Ночь была очень теплой, и Мэттью возился с настройками кондиционера на дальней стене.
– Только не до арктического мороза, – попросил я, снимая футболку и чиносы, и лег в постель.
Было слишком жарко для пижамы, и прикосновение прохладных, чистых простыней к телу было божественным. Мэттью тоже лег, и мы попытались заняться сексом, но я понял, что он не особо заинтересован, так что мы оба сдались и молча улеглись засыпать. В Мэттью чувствовалась какая-то отчужденность – причем уже некоторое время – которую, однако, я никак не мог уловить. Как будто он уплывал в море на лодке, а я стоял на берегу, пытаясь поддерживать разговор, и лодка медленно скользила прочь по гладкой поверхности воды, дальше и дальше, пока мы не переставали слышать друг друга.
Несмотря на усталость, сон не шел, хотя Мэттью заснул сразу же. Я встал с кровати и подумывал поплавать, чтобы проветрить голову. Я принялся искать свои плавки, но что-то заставило меня остановиться. Телефон Мэттью лежал на длинном столе в конце комнаты и заряжался от розетки в стене. Не позволяя себе задуматься о том, что творю, я подошел к столу и взял телефон. Экран сразу же засветился, и я быстро уменьшил яркость и включил ночной режим, резкий бело-голубой свет сменился более мягким и теплым свечением. На экране блокировки было видно, что у Мэттью три непрочитанных сообщения в «Вотсапе», но он изменил настройки так, что теперь было видно только уведомления, а не текст сообщений.
Я посмотрел на мужа, крепко спящего на кровати. Я не знал его пароля: он очень редко им пользовался, обычно прибегая к распознаванию по лицу или отпечатку большого пальца.
Отпечаток большого пальца.
С колотящимся сердцем я отсоединил провод и понес телефон, словно драгоценный камень, к своему спящему мужу. Меня подмывало просто подержать экран перед его лицом и проверить, разблокируется ли он, но я осознавал, что направить свет, неважно насколько тусклый, в глаза спящему человеку – это значит нарываться на неприятности. Поэтому я скользнул обратно в кровать и очень аккуратно прижался к Мэттью, как будто нежно обнимая. Я нащупал его руку и взял ее в свою. Он позволил, во сне реагируя на мои прикосновения медленными, еле уловимыми движениями, его ладонь устроилась в моей, словно довольная контактом. Я начал беспокоиться, как отделить его большой палец от наших сплетенных рук, чтобы разблокировать телефон, но затем случилось то, от чего все мои упражнения потеряли смысл.
До наших ушей донесся крик – нет, больше похоже на вопль – откуда-то снаружи, со стороны бассейна. Я резко сел, Мэттью тоже, и из-за внезапных движений телефон выпал у меня из руки.
– Что это было? – спросил Мэттью.
Раздался еще один крик, на этот раз содержащий слова, два из которых были явственные «убирайся вон».
– Не знаю, – сказал я, тяжело дыша из-за паники, что едва не попался. – Но похоже на… Титуса.
Ему не нужно было повторять дважды. Мэттью вскочил с кровати, притормозив, только чтобы натянуть какие-то спортивные штаны, затем распахнул дверь и выбежал к бассейну. Я сделал то же самое и бегом последовал за Мэттью, скрывшемся в комнате Титуса, во французских окнах которой теперь ярко горел свет за шторами.
Картину, представшую перед нами, не мог предсказать даже я. Титус стоял в одном углу комнаты. Он был абсолютно голым, прикрывая пах руками, а на лице застыла растерянность – возможно, даже страх. А в другом углу, у дальней стены…
– Рейчел? – спросил Мэттью, явно озадаченный. – Что… что происходит?
Рейчел была в сливочно-белом бикини, которое надевала несколько раз, когда мы проводили дни у бассейна. Я перевел взгляд с нее и ее наряда на Титуса и его беззащитное, обнаженное тело, шарахнувшееся от нее.
– Что ты ему сделала? – закричал я на нее.
Мэттью подошел к Титусу.
– Ты в порядке? – спросил он, наклоняясь за боксерами в брошенной на полу одежде.
Он бросил их мальчику, который, отвернувшись, оделся. Теперь его растерянность и страх, похоже, сменились смущением и злостью.
– Все хорошо, – сказал он почти грубо, – просто… просто я испугался, вот и все.
– Чего ты испугался? – спросил Мэттью.
– И почему она в спальне с голым ребенком, одетая так, будто пробуется в чертовы «Спасатели Малибу»? – спросил я.
– Я не ребенок, – огрызнулся Титус.
– Простите меня, – сказала Рейчел. Она выглядела так, словно готова была расплакаться. – Я… я ошиблась комнатой.
– Что? – воскликнул я, не веря своим ушам.
– Простите, – сказала она и заплакала по-настоящему.
– Чарли, пожалуйста, – сказал Мэттью, бросая на меня предостерегающий взгляд. Он подошел к Рейчел и сказал своим добрым голосом: – Ты можешь просто объяснить нам, что произошло?
– Может, следует спросить об этом у Титуса? – упрекнул я его. – Титус, что случилось? Она тебя трогала? Где она тебя трогала?
– Только лицо… – начал Титус, и Рейчел посмотрела на него, словно ужасаясь, что он с такой готовностью выдал все подробности.
– Я думала, что двигаю подушку, – сказала она. – Я не сообразила, что зашла не в ту комнату. Они все одинаковые, – она уткнулась лицом в ладони и всхлипнула. – Прости меня, Титус. Должно быть, я сильно тебя напугала. Я и сама испугалась, когда подумала, что в моей кровати кто-то лежит.
Я недоверчиво фыркнул.
– Регулярно ложишься спать в купальнике, да? – спросил я.
Наверное, мой тон был слишком язвительным, поскольку Титус вмешался.
– Пап, пожалуйста, она же сказала, что это случайность.
– Я хотела поплавать, – всхлипнула она. – Было слишком жарко, я не могла заснуть.
– Все нормально, – мягко сказал Мэттью, положив ладонь ей на плечо. – Ты права: в темноте все действительно выглядит довольно похоже.
Я был в ярости от того, что он так быстро поверил в ее нелепую историю. Мы должны были как минимум обсудить вместе, прежде чем хотя бы допустить мысль, что она просто случайно прошмыгнула в спальню подростка полуголой.
– Это я виноват, не надо было кричать, – сказал Титус смущенно, съежившись, словно ему холодно. – Я просто хочу лечь спать. Извини, Рейчел.
– Прекрати извиняться, – сказал я. – Ты ни в чем не виноват. Должно быть, ужасно обнаружить, что кто-то наклонился над тобой и гладит по волосам.
– Я его не гладила, – возразила Рейчел, поднявшись так, чтобы смотреть мне в глаза. Просительно, отчаянно, умоляя меня поверить ей. – Честное слово, это была просто ошибка.
Мгновение я смотрел на нее, не доверяя себе ответить ей напрямую. Вместо этого я повернулся обратно к Титусу.
– Почему ты стоял голый в другом конце комнаты?
Титус провел рукой по сильно взъерошенным светлым волосам.
– Я снял пижаму, потому что было слишком жарко, кондиционер недостаточно сильный. Когда я проснулся и увидел, что в комнате кто-то есть, я подумал, что это, ну, незаконное проникновение или что-то такое. Как в том фильме, «Незнакомцы». Так что я выскочил из кровати.
– Видишь, – сказала Рейчел, все еще не сводя глаз с меня. – Это все и правда недоразумение.
К моему шоку, я услышал смешок Мэттью.
– И правда похоже на то. Идемте, дадим нашему любителю ужастиков поспать. Может, поменьше триллеров с проникновением в дома в будущем, – шутливо сказал он Титусу, но мальчик не улыбнулся, просто кивнул.
Мэттью повел к выходу Рейчел, которая все еще всхлипывала и глубоко дышала.
Я подошел к Титусу и приобнял его за плечо.
– Ты уверен, что все хорошо?
Он кивнул, при этом вид у него был ошалевший и сонный.
– Просто… испугался, и все. Я думал, что мне приснился кошмар.
– Это совершенно понятно, – сказал я. – Идем обратно в кровать.
Это немного напомнило его детство, когда я сидел на краю кровати и читал ему. Я откинул покрывало, чтобы он мог лечь, затем сказал:
– Принести тебе что-нибудь?
Он скорчил рожицу:
– Например?
– Горячий напиток?
– На улице тридцать градусов. И я не маленький.
– Знаю-знаю, прости. Это… мы… все мы совершаем ошибки, знаешь. Я и твой папа. Потому что у тебя нет старших братьев или сестер, значит, мы не имели возможности совершенствовать свои родительские качества. Ты проходишь через такой период… из мальчика в мужчину и тому подобное…
– Пожалуйста, не надо, – простонал он, закатив глаза.
– Я просто говорю, что, наверное, потребуются пробы и ошибки, и тебе может показаться, что мы слишком опекаем или контролируем. Ты так быстро растешь, и мы в прямом смысле не успели глазом моргнуть.
Он улыбнулся:
– Еще родительские клише? Или я могу ложиться спать?
Я улыбнулся в ответ:
– Я просто прошу быть терпеливее с нами обоими. Если тебе кажется, что мы все еще относимся к тебе как к ребенку, то это, вероятно, потому, что мы не хотим отпускать то время. И потому, что много лет мы знали только это.
Он кивнул:
– Я понял, не волнуйся.
Он устроился в постели, словно был готов заснуть сразу же, потом сказал:
– Кстати, я считаю, что вы оба классные. В смысле, что в школе меня иногда спрашивают, каково иметь двух пап, нет ли при этом ничего странного. Особенно дети из стран, где такое не приветствуется. И я всегда говорю, что вы оба идеальные. Лучше не бывает, правда.
Его слова тронули меня, и, ничего не говоря в ответ, я просто потянулся к его ладони и сжал. Через несколько секунд я встал и сказал:
– Засыпай. Люблю тебя.
– И я тебя, – ответил он, а потом, когда я уже готов был закрыть дверь, снова заговорил: – Еще кое-что.
Я шагнул обратно в комнату:
– Да?
Титус присел в кровати.
– Это было странно, знаешь. Рейчел в комнате. Я не могу понять, что было сном, а что нет, но… Я думаю, она могла стоять тут некоторое время, прежде чем я понял, что она настоящая. Это было… просто странно.
Я не знал, что сказать. Наконец я глубоко вдохнул и сказал:
– Постарайся выкинуть это из головы. Я уверен, она не желала никакого вреда.
Прошло несколько мгновений тишины, потом он сказал:
– Ладно.
И я услышал, как он расслабился и лег обратно на подушки.
– Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – тихо сказал я и закрыл дверь, ко мне как раз подошел Мэттью от бассейна.
– Он в порядке? – обеспокоенно спросил он.
– Думаю, да.
Я многозначительно кивнул на нашу комнату, и он уловил посыл. Оказавшись внутри и надежно закрыв дверь, я ответил как следует:
– Он рассказал мне немного больше о том, что произошло.
Мэттью выглядел обеспокоенным.
– Хорошо. И… что он сказал?
– Он сказал, что Рейчел стояла над ним некоторое время.
Его лицо стало озадаченным.
– Тогда почему он кричал и сказал, что это его испугало?
– Наверное, сначала он думал, что спит. Затем, когда человек в комнате подошел к его кровати и начал гладить по голове, он окончательно проснулся. Этого достаточно, чтобы напугать любого.
Мэттью медленно кивнул, потом сказал с задумчивым видом:
– Думаю, мне надо пойти и проверить его.
Он хотел пройти мимо меня, но я удержал его.
– Не надо. Он снова засыпает. Я правда думаю, что будет лучше просто дать ему… не знаю, забыть об этом. Только на сегодняшнюю ночь. А завтра разберемся во всем как следует.
Это вызвало непонимающий взгляд.
– В смысле?
– Ну, для начала надо отослать Рейчел домой.
Он поднял брови.
– Я не уверен, что мы можем это сделать, поскольку она не наша гостья, так ведь?
Я подумал об этом. Конечно, он был прав, тем не менее ее присутствие зависело от того, что мы терпели ее.
– Наверное, мы можем поговорить с Мерил, – сказал я, думая вслух.
Мэттю кивнул:
– Можем. Спокойно.
Я оскорбленно нахмурился:
– Не говори так. Я не собираюсь орать на нее или что-то еще.
Мэттью поднял руки:
– Знаю-знаю, я просто хочу быть уверенным, что мы ее не расстроим. Думаю, поговорить с ней должен я.
– Она моя крестная!
Мэттью вздохнул и отошел от меня к столу в конце комнаты. Остановился и осмотрелся по сторонам.
– Где мой телефон?
Поначалу он не казался обеспокоенным, но после поисков под столом и креслом в углу его движения стали резче.
– Он точно был здесь. Я поставил его заряжаться, прежде чем мы легли.
Я занервничал. В суматохе я просто выронил телефон и не заметил, куда он упал. Нам потребовалось целых пять минут, и только сняв с кровати белье, мы обнаружили, что он запутался в складках одного из покрывал.
– Как он туда попал? – спросил Мэттью больше в воздух, чем у меня, хотя меня все больше и больше беспокоило, что у меня не было ответа.
– Может, мы сбили его со стола, когда выбегали из комнаты? – сказал я и только потом понял, как несуразно это прозвучало.
– Это невозможно, – сказал он, уставившись на телефон у себя в руке, как будто тот вот-вот заговорит с ним и объяснит свою внезапную способность летать.
– Тогда или здесь обитают привидения, или у тебя не такая хорошая память, как ты думаешь.
Судя по виду, ему не хотелось закрывать тему, но в конечном счете он вернулся в кровать, и мы выключили свет.
Кое-что не давало мне покоя, и я не мог позволить вечеру закончиться, не упомянув об этом.
– Возможно… что Рейчел педофилка. Я знаю, что среди женщин это встречается реже, или по крайней мере полагаю, что это так. Но это возможно.
Я не ожидал, что Мэттью тепло воспримет это, и его следующие слова меня удивили.
– Это приходило мне в голову… но не очень подходит. Он почти в возрасте согласия – не маленький ребенок.
– Это все равно незаконно, – сказал я. – И здесь, в Штатах, и дома, даже если он не девственник, как мы знаем по его кенсингтонским приключениям – о которых ты, похоже, больше переживал.
– Я знаю, – вздохнул он. – Я не оправдываю это. Давай просто… поговорим об этом утром.
Он перевернулся на бок, положив конец обсуждению.
Мне потребовалось много времени, чтобы заснуть, и, судя по тому, как крутился и ворочался Мэттью, к нему сон пришел тоже не сразу.
Глава 27
Чарли
Третий день после убийства
Я рассказываю детективам, что произошло той ночью на Лонг-Айленде, придерживаясь правды как можно ближе, не упоминая при этом Титуса. Вместо него я называю Мэттью в качестве неодетого мужчины, шарахнувшегося от полуночного визита Рейчел.
– А откуда Рейчел знала, что вас не было в комнате с Мэттью? – спрашивает инспектор Оконджо, продолжая записывать в блокнот.
– Я говорил, что собираюсь на пробежку, раньше тем вечером, перед ужином. Я звал Мэттью с собой, но он сказал, что хочет лечь пораньше.
Инспектор Оконджо не выглядит убежденной.
– Все равно кажется странным, что она стала бы так рисковать. Я имею в виду, это была весьма поздняя пробежка.
Я пожимаю плечами:
– Ну, наверное, она видела, как я уходил. Ждала удобного случая.
– Удобного случая наброситься, – кивает сержант Стимсон, явно знакомый с подобными ситуациями, на что получает неодобрительный взгляд от старшей по званию.
– Ваши родители или работодательница Рейчел, Мерил, осудили ее после этой… ситуации? Я полагаю, вы им рассказали.
По моей спине как будто медленно стекает ледяная капля. Я не думал, как быть с этим. Честно говоря, я едва ли обдумывал что-то как следует.
– Нет. Мы собирались на следующий день. Мы с Мэттью… обсуждали это, когда Рейчел ушла обратно к себе. Но решили ничего не говорить. Просто следить за ней. И справедливости ради, после этого больше попыток не было.
Инспектор Оконджо поднимает бровь.
– Мы побеседуем с Мерил позже, – говорит она. – Узнаем ее видение всего этого. Она закономерно была в шоке, когда мы разговаривали в первый раз, так что будет неплохо уточнить эти детали. Посмотреть, не вспомнит ли она чего-то нового.
Не знаю, видит ли детектив беспокойство в моих глазах или просто ждет реакции, но она удерживает мой взгляд непривычно долго, а затем говорит:
– Мы пока оставим все как есть. Но на каком-то этапе нам может понадобиться еще раз побеседовать с Титусом.
Холодок вдоль позвоночника превращается в ледяной ожог. Меня хватает только на дерганый кивок и «Хорошо», прежде чем я слишком быстро встаю и провожаю детективов из библиотеки.
– Мы понимаем, что это тяжелое время для вас, – говорит инспектор Оконджо, выходя из дома. – Надеюсь, вы понимаете, что мы просто хотим убедиться, что обвинения против Рейчел надежные и здесь не происходит ничего… необычного.
– Необычного? – спрашиваю я, и голос мой звучит нетипично высоко.
Она не отвечает напрямую, лишь кивает и выходит за дверь.
– Спасибо за ваше время, мистер Аллертон-Джонс, – говорит сержант Стимсон чуть-чуть дружелюбнее, чем в самом начале.
Может, они не до конца определились с ролями доброго и злого полицейского? Затем я вижу, как он еще раз оглядывает окрестности дома, спускаясь по ступенькам, и с усмешкой качает головой. «Мы для них не люди, – думаю я. – Мы вещи. Реквизит в их пантомиме. Актеры в их странной пьесе, которыми двигают и умело управляют».
– Если им в самом деле снова понадобится поговорить с Титусом, – говорит Джейкоб, когда я закрываю дверь. – Просто позвоните мне. И помните, вы можете присутствовать, как законный представитель мальчика. Ему не обязательно делать это одному.
Я киваю.
– Спасибо. Мне надо немного подумать. Хотите поговорить с отцом? Я могу найти его.
Джейкоб качает головой.
– Вообще-то я опаздываю на другую встречу. Ваш отец позвонил мне перед самым выходом.
Он осматривает меня, будто я все еще ребенок, сидевший на подоконнике во время родительских званых ужинов и время от времени пытавший разговаривать с гостями в своей несомненно раздражающей, развитой не по годам манере.
– Выше голову, мой дорогой мальчик, – говорит Джейкоб, кладя ладонь мне на плечо. – И конечно, само собой, я очень, очень сочувствую вашей утрате. Не уверен, говорил ли это как следует раньше. Мое сердце разрывается при виде того, что ваша семья переживает подобное. Но я уверен, что все вы справитесь.
Я улыбаюсь ему.
– Очень надеюсь.
Я снова открываю дверь, и Джейкоб выходит.
– Кто-то доставил цветы, – говорит он и наклоняется за ними. – Странно, что не позвонили в дверь.
Я забираю у него букет. Он состоит в основном из роз, уже поставленных в вазу, и к ним прикреплен конверт. Я прощаюсь с Джейкобом и закрываю дверь, поставив цветы на один из столиков в прихожей, а конверт положив рядом. Я собираюсь подняться и проведать Титуса, когда из кухни выходит мама.
– Дорогой, что происходит? Полиция ушла?
– Да, – рассеянно отвечаю я, не желая обсуждать сказанное, но зная, что, наверное, должен.
– Отец в кабинете и хочет поговорить с тобой, – говорит она, внимательно глядя на меня обеспокоенными глазами. – Ты и правда плохо выглядишь. Я думаю, что тебе следует прилечь.
– Я в порядке, – сдержанно возражаю я. – Я просто хочу проведать Титуса.
От этого она выглядит еще более огорченной.
– Я очень надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, – говорит она, но отпускает меня без дальнейших протестов.
Я не знаю, что делаю. На самом деле, прошедшие сорок восемь часов стали для меня периодом неприятных открытий: я ужасен в тактике, планировании и импровизации на ходу. Я чувствую, что ситуация вырывается из-под контроля, и шагаю вверх по лестнице через одну ступеньку.
Титус лежит в кровати. Меня тревожит его привычка спать днем после смерти отца – хотя приходится напомнить себе, что прошло всего два дня. Я не знаю, сколько должны длиться шок и горе, но, вероятно, оправданно для пятнадцатилетнего мальчика все еще не держаться на ногах после жестоких событий две ночи назад. Подойдя ближе, я вижу, что он не спит, а читает книгу, лежа на боку, вдавив твердую обложку в подушки. Я сажусь рядом с ним, и он закрывает книгу, заложив страницу ладонью. Я вижу название: «Восхождение Ганнибала» Томаса Харриса. Я нахожу мрачность его выбора – неожиданно кровожадный и узкожанровый выбор для читателя, который обычно интересуется классикой или художественной литературой, – настолько настораживающей, что едва не морщусь. Однако, я решаю не комментировать.
– Ты как? – тихо спрашиваю я, как будто сама комната спит и слишком громкий звук вызовет ужасные вещи.
– Бывало лучше, – отвечает Титус, подтягиваясь на кровати, чтобы нормально сесть ко мне лицом.
– Тебе надо поговорить? – спрашиваю я, положив ладонь ему на руку.
Титус мотает головой.
– Только что тут была полиция. Я думал, что они попросят поговорить с тобой, но сегодня их интересовал только я. Однако, они, вероятно, вернутся, как только поговорят с Мерил.
Он выглядит озадаченным.
– С Мерил?
Я глубоко вдыхаю.
– Ситуация с Рейчел, на Лонг-Айленде, когда она пришла в твою комнату ночью… Я рассказал им. Но я сказал, что она пришла в спальню твоего папы – не твою. Сказал, что уходил на пробежку, а она попыталась… сблизиться с ним. А он ее отверг. Я подумал, что это хороший способ представить, будто она… не знаю… обиделась на него. Но я забыл… – теперь мой голос дрожит, почти превращаясь в рыдание. – Я забыл, что она могла рассказать Мерил, что ее застали в твоей комнате, а не у Мэттью… так что, может, это сделало только хуже.
Я вытираю глаза и пытаюсь совладать с эмоциями, дыша медленно и четко, в мозгу смешивается паника из-за происходящего и злость на себя за такую глупость – и за то, что плачу перед Титусом, когда мне нужно, чтобы он был сильным.
Титус удивляет меня легким пожатием плеч.
– Мы просто скажем, что Мерил ошибается. Что Рейчел, вероятно, расстроилась из-за передряги, но сказала, что это была моя комната, чтобы… не знаю… отвлечь внимание от того, что произошло на самом деле. И вообще, ты уверен, что Рейчел рассказала бы Мерил? Наверняка она была благодарна, что больше никто не слышал шум и просто, ну, попыталась обо всем забыть?
Меня впечатляет, насколько лучше по сравнению со мной Титус управляется с ситуацией. Даже при том, что у меня есть секреты от него. Ради его же защиты, конечно.
– Да, – говорю я, медленно кивая сам себе, – ты прав. Тебе может понадобиться сказать это полиции, если спросят.
Он кивает:
– Ладно.
Я смотрю на него, а он смотрит на меня, и в этот миг я как будто вижу замедленное воспроизведение всей жестокой расправы, случившейся в тот вечер: кровь, задыхающийся от шока Мэттью, а потом Рейчел, которая говорит нам, что делать.
– Если хочешь остановить все это прямо сейчас, я не буду тебя винить, – говорю я, мой голос тих, но, слава Богу, тверже, чем был. – Если тебе кажется, что ты не выдержишь… лгать всю оставшуюся жизнь, я пойму. Я делаю все, что могу, ради тебя, чтобы ничего не изменилось, чтобы я, ты, мои родители – все остались сплоченной командой. Но если ты думаешь, что это будет слишком трудно, сейчас самое время сказать.
Он по-прежнему смотрит на меня со странно пустым лицом и наконец говорит:
– Я думаю, нам следует продолжать, как сейчас.
Я сжимаю его руку и встаю с кровати.
– Оставлю тебя с книгой. Но найди меня, если что-то понадобится.
Закрывая дверь, я вижу, как он вновь погружается в свой странный выбор, оставляя меня еще более встревоженным, чем до того, как я вошел в комнату.
Я знаю, что, спустившись вниз, должен пойти к отцу и передать ему свой разговор с детективами, но решаю завернуть на кухню за стаканом воды. На столе я вижу цветы, которые оставил в прихожей, а мама принесла сюда. Открытка теперь без конверта. Я поднимаю ее и просматриваю. Затем вижу имя и застываю. Мне требуется всего несколько секунд, чтобы прочитать записку, но я заставляю себя сделать это снова, медленнее, впитывая каждое слово, каждое долбанное слово. Потом я беру вазу и бросаю – вазу, упаковку и все остальное – в раковину, позволяя стеклу разбиться. Схватив с подоконника зажигалку, я начинаю щелкать ею возле цветов, пока бумага вокруг них не загорается. Сами розы не горят как следует, но съеживаются и сморщиваются, когда упаковка вокруг вспыхивает, разбитое стекло высыпается из нее в раковину. Затем я слышу шум за спиной.
– Что ты делаешь?
Глава 28
Рейчел
За два месяца до
После того как Мэттью и Чарли застали меня в спальне Титуса, я ожидала, что на следующий день они выдадут меня остальным. Но, к моему удивлению, об этом больше не было сказано ни слова. По крайней мере, мне. Я подозревала, что Чарли мог сказать что-то матери, потому что за обедом она странно поглядывала на меня. Я решила, что будет лучше держаться подальше от всех троих Аллертонов-Джонсов и сосредоточиться на том, чтобы Мерил была счастлива и получала все необходимое, а заодно читала книгу за книгой у бассейна.
Трудности начались через неделю после возвращения в Лондон. Мерил спрашивала меня о расписании между походом к парикмахеру и вечерней встречей книжного клуба. Нас ждали на Карлайл-сквер в семь вечера, и, подняв глаза на Мерил поверх страниц ее ежедневника, я почувствовала, как моя губа немного дрожит.
– Я… наверное, не пойду, – сказала я, безуспешно пытаясь говорить и выглядеть как обычно.
Добрые зеленые глаза Мерил остановились на мне.
– Дорогая, – сказала она, положив ладонь мне на руку, – Что такое?
Я позволила коленям подломиться, так что оказалась сидящей на диване, а Мерил села рядышком. Она снова похлопала меня по руке, и через несколько секунд борьбы со слезами я наконец смогла заговорить.
– Я не думаю… что мне будут рады.
Мерил убрала руку себе на колено.
– Не понимаю, дорогая, почему тебе будут не рады?
Я промокнула глаза тыльной стороной руки. Я должна была сохранять голову холодной. Хладнокровная, чистая игра – такова была моя цель. Но вдруг я испытала настоящую, жгучую потребность признаться в чем-нибудь, в чем угодно, в каком-то моменте случившегося в Нью-Йорке, иначе разобьюсь на тысячу осколков.
– Случилось кое-что… кое-что странное.
– Странное? Что значит «странное»? – спросила Мерил, наморщив лоб.
Я не могла долго выдержать ее взгляд и поэтому сосредоточилась на своих руках, сжимавших ее ежедневник.
– Я… однажды ночью я ошиблась комнатой. Я читала у бассейна и заснула. Снаружи все комнаты выглядели одинаково и… ну, когда я зашла в крыло, которое посчитала нашим, я оказалась в комнате Титуса. Это была случайность, но когда он заметил, что у него в комнате кто-то есть, он закричал. Я его не виню, он, должно быть, испугался, подумав, что в комнате чужак. Прибежали Мэттью и Чарли, и поскольку Титус спал… раздетым… а я была лишь в купальнике… ну, это выглядело…
Я скосила глаза вбок и увидела, что Мерил понимающе кивнула.
– Это выглядело неприлично.
Мерил сделала глубокий вдох и сказала:
– Послушай меня, дорогая. Я расскажу тебе кое-что, о чем попрошу не распространяться. Оба мужчины очень оберегают Титуса. И это понятно: они опекуны мальчика. Но все это накладывается на ситуацию с сестрой Мэттью, Колетт, родной мамой Титуса. Она умерла от передозировки наркотиков вскоре после рождения Титуса, так же, как отец мальчика месяцем или двумя ранее в Норвегии, где они жили. Трагедия. Безоговорочная трагедия. Совершенно понапрасну потерянная жизнь. Большой потенциал, но так и не реализованный. Так что это все связано с их отношением к мальчику. Давление, чувство ответственности дать мальчику стабильную, любящую семью – то, в чем ему было отказано, когда умерли его родители. В общем, я пытаюсь сказать, не принимай близко к сердцу. Они всегда были чуточку чрезмерно опекающими. Я уверена, им просто неловко, что они слишком бурно среагировали.
Я кивнула:
– Я предполагала, что дело может быть в чем-то таком. Я просто не знала… Я так переживала, что они думают, будто я пыталась их ограбить или что я какая-то чокнутая, которая пугает людей, когда они спят…
Мерил хохотнула.
– Я уверена, что они не думают ничего такого. Но я понимаю, если ты не хочешь идти на встречу клуба. На самом деле, тебе нет необходимости видеться с ними, если ты не хочешь.
Я улыбнулась ей.
– Спасибо. Я просто пропущу эту встречу, а потом, я уверена, все вернется в норму.
Мерил кивнула:
– Что ж, ты можешь присоединиться ко мне на годовщине свадьбы Эштонов в июле. Они будут там, но это будет в расслабленной обстановке, и ты сможешь пообщаться и познакомиться с другими приятными молодыми людьми своего возраста.
Теперь пришла моя очередь смеяться.
– Боюсь, я больше не так молода.
– Если ты не молода, то не знаю, какая я, – сказала Мерил, разглаживая свой кашемировый кардиган. – Хорошо, давай закажем машину и отправимся в «Кларидж». Я не была там с Рождества, и нам не помешает выпить.
Глава 29
Чарли
За два месяца до
Мэттью принял решение не рассказывать никому про странную ситуацию с участием Рейчел в Хэмптонс. Он считал, что ничего хорошего не выйдет, если поднять шум, и, скорее всего, Рейчел все равно отдалится от нас после своего конфуза. Он оказался прав – по крайней мере на время. Остаток отпуска прошел без происшествий, и она не пришла на встречу книжного клуба в следующем месяце (Мерил сослалась на летнюю простуду). Я даже позволил себе поверить, что мы избавились от нее и она постепенно исчезнет из нашей жизни. Конечно, я ошибался. И моя жизнь начала по-настоящему разваливаться в день золотой свадьбы лорда и леди Эштон.
Поместье Эштонов в глубинке Оксфордшира было большой частью моего детства. Две сотни акров земли, не говоря о множестве комнат и коридоров в самом доме, были изобильным царством исследований для активного мальчишки вроде меня. Если Мэттью провел большую часть своей юности, отсиживаясь в своей спальне на верху фамильного замка в горах, уткнувшись в сочинения Джеймса Джойса, то я провел множество испещренных солнечными зайчиками дней, играя в прятки в поместье Эштонов, часто в компании школьных друзей. Будучи подростком, я прошел через фазу притворства, будто не хочу сопровождать родителей на длинные выходные к Эштонам, заявляя, что в центральном Лондоне гораздо интереснее. Это была неправда. Все потому, что я испытывал первое сильное увлечение – тот вид пьянящей первой любви, которая обрушивается на тебя, как товарный поезд, и протаскивает твой гормональный мозг сквозь дебри эмоций. И объектом того первого увлечения был Руперт Эштон.
Он старше меня на десять лет, и ему было двадцать три, когда тринадцатилетний я начал смотреть на него как на желанный объект. В одиннадцать и двенадцать я очень стеснялся в присутствии Руперта, не совсем понимая, что именно в нем вызывало во мне желание произвести на него впечатление и одновременно бежать прочь, сломя голову. Я испытывал смущение и неловкость в обществе его друзей и старался не попадаться ему на глаза, в то же время мечтая быть рядом с ним каждый час каждого дня. Став постарше, я понял, что влюбился, и в итоге в шестнадцать лет одной длинной, темной ночью в середине лета признался ему.
В тот день состоялся прием в саду – небольшая, камерная встреча в честь окончания его младшей сестрой Оксфорда (с дипломом первой степени по двум специальностям). Я брел к деревьям на границе поместья, держа в руке бутылку вина, которую стащил с одного из столов, и собирался напиться по-взрослому, чтобы утопить свои печали и сексуальную неудовлетворенность. Там-то я и наткнулся на Руперта, который тоже в одиночестве и с бутылкой вина устроился на скамье рядом с лесом, похоже, стремясь к тому же, что и я, разве что гораздо более взрослым способом. Через несколько минут нашего разговора он заметил, что я кажусь нервным, и спросил, что не так. Тогда-то я и признался, что люблю его много лет. Он выслушал, улыбнулся и глотнул вина.
– Я правда понятия не имел. И мне жаль, но нам придется подождать пару лет, прежде чем предпринимать что-то по этому поводу. Но если ты готов ждать, то я тоже.
«Я тоже». Эти слова засядут в моей памяти – обещанием чего-то скорого, надо только чуть-чуть подождать, возможностью того, что не все потеряно, не все кончено. В тот момент я мог только кивнуть. Затем Руперт продолжил, и весь мой мир вспыхнул, словно порох.
– Знаешь, Чарльз Аллертон, ты сделал мой вечер. До этого у меня было плохое настроение. Мы с сестрой устроили ужасный скандал. Но теперь ты меня взбодрил. А пока что, – сказал он, – Я оставлю тебя с этим.
Одним ловким движением он поднял свое крупное, спортивное тело со скамьи, наклонился и коснулся моих губ своими. Поцелуй был одновременно долгим и кратким, важным и легким. А потом он пошел в умирающем вечернем свете обратно к дому.
Следующий год можно описать как изысканную агонию. Я видел Руперта всего три раза, хотя каждый миг отпечатался в памяти. Первый случился следующей осенью на ежегодном ужине у Эштонов в Михайлов день. Когда гости наелись и разбрелись по комнатам выпить и поболтать, он прижал меня к стене гостиной и поцеловал с таким пылом, что у меня заколотилось сердце. Его руки шарили по моему телу, лишая меня дыхания от потребности в нем. Наступившее дальше Рождество принесло мне еще один переломный момент. Тот декабрь был не по сезону мягким, и после обычного вежливого разговора Руперт предложил мне прогуляться и насладиться вечерним воздухом. Я, конечно же, согласился, и он повел меня в обход дома. Мы снова страстно целовались, как пару месяцев назад, и я почувствовал, как Руперт направил мою руку к своему паху. Затем я понял, что он давит мне на плечо, словно пытаясь опустить меня на колени. Я смотрел на него, а он на меня, в его глазах полыхало пламя, и я позволили направить себя вниз. Дрожащими от предвкушения пальцами, не до конца веря в происходящее, я расстегнул его ремень.
В следующие двенадцать месяцев мы виделись при любой возможности, а потом, когда мне исполнилось восемнадцать, стали парой официально. Поначалу наши семьи были шокированы, а потом с удивительной скоростью приняли. Все казалось проще и легче, чем я мог вообразить. Но отношения для партнеров, которые находятся на разных этапах своей жизни, могут быть сложными, и к тому времени, как мне исполнилось двадцать лет и я учился в Оксфорде, Руперту было тридцать и он возглавлял компанию, основанную в целях инвестиций и поддержки гибридных и электрических автомобильных двигателей. По работе ему приходилось ездить по всему миру. Он организовал офисы в Калифорнии, Техасе и Париже, и хотя даже свои одинокие дни я проводил не сильно далеко от его загородного дома, он часто находился за тысячи миль. Когда мне был двадцать один, мы окончательно расстались. Расставание это было болезненным, полным слез и того разрывающего сердце ощущения шока и потери, которое сопровождает конец многих первых отношений.
В последующие годы мы поддерживали видимость дружбы, чтобы не создавать трудностей для наших семей, а позже, когда время исцелило раны и споры остались в прошлом, если не полностью забылись, снова стали друзьями по-настоящему – друзьями, которые сумели избавиться от неловкости окончания когда-то очень близкого знакомства и использовали сотни проведенных вместе часов как топливо для своей дружбы. Все то время, которое мы проводили, смеясь, трахаясь, в обнимку глядя по телевизору старые боевики восьмидесятых, не прошло зря. И все шло хорошо. Он был на моей свадьбе. Мы обменивались новостями на вечеринках и мероприятиях. Все было нормально. По-взрослому. Платонически. Это не останавливало Мэттью от легкой подозрительности всякий раз, когда Руперт оказывался рядом. Возможно, чувствуя некую угрозу и будучи в курсе нашего совместного прошлого, Мэттью часто вел себя странновато при встречах с ним, правда обычно в результате просто уходил, нежели пристально следил за нами. Не думаю, что он боялся измены. Подозреваю, что он больше боялся нелестных для себя сравнений с Рупертом в плане интеллекта, харизмы и успешности.
Так что, когда солнечным июльским днем мы поехали на празднование золотой свадьбы Эштонов, Мэттью потребовалось всего несколько минут дороги в Оксфорд, чтобы спросить:
– Там будет Руперт?
Вопрос вызвал у меня укол раздражения.
– Да. Думаю, его родители расстроились бы, если бы единственный сын не приехал на их золотую свадьбу.
Мэттью вздохнул.
– Я просто думал, вдруг у него какие-то дела или еще что, какая-нибудь демонстрация летающего автомобиля в Сиэтле, на которой он обязан присутствовать.
Мэттью постоянно это делал – маленькие колкости, мелкие насмешки над достижениями Руперта.
– Ты не считаешь, что это хорошо, – сказал я, стиснув зубы. – Когда молодой аристократ и наследник миллионов, который мог бы всю жизнь сидеть на заднице ровно, решил посвятить свое время и энергию поиску способов помешать машинам, которые мы водим, уничтожить планету, на которой мы живем?
– Я думал, ты не веришь в глобальное потепление, – буркнул он.
– Я никогда такого не говорил. Я говорил, что не одобряю леворадикальную истерию. Это разные вещи, – сказал я, начиная по-настоящему раздражаться.
Мэттью снова вздохнул, как родитель, имеющий дело с трудным ребенком.
– Конечно, работа Руперта очень похвальна. Я не имел в виду ничего такого.
– Хорошо, – сказал я. – Потому что я не высказываю непонятного недовольства твоими прошлыми завоеваниями.
Мэттью поперхнулся слюной.
– «Завоеваниями»? У меня нет завоеваний. «Бойфренды» подошло бы лучше, не думаешь?
– Мне надеть наушники, чтобы вы продолжали наедине? – спросил Титус, глядя на меня в зеркало заднего вида с веселым лицом.
Я не ответил ему, но стиснул руль до побелевших костяшек, и метнул взгляд на Мэттью.
– Не думаю, что «бойфренды» подошли бы – не совсем гендерно-нейтрально, а?
– И что это значит? – огрызнулся Мэттью, но мне хватило еще одного быстрого взгляда на него, чтобы заметить румянец и дрожание рук, которые он сложил на коленях.
Несколько мгновений прошли в тишине, прежде чем я сказал:
– Ничего. Извини. Просто я… просто немного устал и ворчу. Не обращай внимания.
На самом деле не знаю, почему я отступил, почему не высказал ему прямо о своей обиде на него за то, что не поделился со мной своим прошлым опытом с женщинами, о своих подозрениях, что с ним происходит что-то непонятное. Возможно, потому, что с нами в машине был Титус, или мне не хотелось приехать на праздник после потенциально разрушительного скандала и притворяться счастливым и вежливым. Каковы бы ни были причины, я продолжал ехать как можно плавнее по трассе М40 в Оксфордшир, и оставшаяся часть поездки прошла в основном в молчании.
Мы добрались до дома Эштонов – официально он именовался Марвуд-мэнор, хотя мы называли его просто «дом Эштонов» – вскоре после семи вечера, и в конце длинной подъездной дорожки нас встретил молодой человек. Я отдал ему ключи, чтобы он отогнал машину в ту часть обширного поместья, которую выделили под парковку, и мы вошли в открытую дверь. Титус очень быстро улизнул поболтать с внучкой Эштонов, Филиппой, оставив нас с Мэттью здороваться с леди Эштон в главном патио.
– Так приятно видеть вас обоих, – сказала она, все еще выглядя поразительно молодо для семидесяти лет. – Я как раз разговаривала с твоими родителями о том, каким красивым мальчиком вырос Титус. Как его учеба? Много трудится?
– Очень, – сказал Мэттью. – Кажется, он беседует с вашей внучкой. Наверное, сравнивают экзаменационные программы.