным контролем. Переламывать её, душить без всякой пощады. Только как задушить, если она сама рвется наружу?

– Он сам выбрал употреблять. Он знал риски. Он знал закон. Он знал, что это будет значить, как только он начнет курить, нюхать или колоться.

И ещё меня поразило, что край перил был обмотан широкой багровой тряпкой. Цвет матерчатого огня полыхнул прямо в глаза. Лампочка под потолком была тусклой, но виделось хорошо. Я, оглушенный на миг, даже по-идиотски затряс головой. Тело сразу же зачесалось, и мне стоило громадных трудов не разодрать на себе одежду ногтями. Случайность или ловушка? Повесил дворник, чтобы жильцы не поранили руки о страшные заусеницы? Или «флажок» выставлен специально, стараниями соответствующих служб, и теперь они откуда-то наблюдают, кто из граждан и как отреагирует на него? В таком случае я – уже на заметке. Хотя, возможно, и нет. Секундная пауза у разбитых перил выглядела естественно. Могу я удивиться беспорядку? Могу! Теперь главное – не задерживаться. Я толкнул наружную дверь. Августовский пылающий свет хлынул в парадную. Пыхнул сквозняк, голова у меня кружилась, первые два-три мгновения я ничего не мог различить. Пальцы подергивались, и, чтобы перейти через двор, мне опять потребовалось сделать несколько глубоких вдохов.



Она продолжала качать головой, теперь медленнее, словно глядя на безнадежного ребенка.

В издательстве я сразу же поднялся на третий этаж. Кричали со стен плакаты, рекламирующие очередной сериал, и зазывным глянцем блестели на стеллажах книги, выпущенные за последние месяцы. Драконы, мускулистые ребята с мечами, зловещие мужики – в плащах, в шляпах, с длинноствольными пистолетами. Здесь было и несколько моих переводов.

– Какое лицемерие. Я готова спорить на что угодно – не то чтобы у меня много что осталось – что ты позволял себе дорожку кокаина после ужина в честь какой-нибудь гламурной премии. Или, может, необычную таблетку.

Я старался на них не смотреть.

Я в ярости от того, что меня предает собственное тело; от поднимающегося гнева лицо горит, а по шее бегут мурашки.

– Привет, – сказал я.

Эля мигнула и, не торопясь, опустила на стол какую-то устрашающую бумагу. Легли поверх пальцы, украшенные маникюром. Она была здесь не Элей, а Эльвирой Сергеевной.

– Думаю, что большинству людей будет совершенно очевидно, что делают такие, как ты. Вы меняете правила игры для менее привилегированных. Правила, которые устанавливают, что верно, а что нет, что такое успех, а что провал, что заслуженно и что незаслуженно.

Вишневые губы наконец шевельнулись.

– Привет.

– Я ничего такого не делал, – говорю я, стиснув зубы.

– Ты мне вчера даже не позвонила…

Эля вместо ответа выгнула бровь, и сейчас же Буравчик, скорченный над клавиатурой в противоположном углу, вскочил на ноги, торопливо похлопал себя по карманам, как будто что-то искал, сказал, демонстрируя независимость: Пойти покурить, что ли? – и немедленно испарился, прикрыв за собой дверь.

– Тогда почему моему брату не позволили жить?

Тогда Эля откинулась на вертящемся стуле и, проехав коленками туда-сюда, посмотрела на меня снизу вверх.

– Потому что, – говорю я громче, чем собирался, потом снова понижаю голос: – Потому что он был ленивой, торгующей наркотой сволочью, которая сломала жизнь своей девушке и ее семье.

– Зачем? – спросила она.

И снова покачивание головой.

– А вдруг со мной что-то случилось?

– Ты все путаешь.

– Что это за мужчина, если с ним вечно что-то случается?

Это заставляет меня замолчать.

– Милицию ты тоже вызвать не догадалась?

– Что? – спрашиваю я, глядя на знающее, до ужаса самоуверенное выражение ее лица.

Эля моргнула.

– Как раз подошел автобус, и я – поехала…

Она вздыхает:

В этом была она вся. Свет «зеленой лампы» в моем сознании начал тускнеть. Я протянул руку к луковице волос, каковую сегодня образовывала её прическа. Однако Эля дернула головой и неприветливо отстранилась.

– Это не Джонни приобщил Колетт к наркотикам. Все было наоборот.

– Не здесь, – сказала она.

Почва у меня под ногами смещается. Ощущение дежавю искажает чувство реальности, когда меня швыряет обратно в прошлое. Мэттью стоит возле камина в нашей гостиной. Рассказывает мне все. Все своими словами. Его словами. В моей голове все становится на места. И теперь это происходит снова. Разные истины, разные истории. И всегда я, единственный в темноте, единственный, от кого скрывают секреты.

– А где? И когда?

– Тебя обманули, – просто говорит Рейчел.

Она пожала плечами:

Я качаю головой.

– Где-нибудь, наверное. И когда-нибудь… – не вставая, сухо, по-секретарски поинтересовалась. – Ты, собственно, куда направляешься?

– Туда, – я указал на дверь кабинета.

– Нет… нет, это… Колетт не употребляла наркотики до встречи с Джонни…

– У него сейчас – человек.

– Я тоже пока – человек. Во всяком случае – в данное время и в данном месте…

Рейчел пожимает плечами:

И прежде, чем Эля – пардон, Эльвира Сергеевна – успела что-нибудь возразить, я проник в узкий пенал с окном в коленчатый переулок, не спросясь, не поздоровавшись даже, выдвинул стул из стыка приткнутых друг к другу канцелярских столов и уселся напротив Никиты, посапывающего, как всегда, в две дырочки.

– Я не могу этого доказать, конечно, но со слов Джонни, она уже имела налаженные связи с дилерами до того, как поступила в Дарем. Джонни просто имел несчастье трахнуть ее однажды ночью за клубом, когда она училась на первом курсе. Как и твоему мужу, ему было сложно держать свой член в штанах. Но познакомившись с Колетт, он изменился. Он всегда был добрым, отзывчивым мальчиком. Всегда заботился обо мне и маме с папой. Брался за любую работу в магазинах и на заводах, чтобы приносить деньги. Но когда он начал встречаться с Колетт, его доброта и чувство долга оказались перегружены. Все, что он делал, было частью его огромных усилий порадовать ее. И благодаря таблетке экстази, которую она положила ему на язык той ночью в переулке за клубом, он пристрастился к тем же веществам, с которыми она познакомилась в той элитной школе, в которой училась.

Он мне кивнул, нисколько не удивившись. И я тоже – кивнул, с ненавистью обозревая его рыхлые щеки. Выглядел Никита по обыкновению сильно не выспавшимся.

Я не выдерживаю. Все не так. Это не может быть правдой; просто не может. Я видел фотографии Джонни Холдена. Он выглядел ужасно – по-наркомански худющий, в татуировках, с таким не хочется встретиться ночью на пустынной улице.

– Ну нет сейчас денег, – объяснял он, меланхолично кивая после каждого слова. – Книга поступила в продажу, но оптовики расчеты задерживают. Они заплатят нам, мы – тебе. Придут деньги, конечно, сразу же выдадим. Ну – звони, телефон издательства у тебя есть…

Словно прочитав мои мысли, Рейчел продолжает:

А сидящий в таком же точно стыке Комар нервно сплетал и расплетал пальцы.

– Я думаю, ваша компания просто решила, что он более естественный преступник. Не могла же это быть славная, любимая Колетт, верно? Со своими пальто от «Диор», сумочками «Малбери» и правильным английским акцентом, хоть и родилась в Шотландии. Но серьезно, разве ты не видишь проблему, если никогда не думал усомниться во всем этом? Никогда не думал, что, возможно, была явная попытка изобразить ее жертвой, его – отравой, паразитом, от которого необходимо избавиться.

– Уже три месяца, – не слушая, бубнил он. – Ведь уже на целых три месяца мне задерживаете. Я вам работу сделал? Сделал. Претензий нет? Нет. Мне жить надо? Опять же – если брать у вас новый заказ…

Я медленно качаю головой:

– Ну не бери, – с тоской отвечал Никита. – Ну что, Костя, делать, если так получается? Ну – Кулаковой тогда отдадим твоего Джордана. Леночка Кулакова английский знает?

– Я… не знаю… я никогда не думал…

– Английский Леночка знает, у неё – с русским трудности…

– Ничего, редактора к ней пристегнем…

– Конечно не думал. – ее губы кривятся, словно от отвращения. – Ты точно такой же.

– Вы договоры свои выполняете?

– Но Мэттью сказал… он сказал, что на него напали. Джонни. Джонни и компания других молодых людей заявились ночью и терроризировали его. Они делали ужасные вещи. Угрожали кастрировать его, убить, заставили нюхать кокаин… Это было… это звучало чудовищно. И все потому, что он пытался уговорить Колетт завязать с наркотиками, бросить Джонни, лечь на реабилитацию или что там необходимо, чтобы держаться подальше от такой жизни.

– Мы свои договоры выполняем всегда, но, Костя, сейчас в издательстве денег нет.

Рейчел поднимает бровь.

– Вот, – обращаясь ко мне, пожаловался Комар. – Еще в мае сдал им шестьсот страниц Джордана. Ничего не получил, кроме аванса. Книга, между прочим, лежит на всех лотках…

– Джонни? Терроризировал кого-то? Уверяю тебя, сколько бы наркотиков он ни употреблял, я не могу представить, чтобы он совершил нечто подобное.

Ответа от меня он, кажется, и не ждал, выкарабкался из-за стола, мешая себе непропорционально членистыми конечностями, – сгорбившись, волоча за ремень сумку, побрел к выходу из кабинета.

Никита сдержал зевок. Глаза, полные отвращения, обратились уже в мою сторону.

Это не укладывается у меня в голове.

– Ну нет сейчас денег, – объяснил он, снова кивая после каждого слова. – Книга поступила в продажу, но оптовики расчеты задерживают. Они заплатят нам, мы – тебе. Придут деньги, конечно, сразу же выдадим. Ну – звони, телефон издательства у тебя есть…

– То есть ты говоришь… Мэттью все придумал?

Он, видимо, неотчетливо понимал, с кем разговаривает. «Зеленая лампа» у меня в голове совсем потускнела. Пальцы правой руки чуть подергивались, и кончик среднего тяжелел, будто наливаясь металлом.

Даже произнеся вслух, я не могу этого принять, ведь его рассказ был таким ужасающе подробным. Взгляд Рейчел на брата иллюзорен, искажен годами видимых через розовые очки семейных воспоминаний до того, как все пошло не так.

– Вы договоры свои выполняете?

Она смотрит на меня как на дурачка.

– Мы договоры выполняем всегда, но, Игорь, сейчас в издательстве денег нет…

По-моему, он просто-напросто засыпал. Блеклые, из одних ободков зрачки уплывали под веки.

– Он уже доказал, что отъявленный лгун, разве нет? Ты вообще знал, что ему нравятся женщины? Собственно, знал ли ты его вообще?

Тогда я неторопливо вытащил из-под столешницы отяжелевшую руку, воткнул кривоватый, отросший уже, звериный коготь в ореховую полировку и без особых усилий провел им со скрежетом по диагонали.

Этот вопрос несколько секунд висит между нами. Я не отвечаю на него, да она и не ждет ответа.

Во все стороны брызнул вспоротый лак. Страшноватая белая борозда перечеркнула поверхность. Ободочки зрачков у Никиты вернулись в прежнее положение.

– Ну так бы и говорил, – произнес он нисколько не громче обычного. Поднял с телефона трубку, ткнул толстым коротким пальцем в какую-то клавишу. – Эля, выпиши, пожалуйста, гонорар, товарищу переводчику. Да-да, согласно исполнения договора… – Послушал, что ему говорят, вздев брови, вероятно, чтобы не слипались глаза. – Ну вот, завтра можешь получить свои деньги. Сразу бы объяснил мне по-человечески…

– Даже если на него напали, я прекрасно представляю, что были и другие люди, не желавшие, чтобы он вмешивался в жизнь сестры. Я догадываюсь, что она была очень полезна многим дилерам – сводила их с другими богатыми молодыми людьми вроде нее. Может быть, она распустила язык, слишком громко обвиняла брата в своих попытках лечиться.

– Я и объяснил.

Кое в чем она может быть права, но не в этом. Я уверен. Я видел в глазах Мэттью ужас от оживающих воспоминаний. Рейчел, должно быть, ослеплена своим чувством вины, своей скорбью, своей любовью к покойному брату. Хотя, полагаю, она может думать так же про меня. Ослепленный чувством вины. Ослепленный любовью.

– А стол у меня зачем было портить?

Я утыкаюсь лицом в ладони и тру глаза. Внезапно чувствую себя уставшим. Я думал, что все закончилось. Я думал, что освободился от этой путаницы.

Чувствовалось, что он опять засыпает. Замигал лихорадочный огонек на сером многокнопочном аппарате. Никита послушал трубку, которую так и не положил, и вдруг я впервые узрел на оплывшем лице его нечто вроде недоумения. У него даже глаза округлились. Ободочки расширились и потемнели, как у зрячего человека.

Он оторвал трубку от уха. Сглотнул так, что горло втянулось, а мягкие щеки, наоборот, выперли. Напряженно подумал о чем-то, а потом сглотнул ещё раз.

– Так что, может быть, сейчас ты понимаешь, почему я желала смерти твоему мужу. Но на случай, если ты не до конца осознал, насколько глубока моя ненависть, добавлю тебе контекста. Я была счастлива, пока не появилась Колетт. Я открыла собственную студию фотографии и галерею в Брадфорде. Я сама обеспечивала себя. Но потом Джонни понадобилось занять денег. Он сказал, что сглупил и взял в долг у скользких типов. Конечно, я дала ему денег. Мне была невыносима мысль, что его изобьют какие-то отморозки из-за сотни фунтов. Но потом ему понадобилось еще. И еще. Его поведение стало настораживать. Как только я поняла, что происходит – наркотики, пьянство и причину всего этого – я отправилась на квартиру к Колетт. Поговорила с ней. Умоляла бросить его. Она сказала мне отвалить. Обозвала сукой, которая лезет не в свое дело. Сказала, что они любят друг друга. Что ж, эта любовь не закончилась ничем хорошим для них. И для меня.

И наконец протянул трубку вперед.

Я продала галерею, чтобы оплатить реабилитацию Джонни, добавив большую часть родительских накоплений. Это не помогло. Он сбежал. И, конечно, улетел к ней в Норвегию. Он хотя бы сказал, куда отправился, что бывало не всегда, и дал мне шанс последовать за ним. Я несколько раз пыталась достучаться до него, но он каждый раз вел себя так, будто я ною и мешаю ему веселиться. Он сказал, что я позорю его перед новыми друзьями. Но я видела, как они смотрели на него, с его сильным йоркширским акцентом на фоне их аристократических оксбриджских гласных. Он хвастался первой партией клиентов в качестве персонального фитнес-тренера, а остальные ухмылялись, прикрываясь руками. Он достаточно позорился и без меня. Но я не оправдываю их снобизма. Я твердо уверена, что они точно так же относились бы к нему, даже будь он более сдержанным, менее гиперактивным. Он не учился в Итоне, не рос в таунхаусе в Челси или среди холмов в загородном поместье. Он был чужаком. Они все равно дали бы ему это понять.

Я качаю головой:

К этому времени юэ не раз уже наблюдали, как просыпается лагерь, и знали его обычный распорядок. И с учетом этого выбрали момент для нападения: когда стало уже достаточно светло, чтобы они могли четко рассмотреть свои цели, но пока еще встали только женщины, а мужчины спали. Я уж не знаю, каким образом юэ дали сигнал к началу атаки: я не увидел развевающегося флага и не услышал звука трубы. Но внезапно воины юэ все вместе с поразительной четкостью пришли в движение. Только что мы, наблюдатели, смотрели вниз — на пустой склон холма в долине возле куреня. Мы словно с вершины пустого амфитеатра глядели вниз, на не занятые зрителями скамьи перед сценой в отдалении. Но уже в следующий момент вид был загорожен, потому что склон больше не был пустым, как если бы скамьи в амфитеатре волшебным образом бесшумно, ряд за рядом, заполнили многочисленные зрители. Из травы, кустиков и кустарников внизу на холме неожиданно поднялась более высокая растительность — мужчины в кожаных доспехах, причем у каждого был уже поднят лук и стрела лежала на натянутой тетиве. Все произошло так неожиданно, что мне показалось, будто некоторые из юэ поднялись буквально рядом со мной. Думаю, я был не единственным из спрятавшихся в засаде, кому пришлось сдержаться, чтобы тут же не вскочить. Я лишь пошире раскрыл глаза и покрутил головой, чтобы оглядеть весь «амфитеатр» долины. Тот внезапно стал видимым и ощетинился зрителями, тысячами вставших зрителей, рядами и ярусами в виде подковы — в рост человека там, где они были ближе ко мне, величиной с куклу — подальше и мелкими, словно насекомые, — на самых дальних склонах долины. И все эти ряды были сплошь утыканы, словно бахромой, стрелами, нацеленными в центральную точку — представлявший собой отдаленную сцену лагерь.

– Ты этого не знаешь наверняка.

Она закатывает глаза:

Все это случилось почти в полной тишине и произошло гораздо быстрее, чем об этом можно рассказать. Затем послышался первый звук, изданный юэ, — он не был задуманным заранее для устрашения противника боевым кличем, как в монгольской армии. Звук этот был слегка необычным — шелестяще-свистящим звуком стрел, выпущенных одновременно. Тысячи этих стрел издали в полете своего рода вибрирующий гул, как ветер, пронесшийся по долине. Этот звук затих, удалившись от нас, а затем повторился, разделившись и усилившись, частично перекрываясь звуком вжиг-вжиг-вжиг, потому что юэ с огромной скоростью, но не одновременно выдергивали из своих колчанов стрелы — пока первые еще были в полете, лучники уже вставляли и выпускали новые. Стрелы взлетали в небо, на короткое время оно темнело, а они уменьшались в размерах до еле различимых палочек, прутиков, лучинок, зубочисток, волосков и медленно образовывали арку, превращаясь в темный моросящий дождь над лагерем (это, кстати, выглядело ничуть не страшней, чем серый моросящий утренний дождик). Мы, наблюдатели, находясь позади и ближе к стрелкам, увидели и услышали, как началась атака. Но их цели — бродившие по лагерю женщины, лошади, еще спящие мужчины — возможно, ничего и не заметили, пока не начался дождь из тысячи стрел, в изобилии лившийся на них со всех сторон. Однако стрелы, пожалуй, нельзя было сравнить с дождевыми каплями или моросью в ненастную погоду, ибо они были с острыми наконечниками, тяжелые, летели быстро и падали долго, не говоря уж о том, что многие из них, должно быть, угодили в плоть и пронзили кость.

– Все еще защищаешь клан, да?

К этому времени авангард юэ уже ворвался в лагерь, все еще не издавая боевого клича и не замечая падающих стрел, которые выпускали их товарищи. Копья и мечи нападающих, сверкая, уже разили их врагов. Все это время со своего наблюдательного пункта мы видели, как воины юэ все сбегают и сбегают со склона холма и со всех окружавших долину горных склонов. Казалось, что зелень в долине непрерывно расцветала темными цветами. Юэ останавливались, выпускали свои стрелы и сбегали вниз по направлению к куреню, где проливалось все больше и больше крови. Теперь помимо свиста стрел были также слышны крики тревоги, ярости, страха и боли, которые издавали люди в лагере. Когда нападение уже перестало быть неожиданным, юэ тоже принялись издавать боевой клич, наконец позволив себе пронзительные крики, которые поднимают воинский дух, усиливают ярость и, как надеются воины, вселяют ужас во врагов.

Я медленно выдыхаю, пытаясь контролировать свои эмоции.

Когда шум и смятение переместились вниз в долину, Баян сказал:

– Перестань разделять людей так. Это политика идентичности чистой воды. А я терпеть не могу политику идентичности.

— Думаю, теперь самое время, Марко Поло. Юэ все побежали в курень, новые уже не появляются, и я никого не вижу в резерве.

— Сейчас? — спросил я. — Вы уверены, орлок? Но я буду хорошо виден здесь, наверху, стоящий и размахивающий флагом. Это может заставить юэ заподозрить неладное и остановиться. Если только они не сразят меня сразу же стрелой.

– Надо думать. Может потому, что ты с рождения обладал преимуществами, о которых другие могут только мечтать? Но да, поправь меня, если я не права. Мне нравится слушать нотации о привилегиях от миллионера с аристократическими предками.

— Не бойся, — ответил он. — Наступающие воины никогда не оглядываются. Становись здесь.

Итак, я вскочил на ноги, ожидая, что в мои кожаные доспехи непременно вонзится стрела, и торопливо развернул шелк на своей пике. Когда ничто не повергло меня наземь, я обеими руками схватил пику, поднял знамя как можно выше и начал размахивать им справа налево, снова и снова. Сияющая яркая желтизна в утреннем свете и живое шуршание шелка. Я не мог взмахнуть им раз или два и снова упасть ничком, притворившись, что знамя увидели издалека. Мне пришлось стоять там, пока я не понял, что находившиеся далеко от меня воины с шарами действительно увидели сигнал и отреагировали на него. А произошло это далеко не сразу. Мысленно я прикидывал: сколько же времени все займет? Наверняка они уже смотрели в эту сторону. Да, они ведь знали что мы появимся в тылу врага. Итак, затаившись в своих укрытиях, воины, которые должны привести в действие смертоносные шары, смотрят в нашем направлении. Они изучают этот край долины, настороженно ожидая движущейся желтой точки посреди окружающей зелени. И вот — хох! а-ла-ла! эви-ва! — они видят, как крошечная фигурка вдалеке размахивает из стороны в сторону знаменем. Потом они отползают обратно — туда, где спрятали свои латунные шары. Это может занять у них несколько минут. Ну что же, подождем. Прекрасно, теперь они наверняка поднимают свои тлеющие лучины и дуют на них — если только у них хватило ума уже зажечь лучины заранее и ждать. А вдруг нет? Тогда они теперь торопятся, неуклюже возятся с кремнем, огнивом и трутом…

– Ты могла не заметить, – говорю я сквозь стиснутые зубы, – Но я всю свою жизнь состою в отношениях с мужчинами. И не так давно мой так называемый привилегированный элитарный круг изгнал бы меня, если бы я выбрал быть верным себе, а не хорошим маленьким мальчиком, который женился бы на женщине, чтобы сохранять видимость приличий. Так что не смей думать, что мое положение в этой фантазии о богатых людях, в которую ты так упорно веришь, всегда было таким безопасным. Я каждый день своей юности жил с вероятностью стать изгоем. Мне просто очень повезло родиться тогда, когда я родился, а не на несколько десятилетий раньше. Но, конечно, все это не укладывается в картину, которую ты так отчаянно создаешь, так что не обращай внимания.

Ладно, дадим еще несколько минут. Боже, каким тяжелым стало знамя. Прекрасно, теперь уже наверняка трут раскалился и они подносят к пламени связку сухих листьев или еще что-нибудь. Вот уже у каждого воина есть прут или зажженная палочка для фимиама, и теперь они подносят их к латунным шарам. Запаляют фитили. Вот фитили загорелись и зашипели, монголы вскакивают и быстро отбегают на безопасное расстояние…

Рейчел сверкает глазами и упирается ладонями в стол. Ее голос становится похожим на лед шепотом.

Я мысленно пожелал им удачи — успеть отбежать на приличное расстояние и укрыться в безопасном месте, — потому что сам ощущал себя особенно уязвимым. Казалось, я гордо размахивал знаменем у всех на виду вот уже целую вечность, и юэ, должно быть, ослепли, раз не замечали меня. Сейчас — как там говорил мастер огня? — нужно медленно досчитать до десяти, пока фитили горят. Я насчитал десять медленных взмахов своего большого, струящегося желтого знамени…

– Могу я дать тебе совет? Прекрати бесить женщину, отбывающую твое наказание. Ты играешь с огнем.

Но ничего не произошло.

Ее слова попадают в цель. Я ненавижу себя за это, но закрываю рот, глотая ответ, который очень хочу бросить ей.

Caro Gesù[221], что пошло не так? Неужели они не поняли мой знак? Мои руки уже ослабли, а пот с меня просто лил градом, хотя солнце все еще находилось за горами, а утро выдалось совсем не теплым. Могло ли так случиться, что монголы не подготовили шары заранее? Почему я доверил это предприятие — а с ним и свою жизнь — дюжине тупых монгольских воинов? Не придется ли мне стоять здесь, размахивая знаменем и все больше слабея, еще целую вечность или даже больше? Вдруг они сейчас неспешно делают то, что должны были уже давно сделать? И сколько еще пройдет времени, прежде чем монголы начнут не спеша отыскивать в своих поясных кошелях кремни и огнива? И почему, интересно, все это время я должен стоять здесь и молотить в воздухе этим чрезвычайно привлекающим глаз желтым знаменем? Баян, может, и прав, что ни один наступающий воин никогда не оглядывается назад, но вдруг кого-нибудь из этих юэ угораздит споткнуться и упасть или свалиться от удара, и он невольно повернет голову в этом направлении? Едва ли кто не заметит на поле сражения столь необычное зрелище. Юэ запросто может крикнуть своих товарищей по оружию, и они обстреляют меня, выпуская стрелы, как они сделали, когда пошли в наступление…

Теперь ее лицо искажено страданием и гневом, и это выражение остается, когда она открывает рот, чтобы заговорить, но останавливается. Ей явно слишком тяжело озвучивать то, что она пытается произнести.

Зеленый ландшафт вокруг расплывался из-за пота, который попадал мне в глаза, но я заметил боковым зрением короткую желтую вспышку. Maledetto! Я позволил, чтобы знамя повисло, и теперь должен поднять его повыше. Но затем там, где возникла желтая вспышка, вдруг появился синий дымок на зеленом фоне. Я услышал, как хором произнесли «хох!» мои товарищи, которые все еще лежали, распростершись в траве, а потом они вскочили на ноги и встали рядом со мной, снова и снова крича «хох!». Я прекратил размахивать знаменем и теперь стоял, задыхающийся, покрытый потом, и смотрел на желтые вспышки и голубые дымки шаров huo-yao, с которыми происходило то, что и должно было произойти.

Весь центр долины, где теперь полностью перемешались юэ и бон, выдающие себя за монголов, был скрыт облаком пыли, поднятой их яростным столкновением. Однако вспышки и дым находились высоко над этими клубами пыли, и потому она не скрывала их. Вспышки и дым шли из трещин, они были как раз там, где я сам заложил бы шары, в скальных выступах, напоминающих замки. Они загорелись не все сразу, а по одному и по два, сначала на одной горной вершине, потом — на другой. Я очень обрадовался, насчитав двенадцать вспышек. Значит, все до одного шары себя оправдали. Однако, похоже, ожидаемого эффекта они не дали. Крошечные вспышки огня вскоре совсем погасли, оставив лишь незначительные струйки голубого дымка. Звук до нас дошел значительно позже, и, хотя он был достаточно громким, чтобы его можно было расслышать в шуме, выкриках и драке, происходившей внизу, в долине, звук этот оказался далеко не таким громовым раскатом, который я услышал, когда были уничтожены мои покои во дворце. На сей раз воспламенение сопровождалось лишь резкими хлопками — такие звуки мог произвести воин юэ, ударяющий плашмя мечом по боку лошади, — один или два хлопка, затем еще несколько одновременно, монотонное потрескивание хлопков, а затем и последние несколько, по отдельности.

– Я сделала кое-что… непростительное, – говорит она, смахивая слезу в уголке глаза. – Мы сделали кое-что непростительное. Я, мама и папа. Мы отпустили Титуса. После смерти Джонни мы позволили, чтобы его забрал брат Колетт, человек, которого я никогда толком не встречала, и Колетт уехала домой с ними. В то время нам было слишком больно даже признавать существование ребенка. Мамин католицизм в сочетании с горем довел ее почти до сумасшествия. Следом были рак и химиотерапия. Не удивительно, что она не могла посмотреть в лицо реальности. Папа считал, что ребенку будет лучше расти в богатой семье. И, честно говоря, не думаю, что у него оставались силы бороться или хотя бы заботиться о маленьком ребенке. Когда я думаю о прошлом, то много о чем сожалею, но, думаю, мои действия тогда принадлежали не тому человеку, каким я являюсь сейчас. Смотреть, как у меня на глазах умирает мать – умирает сразу после смерти собственного сына, зная, что оставляет мужа и дочь, убитых горем… такое меняет тебя. Выворачивает наизнанку. Сейчас легко оглядываться назад и говорить, что, если можно было бы вернуть то время, я боролась бы за то, чтобы быть частью жизни нашего племянника и внука, нашей последней связующей ниточки с Джонни. Но подобные мысли сводят с ума. Если слишком долго зацикливаться на них. Может, так и произошло.

И все — ничего больше не произошло. Лишь яростное, но бесполезное сражение, не ослабевая, продолжалось внизу, в долине. Никто из сражавшихся там, казалось, не заметил этой сцены наверху. Орлок повернулся ко мне и одарил меня усталым взглядом. Я беспомощно вздернул брови. И вдруг все остальные мужчины удивленно пробормотали: «Хох!», при этом одновременно показывая в разные стороны. Мы с Баяном завертели головами по сторонам. Над нами, в скале, похожей на стену, образовалась расселина, которая ощутимо расширилась. А в другом месте, еще выше, две огромные глыбы скалы, которые стояли бок о бок, начали постепенно наклоняться в разные стороны. А вон там горный пик, похожий на замок, опрокинулся и рассыпался на несколько отдельных глыб, которые полетели в разные стороны. Причем все это так медленно, словно происходило под водой.

Если эти горы и правда никогда раньше не страдали от обвалов, то они, по крайней мере, были вполне готовы к этому. Думаю, мы смогли бы достичь желаемого при помощи всего лишь трех или четырех латунных шаров, заложенных по обеим сторонам долины. Мы заложили по шесть с каждой стороны, и все они сработали. Незначительный в самом начале представления, результат оказался впечатляющим. Лучше всего я мог бы описать это так: предположим, в высоких горах есть несколько открытых выступов в горном хребте, и представим, что наши заряды, как молотком, выбили и разбили кости этого хребта. Когда горный гребень обваливается, земля, которая его покрывала, начинает сползать здесь и там, подобно шкуре освежеванного и разделанного на части животного. И поскольку шкура при этом морщится и собирается в складки, лес сползает с нее лохмотьями, как шерсть с верблюда летом, такими же уродливыми пучками и лоскутами.

На мгновение я задумываюсь, закончила ли она. Гневное выражение теперь сменилось отсутствующим взглядом. У меня складывается ощущение, что я могу встать и уйти, а она и не заметит. Наконец она говорит:

Как только начали разваливаться первые скалы, мы, наблюдатели, почувствовали, что холм под нами задрожал, хотя мы и находились в нескольких ли от ближайшего из этих горных обвалов. Дно долины тоже содрогнулось, но обе армии, все еще увлеченные сражением, пока ничего не заметили. Я, помню, в этот момент подумал: должно быть, именно так мы, смертные, проигнорируем первые признаки Армагеддона, продолжая заниматься своими мелкими, ничтожными делами, увлеченные злобными маленькими раздорами даже тогда, когда Господь нашлет на нас невообразимое опустошение, которое приведет к концу света.

– Полагаю, он рассказал тебе, как я узнала, что он сделал. Что я сфотографировала его. На самом деле это вышло случайно. Мне повезло, что мой тогдашний партнер подарил мне особенно хорошую камеру, по стандартам две тысячи пятого года. Он очень хотел, чтобы я вернулась к фотографии. Так что, будучи в Норвегии, я снимала в лесу, окружавшем гостиничный комплекс. И благодаря передовой для того времени полноразмерной матрице и разрешению 12,8 мегапикселей мне удалось сделать очень близкое извлечение из цифрового изображения в «Фотошопе» и расширить его до полноэкранного. Наверное, нет необходимости рассказывать тебе, что оно показало.

Она многозначительно смотрит на меня. Я киваю.

Однако добрый кусок земли был уже опустошен. Падающие скалы тянули за собой вниз другие скалы; переворачиваясь и скользя, они вспахивали полосы целых пластов земли, и земля эта вместе с глыбами скал очищала склоны гор от растительности. Деревья падали, ударялись друг о друга, громоздились в кучи, перекрывали друг друга, растрескивались, и тогда поверхность горы и все, что на ней росло или входило в ее состав — валуны, камни, булыжники, комки почвы, земля, куски дерна величиной с луг, деревья, кусты, цветы, возможно, даже лесные твари, захваченные врасплох, — все это неслось вниз, в долину, в виде дюжины или даже больше отдельных обвалов. Шум, производимый ими, хотя и задержался из-за расстояния, наконец ударил нам в уши. Отдаленные раскаты постепенно переросли в грохот, тот, в свою очередь, превратился сначала в рев, а потом в гром. Такого грома я никогда прежде не слыхал — даже на изменчивых вершинах Памира, где грохот часто бывал оглушительным, но никогда не продолжался дольше нескольких минут. Звук этого грома продолжал нарастать, создавал эхо, собирал и впитывал его и бушевал еще громче, как будто еще не достиг наибольшей своей силы. Теперь холм, на котором мы стояли, сотрясался подобно желе — возможно, одного лишь такого грохота хватило бы, чтобы его сотрясти, — поэтому мы с трудом удерживались на ногах. Все деревья рядом с нами шелестели так, словно теряли свою листву, отовсюду с пронзительными криками взмывали птицы; казалось, сам воздух вокруг нас содрогался.

– Мэттью, – говорю я охрипшим от долгого молчания голосом.

Она кивает.

– Мэттью. Стоявшего там. С Титусом на руках. Смотревшего на моего брата в джакузи. На фото видно, что он спит. А Мэттью ничего не делает. Не пытается его разбудить. Не пытается его спасти, вытащить из воды. Джонни был меньше Мэттью. Наркотики сделали его худым и жилистым. Мэттью ничего не стоило спасти ему жизнь. Но он не стал. У его был шанс, а он оставил его умирать.

Грохот нескольких обвалов перекрыл шум сражения в долине; оттуда больше не доносилось криков, воинственных кличей и звона ударявшихся друг о друга мечей. Несчастные люди наконец осознали, что происходит, как и табуны лошадей. Люди и лошади устремились в разные стороны. Я и сам пребывал в состоянии возбуждения, но не мог как следует разглядеть, что делали люди по отдельности. Я воспринимал их как расплывчатую массу — так же, как и неясные очертания ландшафта, который устремился с гор вниз, — тысячи людей и лошадей мчались огромным беспорядочным стадом. При этом казалось, что все дно долины наклоняется взад и вперед, а толпа переливается из стороны в сторону. У меня возникло такое чувство, что все, кто был жив и мог двигаться — люди и лошади, — словно бы вдруг одновременно заметили страшный обвал, громадные оползни, которые с грохотом неслись на них с западных склонов. И все они, как одно целое, бросились прочь оттуда, но только для того, чтобы узреть другой, не менее страшный обвал, такие же ужасные оползни с грохотом летели им навстречу с восточных склонов. И снова они все, в едином порыве, бросились в середину долины. Кроме тех, кто кинулся в реку, — те словно бы убегали от лесного пожара и пытались найти спасение в холодной воде. Около двух или трех дюжин человек — я не мог разобрать, сколько именно, — бежали прямо в середину долины, на нас, и, возможно, кто-то резво несся в другом направлении. Однако обвалы двигались быстрее, чем мог бежать человек.

– Откуда ты знаешь, что Джонни уже не был мертв? Может, Мэттью просто спас Титуса от утопления в руках передознувшегося трупа?

Это не производит на нее впечатления.

И вот уже оползни достигли низа. Хотя падающие коричневые и зеленые пятна состояли из целого леса высоких деревьев и бессчетного количества огромных, как дом, валунов, с того места, где мы находились, все вместе это выглядело как поток грязной, комковатой, полной песка цампы. Казалось, словно какую-то чудовищную кашу выплеснули вниз из огромной миски, с самого дна, а вздымающиеся облака пыли, которые взметнулись вверх, выглядели как поднимающийся от нее пар. Когда отдельные оползни достигли подошвы гор, они слились воедино в громадный обвал, ворвавшийся в долину, вернее, их было целых два — один шел с востока, другой с запада, чтобы встретиться в центре. Оползни со скрежетом пронеслись по дну долины, лишь слегка замедлив свое стремительное движение. Когда потоки встретились, они были высотой с трехъярусную стену. Мне это напомнило схватку двух гигантских горных козлов: я однажды видел, как они наскочили друг на друга и столкнулись своими огромными рогатыми головами с такой силой, что у меня самого клацнули зубы.

– Потому что, несмотря на кокаин и героин в крови, мой брат умудрился вдохнуть довольно много воды, прежде чем его сердце остановилось. Трупы не пытаются дышать под водой.

Она на мгновение замолкает, словно давая мне время осознать сказанное. Я пользуюсь паузой и задаю ей еще вопрос:

Я ожидал услышать точно такой же зубодробильный грохот, когда два чудовищных обвала встретились, однако на сей раз шум был совсем иным. Река Джичу текла по восточной окраине долины. Поэтому оползень, стекший вниз с востока, просто сгреб эту реку на значительном протяжении, когда пронесся через нее, и поскольку он продолжил свое движение, то вода, должно быть, смешалась с его содержимым и превратила оползень в стену вязкой грязи. Когда две несшиеся друг на друга массы сошлись, раздалось громкое влажное «шлеп!», подтвердившее, что оползни соединились, чтобы с этого момента и навсегда образовать более высокое дно долины. И еще, когда они встретились, из-за горных вершин на востоке вдруг показалось солнце, но небо было таким тусклым от пыли, что солнечный диск показался блеклым. Солнце появилось так внезапно, было такого удивительного цвета и имело такие неясные очертания, словно оно было кимвалом, подброшенным сюда, чтобы провозгласить конец всякому грохоту в долине. Хотя сверху еще продолжали нестись последние валуны, шум постепенно затих, правда не сразу. Он перешел в дребезжащий затихающий металлический звук, который в конце концов замер.

– Почему ты не пошла в полицию? Или не выследила Мэттью там и тогда?

В наступившей внезапно тишине — она не была абсолютной, потому что, все еще подпрыгивая, катились вниз валуны, скрипели и скользили по склону деревья, неслись вниз обрывки дерна и еще что-то неразличимое, — я услышал первые слова, которые принадлежали орлоку:

Она вздыхает.

— Скачите, капитан Тоба. Приведите нашу армию.

– Потому что умерла мама. В прямом смысле на следующий день после того, как я нашла фото. И это отняло у меня все силы. По крайней мере на время. Но в последующие годы у меня начала развиваться одержимость. Я следила за любыми новостями, которые могла найти о нем, хотя их было немного. Всего лишь его работа и получение степени. Тогда интернет был гораздо меньше. Прежде, чем мы стали выкладывать в сеть каждую мелочь, как люди делают сейчас. Это кажется странным, но я была больше зациклена на ненависти к нему и желании ему смерти, чем на проверке, что с моим племянником все в порядке. Но я знала, что Титус счастлив. Через несколько лет я нашла на сайте школы Итон-сквер фотографию, на которой он играет на тамбурине. Он выглядел счастливым. Одержимость прекратилась, только когда я влюбилась. В парня, с которым дружила много лет. В парня, который и подарил мне камеру. Его звали Кевин. Он настаивал на том, чтобы я отпустила прошлое. Говорил, что одержимость Джонсами нездоровая, хотя никогда не знал, что я увидела на фотографии. Он думал, что я просто ненавижу их из-за влияния, которое Колетт оказала на Джонни, и их снобистского отношения к нему. Он говорил, что поддержит меня, если я захочу участвовать в жизни Титуса, но считал, что мою жгучую ненависть к ним нужно либо устранить, либо отпустить. Так что я ее отпустила. Теоретически. Я как могла продолжала жить, хотя у нас ничего не получилось. Наши интимные отношения как пары казались мне неестественными, поскольку я чуть ли не с семи лет рассматривала его как платонического друга. Мы несколько лет делали вид, что проблемы не существует, пока он не сказал, что хочет от меня детей. Тогда я поняла, что пора заканчивать, так что мы расстались и съехали с квартиры, которую снимали вместе.

Капитан вернулся тем же путем, которым перед этим пришли мы. Баян неспешно вынул из кошеля большое сияющее приспособление из золота и фарфора — свои зубы, вставил их в рот и пощелкал челюстью, чтобы поудобнее пристроить зубы на своих деснах. Теперь он выглядел как настоящий орлок, готовый к триумфальному шествию. Баян быстро спустился с холма и исчез в облаке пыли, а мы все последовали за ним. Сам не знаю, почему мы так поступили, может, для того, чтобы насладиться полнотой нашей необычной победы. Но смотреть было решительно не на что, в этой густой удушающей пелене не видно было буквально ничего. Когда мы всего лишь добрались до подножия холма, я потерял из виду своих товарищей и мог только слышать приглушенный голос Баяна, где-то справа от меня. Орлок говорил кому-то:

— Воины будут разочарованы, когда доберутся сюда. Поживиться тут абсолютно нечем.

Несмотря на то, что в прошедшие годы я снова начала брать заказы на фотосъемку, без доходов Кевина я не могла прожить лишь на них. Поэтому я устроилась работать в садовый центр. И во время работы там, одним ненастным днем я наткнулась на твой профиль в «Инстаграме». Он появился у меня в рекомендациях. Очаровательное фото двух мужчин и мальчика с кексом, который они только что испекли. Я даже не могу описать тебе эффект, который произвела на меня эта фотография. После многих лет подавления этой стороны моей жизни и попыток двигаться дальше снова столкнуться с ней… ну, это как будто кто-то начал меня душить. И с этого момента все как будто схлопнулось.

Огромное облако пыли, поднятое обвалами, когда оба оползня встретились, полностью скрыло от нас долину и то, что там происходило. Поэтому я не могу сказать, что был очевидцем гибели ста тысяч или около того человек. Нет, во всем этом грохоте я не слышал их последних отчаянных воплей или треска ломаемых ребер. А теперь все они и вовсе исчезли — вместе с лошадьми, оружием и другим снаряжением. Поверхность долины изменилась, люди оказались мгновенно уничтожены, словно были не больше и не полезнее муравьев или жуков, которые населяли ее прежде.

Мне стало абсолютно ясно, что я должна найти Мэттью и заставить его заплатить за то, что он сделал с моим братом. Полагаю, я была в депрессии, не в здравом уме, но я с искренней радостью приняла эту цель. Я как будто спала на ходу в черно-белой жизни, и вдруг кто-то включил цветное изображение. Это было поразительно. Я так долго желала смерти Мэттью Джонсу, что наконец разрешить себе исполнить желаемое было похоже на один из тех моментов, о которых рассказывают верующие люди – откровение. Поэтому, когда я увидела его лежащим там, увидела, что ты меня опередил, мне показалось самым естественным в мире признаться в преступлении. Потому что именно за этим я пришла. Я не считаю себя христианкой, но сидя там с ножом в руке, ожидая приезда полиции, я была более спокойной и довольной, чем когда-либо. Я чувствовала себя близкой к Богу или тому, что люди называют Богом. У меня нет для этого названия, но можешь называть как хочешь – создатель, вселенная, предназначение. Вероятно, это для тебя слишком непонятно. Но я испытывала именно это.

Я вспомнил выбеленные кости и черепа, которые видел на Памире, останки отдельных путников, животных и целых караванов, которые были застигнуты там обвалами. Здесь же не осталось даже таких следов. И если кто-нибудь из бон Батана, кого мы освободили от похода — маленькие Одко или Рянг, например, — захотят навестить место, где в последний раз видели жителей их города, то они вряд ли отыщут здесь череп отца или брата, чтобы превратить его в памятную реликвию вроде чаши для питья или барабана для празднований. Может быть, спустя несколько веков крестьянин юэ, возделывая эту долину, вывернет своим заступом кости какого-нибудь не слишком глубоко погребенного трупа. Но до той поры…

Я таращусь на нее одновременно в ужасе и под впечатлением. Под впечатлением от описания ощущений, и ее способности сформулировать их, и в ужасе от того, как сильно это напоминает мои собственные. Ощущения, внезапное спокойствие, окутавшее меня после кровопролития, были – она права – переживанием, которому невольно придаешь религиозное значение. Это было божественно, в истинном смысле слова, когда возмездие и правосудие приходят вместе, чтобы исправить нарушенное равновесие в мире. Это было нечто более великое, чем то, с чем сталкивается человеческая повседневная жизнь, а потому требовало подобного языка, чтобы хоть приблизительно описать. Те, кто утверждает, будто в насилии нет красоты, ничего не понимают.

И я представил, что пришлось пережить всем тем мужчинам и женщинам, которые так безумно носились по долине взад и вперед, и тем, кто скорчился, спрятавшись в реке, и тем, кто к началу обвала уже лежал раненый. Что они испытали в свой последний ужасный миг, когда поняли, что их уничтожили подобно насекомым или, даже хуже того, похоронили заживо. Возможно, некоторые из них все еще были живы, целы и в сознании, но оказались в ловушке, в темноте под землей, зажатые, перекрученные в своих маленьких могилах-тоннелях, где воздух сохранится до тех пор, пока огромные скалы и валуны не сдвинутся с места и не займут новое положение.

Это будет продолжаться еще какое-то время, пока сама долина не приспособится к своей изменившейся топографии. Я понял это, когда, пробираясь на ощупь, кашляя и чихая в облаке сухой пыли, вдруг обнаружил, что шлепаю по грязной воде, которой здесь прежде не было. Джичу толкнулась в преграду, которая так внезапно перегородила ее течение и разлилась по обе стороны от того, что прежде было ее берегами. Очевидно, с трудом продираясь в этой мути, я повернул налево, в восточном направлении. Не испытывая желания забираться глубже в воду, я свернул направо; мои сапоги поочередно засасывало, и я скользил в этой новой грязи, пока пробирался, чтобы присоединиться к остальным. И когда передо мной во мраке вдруг замаячил какой-то человек, я окликнул его по-монгольски, что чуть не стало фатальной ошибкой.

– Ирония в том, – говорит Рейчел через несколько секунд тишины, – Что я планировала сделать это именно так, как сделал ты. Я даже изучала, в какое место втыкать нож – история поисков в интернете очень пригодилась полиции при выдвижении обвинений против меня. Поэтому, обнаружив, что работа уже выполнена, а ты сидишь за столом, должна признать, я испытала нечто вроде благодарности. Благодарности за то, что ты сделал то, что я так долго хотела. Что облегчило мои дальнейшие действия. Я знала, что Титус любит тебя как отца – человека, который был рядом с ним всю жизнь, в отличие от меня. И я должна была сделать что-нибудь, чтобы отомстить за смерть брата. Поэтому я призналась в суде и отправилась сюда, чтобы продлить это ощущение смысла. Это значит, что я могла отплатить Джонни за то, что не разглядела признаки его болезни раньше, не сумела направить его на безопасный путь. За то, что оказалась недостаточно хорошей сестрой, дочерью, тетей. Кто знает, может, после десяти лет здесь я буду чувствовать себя иначе. Но пока что вы с Титусом вольны жить своими жизнями.

Мне так и не представилось возможности спросить у этого человека, как ему удалось выжить в такой катастрофе — может, он был одним из тех, кто пробежал через всю долину вместо того, чтобы носиться туда и обратно, или, может, каким-то необъяснимым образом обвал поднял его, вместо того чтобы похоронить под собой. Может, он и не сумел бы мне ничего рассказать, поскольку и сам не знал, как спасся. Похоже, всегда остается хотя бы несколько человек, выживших в самых страшных катастрофах, — возможно, кто-нибудь переживет и Армагеддон, — во всяком случае, мы обнаружили, что из ста тысяч уцелело около восьмидесяти человек. Половина из них были юэ, и приблизительно человек двадцать этих юэ почти не пострадали и могли передвигаться. Мало того, двое из них сумели сохранить свое оружие и все еще были переполнены яростью и желанием немедленно отомстить — и, представьте, меня угораздило нарваться на одного из этих юэ.

Наше время подходит к концу, и, судя по ее тону, наш разговор тоже. Только одна маленькая деталь запускает тревожный колокол в моей голове и заставляет меня посмотреть на нее с растущим беспокойством.

Может, повстречавшийся человек поверил в то, что он единственный юэ, оставшийся в живых, а может, испугался, когда обнаружил в облаке пыли другую человеческую фигуру, но я дал ему преимущество, заговорив по-монгольски. Я не знал, кто он, но он точно знал, что я враг — один из тех, кто только что уничтожил его товарищей по оружию, возможно, близких друзей или даже братьев. Действуя инстинктивно, как рассерженный шершень, он нанес мне удар мечом. Если бы не та вновь образовавшаяся грязь, в которой мы стояли, я бы погиб моментально. Я не смог увернуться от внезапного удара, но то, что я невольно отшатнулся, заставило меня поскользнуться в грязи. Я упал как раз в тот момент, когда меч, издав «вжиг!», пронесся там, где я только что стоял.

– Пока что? – повторяю я.

Рейчел на несколько секунд задумывается, а потом говорит:

Когда неизвестный напал на меня, мне сразу вспомнилось: «Возмездие неотвратимо. Оно настигнет тебя тогда, когда ты меньше всего будешь этого ожидать». Я откатился в сторону и схватился за единственное оружие, которое у меня было, свой поясной кинжал, а затем попытался встать, но успел подняться лишь на одно колено, прежде чем нападавший снова сделал выпад. Оба мы были всего лишь неясными фигурами в пыли, и его нога соскользнула так же, как и моя, так что его второй удар тоже пришелся мимо. Теперь уже противник стоял ко мне достаточно близко, и я сделал быстрый выпад кинжалом; этого оказалось недостаточно, и я снова поскользнулся в грязи.

– Остерегайся Титуса. Ему может быть трудно справиться со всем этим самостоятельно. С этим секретом. Он обладает… взрывной мощью. Однажды Титусу может потребоваться твое поощрение, чтобы молчать. На твоем месте я бы не расслаблялась. И не принимала его молчание как данность. Просто… будь осторожен.

А теперь позвольте мне более подробно рассказать о ближнем бое. Чуть раньше, в Ханбалыке, я видел внушительную карту военного министра, утыканную маленькими флажками и ячьими хвостами, отмечавшими расположение армий. В другой раз я наблюдал, как высшие офицеры разрабатывали тактику сражений, используя для наглядности столешницу и окрашенные деревянные кубики разного размера. В подобном виде сражение представлялось четким, аккуратным, а для стороннего наблюдателя, возможно, даже легко предсказуемым в своем исходе. Еще раньше, на родине, я видел картины и шпалеры, на которых были изображены знаменитые венецианские полководцы, одержавшие победы на море и на суше. Там все изображалось с предельной ясностью: вот тут наш флот или конница, а там — войска неприятеля. На полотнах сражающиеся всегда стоят лицом друг к другу, выпускают стрелы или целятся копьями точно, уверенно и даже хладнокровно. И тот, кто видит эти картины, воспринимает битву как нечто спокойное, опрятное и методичное, как игра в шашки или шахматы — этакое сражение на ровной доске в хорошо освещенной и уютной комнате.

Я ожидал услышать от Рейчел что угодно, но только не это, и это выбивает меня из колеи.

– Я… что? Не думаю, что Титус расскажет что-нибудь…

Сомневаюсь, что хоть какое-нибудь сражение когда-либо выглядело как на картинах, и совершенно точно знаю, что ближний бой так выглядеть не может. Это беспорядочная и отчаянная сумятица: обычно все происходит на плохой земле и в отвратительную погоду, два человека отчаянно бьются, забыв в ярости и ужасе обо всем, чему их учили, обо всех правилах сражения. Полагаю, что каждый мужчина изучал правила владения мечом или кинжалом: делай так и так, чтобы отбить нападение противника; двигайся вот таким образом, чтобы пройти его защиту; сделай эти ложные выпады, чтобы раскрыть слабые места в его защите и бреши в его броне. Возможно, эти правила и применяют, когда два мастера стоят на носках в gara di scherma[222] или когда два дуэлянта вежливо приветствуют друг друга на симпатичной зеленой лужайке. Совсем другое дело, когда ты и твой противник схватываются в луже грязи посреди густого облака пыли, когда вы оба чумазые и потные, а ваши глаза слезятся от попавшего в них песка, так что вы почти ничего не видите.

– Просто присматривай за ним изо всех сил, – перебивает меня Рейчел. – Для меня. Это все, о чем я прошу. Сделай это, и все будет хорошо. И надеюсь, мне никогда не придется использовать это.

Я не стану пытаться описывать здесь наше сражение, выпад за выпадом. Да я и не помню толком последовательности. Все, что я могу припомнить, как мы мычали, тяжело дышали, корчились и оба упорно стремились одержать верх — казалось, время тянулось необычайно медленно, — я пытался приблизиться к противнику, чтобы нанести удар кинжалом, а он старался держаться на расстоянии, чтобы сделать выпад мечом. Мы оба были в кожаных доспехах, но в разных, поэтому у каждого из нас имелись свои преимущества. Моя кираса была из мягкой кожи, что позволяло мне свободно двигаться и увертываться от врага. Он же был в такой жесткой cuirbouilli, что она стояла вокруг него, как бочонок. Это мешало моему противнику маневрировать, но служило эффективной преградой для моего короткого кинжала с широким лезвием. Когда же наконец больше благодаря случаю, чем ловкости, я ударил его в грудь, то понял, что лезвие хоть и проникло сквозь кирасу, но смогло лишь слегка проколоть его грудную клетку. В результате я тут же оказался во власти врага, мой кинжал застрял в коже, я отчаянно цеплялся за его рукоятку, тогда как мой противник имел в своем распоряжении меч.

Она позволяет мне увидеть в рукаве, который все время комкала в правой руке, что-то маленькое и серебристое с красным светодиодом сбоку. Цифровой диктофон.

– Зачем… как ты?…

Он позволил себе саркастически рассмеяться, празднуя победу, прежде чем нанести удар, что и стало для него роковой ошибкой. У меня был тот самый нож, который мне когда-то дала шальная девчонка romm, чье имя означало «Лезвие». Как следует сжав рукоятку кинжала, я почувствовал, как оба широких лезвия с резким щелчком разошлись, и догадался, что это выскочило внутреннее тонкое третье лезвие. Мой враг недоуменно вытаращил глаза. Он, рыча, раскрыл рот, и тот так и остался открытым, меч выпал из его отведенной назад руки, он изрыгнул на меня кровь, откинулся назад и упал. Резким движением я выдернул из него кинжал, вытер его и снова сложил.

Я оглядываюсь на персонал тюрьмы с обеих сторон. Похоже, никто ничего не заметил.