– Как раз собираюсь кое-что сделать. Убраться отсюда ко всем чертям. – Как ни в чем не бывало я неторопливо осмотрел помещение с помощью фонарика, а потом повернулся и взял Белинду под руку. – Для нас ничего тут нет, и мы затянули визит. Думаю, нашим натянутым нервам не помешала бы выпивка.

Затем он обошел машину со стороны пассажира и сам вытащил Валида из машины. Он связал руки мужчины, находящегося без сознания, за спиной веревкой, вытащенной из сумки для экстренной помощи, затем привязал его руки к лодыжкам и заткнул ему рот кляпом. Затем Корт стащил крупного мужчину с пассажирского сиденья и закатил его в багажник автомобиля.

Она глянула на меня со смесью гнева, разочарования, недоверия и, подозреваю, с немалым облегчением. Но гнев взял верх: большинство людей впадает в гнев, когда чувствует, что им верят, только чтобы успокоить.

– Но вы говорите, что…

Он закрыл крышку багажника за майором, положил дополнительные вещи в форменный рюкзак и закинул его на плечо.

– Ну-ну! – я коснулся ее губ указательным пальцем. – Помолчи. Помни: шефу всегда виднее…

Для апоплексического удара она была слишком молода, однако чувства в ней прямо-таки бурлили. Не найдя слов, подходящих для ситуации, она стала спускаться по лестнице, с возмущением, сквозящим в каждом движении напряженно выпрямленной спины. Я поплелся следом, но моя спина тоже вела себя не совсем обычно: по ней бегали странные мурашки, которые утихли лишь когда за нами захлопнулась парадная дверь магазина.

В час ночи он начал прогуливаться по окрестностям.

Мы быстро миновали улицу, держась поодаль друг от друга; это она сохраняла дистанцию, а ее осанка давала понять, что такие вещи, как пожатие рук и стискивание плеч, на сегодня закончились. Думаю – к лучшему. Я попробовал пошутить, но она так кипела гневом, что не ухватилась за шутку.

– Не заговаривайте со мной! – И я замолк до тех пор, пока мы не добрались до первой забегаловки портового квартала, неряшливого притона с шикарным названием «Под котом с девятью хвостами». Видимо, тут когда-то бывали британские моряки. Она не была в восторге, но не сопротивлялась, когда я взял ее под руку и ввел внутрь. Это была задымленная, душная нора. Несколько моряков, недовольных вторжением двух чужаков в заведение, которое, верно, считали своей собственностью, хмуро подняли на меня глаза, но я был настроен глядеть куда более мрачно – и нас тут же оставили в покое. Мы прошли к небольшому деревянному, столу, крышки которого с незапамятных времен не касались ни мыло, ни вода.

ГЛАВА 38

– Мне скотч, – сказал я. – А тебе?

– Тоже.

Капитан Анри Соваж хотел закурить, но сирийская команда связи, работавшая рядом с ним, запретила это. Напряжение было высоким здесь, на темной мокрой проселочной дороге посреди леса, так что Соваж не знал, как он собирается выжить без сигареты. Но он не стал настаивать на этом; сирийцы были опасного вида мужчинами с напряженным, сердитым поведением, их руки никогда не отходили далеко от пистолетов-пулеметов под кожаными куртками или маленьких изогнутых ножей в ножнах возле пряжек ремней.

– Ты же не пьешь виски.

– Сегодня пью.

Такое утверждение оказалось справедливым лишь отчасти. Профессиональным движением она влила в себя полстакана чистого виски и тут же стала задыхаться, кашлять и давиться так мучительно, что я усомнился: не напрасно ли исключил опасность, апоплексии? Чтобы помочь, пришлось похлопать ее по спине.

Двум мужчинам, находящимся здесь с Соважем, было поручено использовать большое тяжелое оборудование для создания помех в машине, чтобы отключить мобильный телефон и интернет-трафик в этом районе. Другой мужчина находился на телефонном столбе на северной стороне участка, ожидая сигнала от Малика, чтобы перерезать жесткие провода в доме.

– Уберите руки, – просипела она.

Я убрал.

Перед Sauvage еще шестеро мужчин, все в темной одежде, двинулись сквозь густые деревья, разделяясь по мере того, как они шли сквозь дождливую ночь. Дрекслер был в центре группы, пробираясь сквозь листву рядом с Маликом, и обоих мужчин было легко отличить, потому что, в отличие от остальных, они были вооружены пистолетами.

– Думаю, что не смогу дальше с вами работать, господин майор, – сообщила она, когда гортань снова стала управляемой.

– Жаль…

– Как же можно работать с людьми, которые мне не доверяют, которые мне не верят. Вы относитесь ко мне не только как к марионетке, но и как к ребенку…

Когда они полностью скрылись из виду в темноте и лесу, Соваж прислонился спиной к белому седану. Пока двое сирийцев работали на ноутбуках на капоте, единственной работой француза было сидеть здесь и ждать.

– Вовсе нет. – И это было правдой.

– «Я верю тебе, Белинда, – передразнила она с горечью, – Конечно, верю»… Совсем вы не верите Белинде.

Соваж говорил себе, что все это скоро закончится, но на самом деле он в это не верил.

– Я верю Белинде. И пожалуй, даже забочусь о Белинде. Поэтому и забрал Белинду оттуда.

Она повернулась ко мне:

Он был уверен, что это мероприятие обещало быть большим и громким. Результат, при котором он остался бы жив и не попал в тюрьму, становилось все труднее и труднее представить.

– Верите?.. Но почему же тогда…

– Там действительно кто-то был, за этой стойкой с куклами. Две из них слегка качались. Там кто-то был и наблюдал, желая знать, не откроем ли мы чего-нибудь. У него не было иных намерений, иначе он стрелял бы нам в спину, когда мы спускались. Но если бы я среагировал так, как ты хотела, и стал его искать, тогда он прикончил бы меня из своего укрытия прежде, чем удалось бы до него добраться. Потом пристрелил бы и тебя, чтобы не оставлять свидетеля. А сказать по правде, ты еще слишком молода, чтобы умирать. Правда, не будь там тебя, я мог бы поиграть с ним в прятки с примерно равными шансами. Но ты была там. Оружия у тебя нет. И нет никакого опыта в этих паскудных играх, в какие мы подчас играем. Ты стала бы для него прямо идеальной заложницей. Вот я и забрал оттуда Белинду. Чем плохое объяснение, а?

* * *

– Я не разбираюсь в объяснениях, – теперь в глазах у нее стояли слезы. – Знаю только, что это лучшее, что мне когда-либо доводилось слышать.

– Пустяки! – Я допил свое виски, потом – виски Белинды, и отвез ее в отель.

В ста метрах к востоку Себастьян Дрекслер поправил на глазах оптику ночного видения и двинулся вместе с остальными сирийскими коммандос.

Минуту мы стояли в дверях, укрывшись от падающего теперь как сквозь решето дождя. Белинда почти успокоилась.

– Мне так жаль… Я была такая глупая… И грустно за вас…

– За меня?

За свою карьеру он участвовал в рейдах спецназа в полудюжине африканских и ближневосточных стран, обычно без приборов ночного видения, но всегда с оружием и в окружении военизированных формирований, которые мчались через пустыню, джунгли, городской центр или травянистые равнины к какой-либо цели. Исходя из этого опыта, он определил, что эти сирийцы, несомненно, были хорошо обучены. Даже при нечетком двумерном изображении, обеспечиваемом прибором ночного видения, они смогли ловко прокладывать себе путь сквозь густую растительность, они сохраняли дистанцию друг от друга и продвигались к месту назначения почти в полной тишине.

– Теперь я понимаю, почему вы предпочли бы работать с куклами, а не с людьми. Когда умирает кукла, человек не плачет.

Ответить было нечего. Чувствовалось, что власть над этой девушкой ускользает от меня и отношения учитель-ученица становятся совсем не такими, как прежде.

– И еще одно… – Она говорила почти с радостью. Я очнулся. – Теперь я уже не буду вас бояться.

Еще пятеро сирийцев будут пробираться через лес вокруг южной оконечности участка, с целью нанести удар по фермерскому дому с передней стороны. Команда связи вместе с Соважем также были готовы подогнать транспортные средства к фасаду дома или даже обеспечить последующую атаку, если того потребует ситуация.

– А раньше боялась? Меня?

– Да. Правда-правда! Как сказал тот человек…

Дрекслер изо всех сил старался не отставать от сирийских коммандос, но он знал, что ему нужно проявить свою власть во всех аспектах этой операции. Малик был воплощением альфа-самца, и если бы Дрекслер вообще отступил, Малик бы прошелся по нему. Если бы это случилось, он потерял бы свой шанс достичь своей истинной цели здесь.

– Какой?

– По-моему, Шейлок. Помните: вонзи в меня кинжал…

Он не хотел или нуждался в большом сражении этим вечером. Слишком много шума привлечет много правоохранительных органов, и это затруднит, если не сделает невозможным, вылет из Парижа завтра. Если бы он мог выбраться отсюда с женщиной без того, чтобы это превратилось в громкую и показную резню, тогда ему было бы легче выбраться из Франции и добраться до Сербии, где он, в конечном счете, был бы свободен от сирийских солдат джи-би-си и имел время, пространство и возможность, необходимые ему, чтобы позаботиться о Бьянке Медине.

– Помолчи!..

Она умолкла. Одарила меня своей убийственной улыбкой, потом неторопливо поцеловала меня, еще раз улыбнулась и вошла в отель. Стеклянные двери несколько раз качнулись и остановились. Еще немного, – подумал я мрачно, – и дисциплина полетит ко всем чертям.

* * *

После десятиминутного пробирания сквозь деревья Малик объявил остановку по рации, и шеренга людей остановилась как один. Малик и Дрекслер осторожно продвигались вперед, пока не вышли на опушку леса.

Себастьян Дрекслер теперь видел заднюю часть французского загородного поместья. Помещение было полностью погружено в темноту, окна затемнены, а все внешнее освещение погашено. Но даже при том, что шел дождь и было пасмурно, дом не мог укрыться от очков ночного видения, которые отбирали небольшое количество окружающего света от звезд над головой и усиливали его. Дом казался большим, едва различимым зеленым туманом, но вскоре внимание Малика и Дрекслера привлекло движение. Двое мужчин стояли во внутреннем дворике; они держали короткоствольное оружие и переминались с ноги на ногу, скучая и не подозревая об опасности в лесу в ста метрах от их позиции.

Пока Дрекслер наблюдал, седовласый мужчина вышел наружу и немного поговорил с двумя охранниками.

Дрекслер протянул руку Малику. «Дай мне свой бинокль ночного видения с пятью мощностями».

Глава 5

Отойдя ярдов на триста от отеля, я поймал такси и отправился в «Рембрандт». Поглядел некоторое время из-под навеса у входа через улицу – на балаганчик. Старик был не только бессмертен, но и, вероятно, непромокаем, дождь не производил на него никакого впечатления, и ничто, кроме разве что землетрясения, не могло предотвратить его вечернего выступления. Подобно старому актеру, считающему, что представление должно состояться несмотря ни на что, он, видно, не сомневался в своих обязательствах перед публикой, и – невероятная вещь! – публика эта у него была: несколько юнцов, чья потертая одежда, по всем признакам, промокла насквозь, группка, погруженная в мистическое созерцание смертельных мук Штрауса, которому пришла очередь подвергнуться пыткам. Я вошел в отель.

Малик так и сделал, и Дрекслер сдвинул свои очки без усиления на лоб, чтобы поднести бинокль к глазам.

– Так скоро обратно? Из Зандама? – удивление управляющего казалось вполне искренним.

Он некоторое время смотрел на седовласого мужчину в бинокль ночного видения. Медленно улыбка на лице Дрекслера стала шире. «Винсент Воланд здесь».

– Такси, – пояснил я и отправился в бар, где, удобно устроившись в углу и медленно попивая виски, задумался о связи между быстрыми людьми и скорострельными револьверами, торговцами наркотиками, больными девушками, глазами, скрытыми за куклами, такси, следующими за мной, куда бы я ни направлялся, полицейскими, которых шантажируют, и продажными управляющими отелей, портье и бренчащими шарманками. Все это вместе взятое не давало мне ровным счетом ничего. Оставалось признать, что результаты ничтожны и – как ни неприятна сама мысль об этом – выхода нет и придется сегодня же, попозже, еще раз посетить магазин, разумеется, не уведомляя Белинду… Тут я впервые случайно глянул в находящееся передо мной зеркало. Не могу сказать, что меня толкнул какой-то инстинкт или что-нибудь в этом роде, просто уже некоторое время ноздри мне слегка щекотал запах духов, тонкий дух сандалового дерева, который мне очень нравится, вот и захотелось увидеть, от кого он исходит. Чисто старомодная дотошность.

«Да. Мы знаем.» Малик посмотрел на Дрекслера. «Вы двое знаете друг друга?»

Столик, за которым сидела девушка, был расположен сразу за моим. На столике – початый стакан спиртного, в руке девушки – развернутая газета. Когда я глянул в зеркало, она сразу опустила глаза в газету. Моя природная подозрительность тут ни при чем. Воображение тоже. Она приглядывалась ко мне. На ней был зеленый костюм, а непокорные белые волосы, в соответствии с современной модой, выглядели остриженными сумасшедшим садовником. Как видно, Амстердам полон молодых блондинок, так или иначе, привлекающих мое внимание.

Повторив у бармена заказ, я поставил стакан на столик близ бара и медленно, как человек, глубоко погруженный в раздумье, направился в фойе, миновал девушку, даже не взглянув на нее, и парадной дверью вышел на улицу. Штраус уже кончился – но не старик, нет: желая продемонстрировать разнообразие своих пристрастий, он перешел к чудовищному исполнению популярной шотландской песенки. Попробуй он проделать этот номер на любой из улиц Глазго, через четверть часа от него, как и от его шарманки, осталось бы только бледное воспоминание. Юнцы исчезли, что могло означать либо их антишотландскую настроенность, либо в такой же степени – прошотландскую. В действительности же их отсутствие, как я позже узнал, означало нечто совершенное иное. Все приметы и признаки были у меня под носом, но я не улавливал – и из-за этого слишком многим людям предстояло умереть.

«Мы никогда не встречались, но я знаю, кто он. Бывший сотрудник французской разведки, как иностранной, так и внутренней. Он охотился за мной годами. Сегодня вечером его желание увидеть меня вблизи исполнится. Сомнительно, что мероприятие пройдет так, как он мечтал».

Старик заметил меня и немедленно изобразил удивление:

Малик забрал бинокль обратно и сам просмотрел его. «Он не увидит тебя вблизи. Мы здесь не для того, чтобы вы участвовали в какой-то старой вражде. Мы здесь, чтобы спасти девушку, а затем мы уходим».

– Уважаемый господин говорил, что…

– Что иду в оперу. И пошел было, – я грустно покачал головой. – Примадонна надорвалась на верхнем «ля». Сердечный приступ. – Чтобы утешить, я похлопал его по плечу. – Без паники. Я иду всего лишь позвонить…

«Поверьте мне, я точно знаю, почему мы здесь», — ответил Дрекслер.

С администрацией отеля телефон соединил меня сразу, а с номером девушек, после долгого ожидания. В голосе Белинды слышалось раздражение:

– Кто говорит?

Малик оторвал глаза от бинокля и посмотрел на Дрекслера, но тот ничего не ответил. Он снова посмотрел в прибор ночного видения. Через несколько секунд седовласый мужчина у бассейна повернулся и ушел обратно в дом.

– Шерман. Немедленно приезжай сюда.

– Сейчас? – она застонала. – Я купаюсь.

Малик связался по рации со своей командой связи и приказал им начать операции по постановке помех в этом районе. Затем он вывел двух членов своей команды вперед и прошептал Дрекслеру: «Я посылаю пару человек поближе, чтобы бесшумно устранить тыловых часовых. Они будут использовать ножи. Мы должны быть готовы к быстрому продвижению, когда это будет сделано».

– Увы, мне надо быть в двух местах одновременно. А ты и без того слишком чиста для той грязной работы, которая меня ждет. Мэгги тоже.

– Мэгги спит.

«Как ваши люди собираются преодолеть сто метров открытой местности? Темно, но не настолько».

– Ну так разбуди ее, ладно? А если хочешь, можешь принести ее на руках. – Обиженное молчание. – Через десять минут будьте у моего отеля. Ждите на улице шагах в двадцати.

– Но ведь льет как из ведра! – Раздражение все не проходило.

«Они будут ползти низко. Это займет полчаса, и у меня будут снайперы, готовые убрать охрану, если моих людей заметят. Это не произойдет тихо, так что в таком случае нам нужно быть готовыми атаковать дом прямо отсюда».

– А вы боитесь промокнуть? Некоторое время спустя отсюда выйдет одна девушка. Твой рост, твой возраст, твоя фигура, твои волосы…

– В Амстердаме десять тысяч девушек, которые…

Дрекслер не хотел атаковать конспиративную квартиру сирийских эмигрантов отсюда; это было бы шумно и экспоненциально более опасно. И он знал, что перестрелка привлечет власти в этот район, и это может помешать его плану добраться до Бьянки Медины.

– Эта прекрасна. Не так, как ты, ясное дело, но прекрасна. На ней зеленый плащ, в руке зеленый зонт… духи с запахом сандалового дерева, а на левом виске недурно загримированный синяк, который я поставил ей вчера днем.

– Загримированный… вы нам ничего не говорили о том, что нападаете на девушек.

Но тот факт, что Винсент Воланд теперь был в отеле, натолкнул его на новую идею.

– Откуда мне помнить всякие «мелкие подробности»? Вы пойдете за ней. Когда доберетесь до места, куда она направляется, одна из вас останется, а другая ко мне. Нет, не сюда, сюда нельзя, сами знаете. Я буду «Под старым кленом», на втором углу Рембрандтплейн.

Он сказал: «Нет. Скажи своим людям, чтобы подождали».

– Что вы там. будете делать?

– Это бар. Как ты думаешь, что я там буду делать?

«Ждать чего?»

Когда я вернулся, девушка в зеленом плаще по-прежнему сидела за тем же столиком. Сперва я подошел к администратору, и попросил несколько листов бумаги, а потом устроился за столиком, где оставил свою выпивку. Девушка в зеленом плаще была не дальше, чем в шести футах, так что хорошо видела, что я делаю, оставаясь в то же время относительно свободной от наблюдения.

«Для меня, чтобы обсудить условия сдачи Воланда».

Вытащив из кармана счет за ужин, съеденный прошлым вечером, я разгладил его перед собой и стал что-то чертить на клочке бумаги. Через минуту с неудовольствием отложил перо, скомкал лист и швырнул в стоящую рядом корзину. Затем начал писать на другом клочке – и изобразил тот же неудовлетворительный итог. Повторил номер еще несколько раз, после чего прикрыл глаза, опер голову на ладони и оставался так почти пять минут, словно человек, погруженный в глубочайшие размышления. Спешить мне было некуда, это точно. Белинде было дано десять минут, но если бы она сумела за это время выйти из ванной, одеться и приехать сюда с Мэгги, это означало бы, что я знаю о женщинах еще меньше, чем мне казалось.

Дрекслер достал из пиджака «Беретту» в кобуре и положил ее на землю. Он снял револьвер со своей лодыжки, запасные магазины и складной нож со своей куртки. Он снял очки ночного видения и сложил их вместе с другими предметами. Затем он достал из кармана крошечный тактический фонарик. Включив его, он встал и начал в одиночестве пересекать заднюю лужайку.

Потом я снова писал, комкал бумагу и кидал в корзину, пока не прошло двадцать минут. К этому времени я одолел свою выпивку, так что пожелал бармену доброй ночи и вышел, но за красными плюшевыми портьерами, отделяющими бар от холла, остановился, немного подождал и осторожно выглянул. Девушка в зеленом плаще встала, заказала еще выпить и присела спиной ко мне на кресло, которое я недавно освободил. Незаметно оглядевшись, чтобы убедиться, что за ней не следят, она как бы ненароком потянулась к корзине для бумаг, вынула лежащий сверху смятый клочок бумаги и разгладила его перед собой. Тем временем я бесшумно придвинулся к ее креслу. Теперь лицо ее было видно в профиль, и это лицо внезапно застыло. С такого расстояния можно было даже прочитать слова, написанные на разглаженной бумаге. Звучали они так: «Только очень любопытные девчонки заглядывают в корзинки для мусора».

– Все остальные бумажки содержат то же самое таинственное послание, – сообщил я. – Добрый вечер, мисс Лимэй.

Малик окликнул его шепотом. «Какого хрена ты делаешь?»

Она резко повернулась и уставилась на меня. Косметика была использована довольно умело, так что натуральный оливковый цвет кожи почти удалось скрыть, но вся помада и пудра на свете не смогли бы спрятать румянца, залившего ее лицо от шеи до лба.

– Клянусь, – продолжал я, – этот розовый цвет вам очень к лицу…

Дрекслер проигнорировал его.

– Извините, я не говорю по-английски.

– Понимаю. Потеря памяти в результате потрясения, – я осторожно коснулся ее синяка. – Это пройдет. Как ваша голова, мисс Лимэй?

– Извините, я…

ГЛАВА 39

– Не говорите по-английски. Вы это уже говорили. Но ведь понимаете совсем неплохо, а? Особенно то, что написано. Признаться, – для такого, как я, стареющего мужчины, большое утешение видеть, что современные девушки так хорошо умеют краснеть. Вы очень хорошо краснеете.

Корт хотел занять возвышенность, с которой ему было бы хорошо видно, что происходит внутри огороженного участка Бьянки Медины, и он нашел ее, поднявшись на холм к востоку от ее квартала, зайдя на открытую парковку магазина товаров для бассейнов и фонтанов и взобравшись на стену здания, используя опоры для рук и ног, предоставленные каменным кашпо, трубой из ПВХ, защищающей электропроводку, и деревянной вывеской.

Она в замешательстве поднялась, машинально вертя в руках бумагу. Вероятно, она была на стороне преступников – только тот, кто на их стороне, мог, как это сделала она, попытаться заступить мне дорогу во время погони на аэродроме. И все же я не мог удержаться от сочувствия. В ней было что-то печальное и беззащитное. Притворяться так сумела бы лишь прекрасная актриса но прекрасные актрисы обычно ищут успеха на сцене или на экране. Вдруг, неизвестно почему, мне на ум пришла Белинда. Две в один день – это, пожалуй, многовато. Видимо, я начал глупеть. Кивок в сторону бумаг получился резким и злым:

– Вы можете оставить их себе, если хотите.

Корт был ловким альпинистом, и через несколько секунд он уже стоял на коленях на крыше с биноклем Валида в руках, осматривая примерно в четырехстах ярдах вниз по склону. Пройдя мимо мечети, мимо высококлассной пиццерии и мимо нескольких других частных домов, он смог заглянуть прямо на огороженную территорию за домом Бьянки, окруженным стеной. С его наблюдательного пункта были участки на ее территории, которые он не мог видеть, но вся задняя половина комплекса, включая выложенный плиткой бассейн, сад вокруг него и задние окна большого двухэтажного дома, была в поле зрения.

– Оставить… – она глянула на бумаги. – Я вовсе не хочу…

– Ага! Потеря памяти начинает проходить.

Вилла имела средиземноморскую архитектуру и была построена в форме U-образного двора, с крыльями, простирающимися назад перпендикулярно главному дому с обеих сторон, внутренним двором в центре и высокой стеной сзади, которая закрывала внутренний двор.

– Извините, я…

– Ваш парик перекосился.

Машинально она подняла руки к волосам, потом медленно опустила их и прикусила губу. В ее темных глазах было что-то близкое к отчаянию. И снова во мне возникло неприятное чувство, что я слишком доволен собой.

Не было никаких сомнений в том, что это была хорошая резиденция, но, учитывая, что человек, оплачивающий счета за это место, был самым влиятельным и богатым человеком в стране, это не было таким уж показным. По соседству находились десятки объектов недвижимости аналогичного размера и роскоши.

– Оставьте меня! – И я отодвинулся, чтобы ее пропустить. Несколько мгновений она смотрела на меня, и, готов присягнуть, в глазах ее появилось умоляющее выражение, а лицо чуть сморщилось, словно она вот-вот расплачется. Потом покачала головой и быстро вышла. Не торопясь, я двинулся за ней и видел, как она, сбежала по ступенькам и свернула в сторону канала. Двадцатью секундами позже Мэгги и Белинда стартовали в том же направлении. Они держали раскрытые зонты, но несмотря на это казались сильно промокшими и измученными. Возможно, впрочем, они и впрямь добрались сюда за десять минут.

Когда я вернулся в бар, откуда, кстати, вовсе не собирался уходить, только должен был убедить в этом девушку, бармен просиял:

Суд знал, что Ахмед сделал все, чтобы Шакира не узнала о Бьянке и ребенке, поэтому, хотя Бьянка жила здесь на виду, Ахмед не собирался допускать, чтобы она жила в таком грандиозном доме, который требовал особого внимания со стороны соседей.

– Приветствую вас еще раз. Я уж думал, вы пошли спать.

– Собирался. Но мои вкусовые сосочки сказали мне: нет, не раньше, чем через еще одно виски!..

Через свой стеклянный дворик увидел одинокого охранника на плоской крыше виллы, сидящего на стуле с восточной стороны и смотрящего на улицу перед домом и короткую кольцевую дорогу к нему. Большая территория корта в задней части, казалось, не охранялась, но Корт подозревал, что там должны быть камеры и детекторы движения.

– Их всегда надо слушаться, – серьезно ответил бармен и подал мне виски. – На здоровье!

После минуты поисков он увидел патрулирующего охранника с фонариком и короткоствольным оружием со сложенным проволочным прикладом, медленно прогуливающегося по территории.

Я поднес стаканчик к губам и возвратился к своим раздумьям. К раздумьям о наивности и о том, как неприятно, когда тебя вводят в заблуждение, и еще о том, умеют ли молодые девушки краснеть по первому требованию. Кажется, мне доводилось слышать о некоторых актрисах, которым такое удается, но трудно поручиться. Так что пришлось заказать еще порцию виски, чтобы освежить память. Следующая посудина, какую поднес я к губам, была совсем иного рода, намного тяжелее, да и напиток в ней куда темнее. Кружка такого напитка могла показаться – и справедливо – довольно необычной на континенте, но только не тут, «Под старым колоколом», в этой увешанной латунными штуковинами пивной – более английской, чем большинство английских пивных, – специализирующейся на сортах английского пива, а также, как свидетельствовала моя кружка, на ирландском портере. Заведение было переполнено, однако мне удалось найти столик напротив входа не потому, что подобно людям Дикого Запада, не люблю сидеть спиной к двери, а чтобы сразу же заметить Мэгги или Белинду. Явилась Мэгги. Она подошла к моему столику и села. Ни зонт, ни платок не помешали дождю промочить ее до нитки, вьющиеся ее волосы прилипли к щекам.

Нет, сказал себе Корт. Не нужно беспокоиться о детекторах движения.

– Все в порядке? – спросил я заботливо.

– Если можно назвать порядком, когда промокаешь насквозь, то да.

Он спросил Бьянку о силах безопасности, и она ничего не сказала о патрулирующем часовом. Суд надеялся, что это был единственный способ, которым Аззам усилил безопасность резиденции за последние несколько дней.

Попасть туда было бы непросто, но не похоже, что это будет намного сложнее, чем в сотню других зданий, в которые Корт проник за свою карьеру.

Корт продолжал сканировать место происшествия снова и снова, взад и вперед с помощью бинокля. Тихо для себя на крыше он сказал: «Что я упускаю?»

Подобное едкое замечание вовсе не было свойственно моей Мэгги. Видимо, дождь и впрямь доконал ее.

Должен был быть другой уровень безопасности. Ахмед Аззам знал, что Бьянка пропала без вести во Франции, и он также знал, что именно здесь содержался ее сын, сын Ахмеда. Из-за ситуации, находящейся вне его полного контроля, Ахмед не мог рисковать перемещением Джамала, но даже если бы Ахмед безоговорочно доверял Бьянке, Корт ни на секунду не мог поверить, что один неподвижный охранник, который выглядел настолько расслабленным, насколько мог, плюс еще один скучающий парень, бродящий по территории, будут полной мерой внешней безопасности, установленной здесь.

– А Белинда?

– Тоже придет. Думаю, она слишком беспокоится за вас, – она демонстративно выждала, пока я сделаю долгий и вкусный глоток портера. – Боится, что вы слишком рискуете.

«Где ты находишься?»

– Белинда – заботливая девочка.

– Она еще молода.

Через бинокль он еще раз осмотрел собственность, затем расширил свой поиск на близлежащие улицы.

– Да, Мэгги.

– И впечатлительна.

И теперь у него был ответ.

– Да, Мэгги.

– Я не хочу, чтобы ей было плохо, Поль…

Бьянка предупредила, что у главных ворот квартала будет охрана, но, осмотревшись внутри, Корт увидел транспортные средства NDF, Национальных сил обороны.

Услышав такое, я подскочил, по крайней мере внутренне. Она никогда не говорила мне «Поль», разве что наедине, да и тогда только глубокая задумчивость или сильное волнение могли заставить ее забыть о том, что она сама считала нормой поведения. Фраза эта прозвучала так неожиданно, что стоило задуматься: о чем, черт побери, они могли разговаривать между собой? Я уже начинал жалеть, что не оставил их обеих дома и не взял вместо них двух доберманов. Доберман, во всяком случае, коротко и ясно управился бы с нашим спрятавшимся приятелем у Моргенштерна и Муггенталера.

– Я сказала… – начала Мэгги.

Всего припарковано три грузовика NDF. Это легко могло означать пятнадцать вооруженных милиционеров. Все в пределах двухсот ярдов от входной двери дома Бьянки. Вот почему регулярные силы безопасности ослабили свою охрану, несмотря на повышенную угрозу местоположению.

– Слышал, – я отхлебнул портера. – У тебя очень доброе сердце, Мэгги.

Она кивнула – не в подтверждение моих слов, а просто чтобы показать, что удовлетворена таким ответом, и поднесла к губам заказанный для нее шерри. Пора было приступать к делу.

Район был защищен, фактический квартал, в котором жила Медина, был защищен, главные ворота ее собственности были защищены, и территория была защищена, хотя только парой головорезов, которые поняли, что они были четвертым кольцом в опасности, и поэтому, вероятно, предположили, что они будут хорошо осведомлены о любых угрозах задолго до того, как территория была нарушена.

– Где наша общая знакомая?

– В церкви.

И Корт решил, что было бы безопасно предположить, что в доме также будут люди из службы безопасности.

– Что?! – я поперхнулся.

– Поет гимны.

– Боже мой! А Белинда?

Он сосредоточился на ближайшем подразделении национальных сил обороны, припаркованном в военном внедорожнике впереди и справа от Корта, на равном расстоянии между ним и домом Бьянки. В свой бинокль он увидел троих мужчин, стоящих у машины, у всех за плечами висели винтовки. Он полагал, что эти парни понятия не имели, что они здесь защищают один конкретный дом; их просто отправили на перекресток, вероятно, ночь за ночью, и хотя он был уверен, что их руководство зачитало им закон о массовых беспорядках о сохранении бдительности, человеческой природе свойственно терять бдительность, когда часы и дни начинают складываться.

– Там же.

– И тоже поет гимны?

Он подумал, что если ему удастся перелезть через забор в закрытый район, он, вероятно, сможет подобраться достаточно близко, чтобы убрать этих придурков, не производя лишнего шума.

– Не знаю. Я туда не входила.

– Возможно, Белинде тоже не следовало входить…

– Разве есть место безопаснее церкви?

Но, возможно, ему не пришлось этого делать. Он посмотрел на форму, которую носил, и сравнил ее с униформой, которую носили бойцы NDF. За исключением нескольких дополнительных нашивок на плечах формы бригады «Пустынные ястребы» и чуть более сложного камуфляжного рисунка, туника и брюки выглядели практически одинаково. У бойцов NDF были черные береты, и майор Валид покинул базу только с оливково-зеленой бейсбольной кепкой в заднем кармане брюк, но Корт полагал, что его собственные темные волосы и короткая борода, которая выглядела точно так же, как короткие бороды, которые носит треть здешних мужчин двадцати-тридцати лет, наряду с его отношением «я знаю, что я делаю», позволят ему приблизиться к комплексу, особенно если он выйдет за пределы освещенных электричеством улиц по соседству.

– Это правда. Да, ты права. – Я силился сбросить напряжение, но мне было не по себе.

– Одна из нас должна была остаться.

Корт потратил еще минуту, чтобы проложить маршрут по улицам, переулкам, коммерческим помещениям и жилой недвижимости между ним и домом Бьянки у подножия холма, затем спустился из магазина с бассейнами и фонтанами.

– Конечно.

– Белинда говорила, что вы, возможно, захотите узнать название этой церкви.

– С какой стати… – фраза осталась неоконченной. – Первая Реформатская церковь Американского Общества протестантов?

Он бормотал себе под нос, спускаясь. «Ладно, Джентри. Время украсть ребенка».

Мэгги кивнула. Я отодвинул кресло и встал.

– Теперь все понятно Пошли!

– Что? И вы оставите этот прекрасный портер, который вам так полезен?

ГЛАВА 40

– Я думаю о здоровье Белинды, а не о своем.

Мы вышли. И только теперь мне пришло в голову, что название церкви ничего не говорит Мэгги. Вернувшись в отель, Белинда ничего ей не рассказала, не могла рассказать, потому что Мэгги спала. А я-то гадал, о чем они могли разговаривать! Ни о чем. Либо Мэгги попросту проговорилась о чем-то очень личном, либо я не слишком сообразителен. Вероятно, и то, и другое.

Бывшие французские иностранные легионеры Бойер и Новак стояли на задних ступеньках фермерского дома за пределами Парижа со своими автоматами Heckler & Koch MP5, которые они держали наготове на плечах, направив стволы на фигуру, приближающуюся со стороны леса. Вдалеке одинокий фонарь качнулся и задрожал, когда дверь закрывалась, за ней явно шел человек.

Дождь нисколько не утих, и, когда мы шли через Рембрандтпленн мимо отеля «Шиллер», Мэгги начал бить озноб.

– Глядите, – сказала она, – такси. Множество такси.

Бойер сказал: «Сообщите об этом остальным».

– Не могу сказать, что в Амстердаме нет ни одного такси, не находящегося на содержании преступников, – ответил я с чувством, – но в то же время не поставил бы на это даже пенса. Впрочем, тут недалеко.

Это соответствовало действительности – но только на такси. Пешком же расстояние было довольно значительное. Но я и не собирался идти пешком. Пройдя Торбекплейн, мы свернули влево, потом вправо и снова влево, пока не вышли на Амстель.

Когда Новак связался по рации с Кэмпбеллом и Лагари в передней части дома, предупредив их, чтобы они были готовы, дверь в комнату с камином на ферме открылась позади них. Бойер случайно оглянулся и увидел Тарека Халаби, стоящего там в вельветовых брюках и темном кардигане, его глаза были прикованы к свету, падающему на дом с задней лужайки.

– Вы, как видно, неплохо знаете дорогу, майор?

– Уже бывал тут.

Его голос выдавал беспокойство. «Кто это?»

– Когда?

– Не помню. Кажется, в прошлом году.

Бойер ответил по-французски: «Мы не знаем. Но если он попытается что-нибудь предпринять, он умрет».

– Как это – в прошлом году? – Мэгги знала, либо ей так казалось, о каждом моем шаге за последние пять лет. И, как всякий нормальный человек, не любила, когда ее обманывают.

– Пожалуй, весной.

Когда до светофора оставалось всего сорок ярдов, Бойер крикнул по-английски: «Стой, где стоишь».

– Два месяца?

– Примерно.

Индикатор перестал двигаться, а затем щелкнул и погас. Голос на французском ответил: «Я безоружен. Я выполню все ваши приказы, месье».

– Прошлой весной вы два месяца провели в Майами, – произнесла она прокурорским тоном. – Так сказано в отчетах.

– Ну, ты же знаешь, я путаюсь в датах.

Двое мужчин осветили фигуру своими оружейными фонариками. Мужчина закрыл лицо и глаза руками, чтобы скрыть это от своих глаз.

– Не знаю, – прервала она меня. – А может, вы никогда до сих пор не видели полковника де Графа и ван Гельдера?

– Не видел.

– Но…

«Это может быть уловкой», — сказал Тарек, и это разозлило Бойера, который не для того провел большую часть своих пятидесяти пяти лет в адских дырах третьего мира, чтобы хирург с адресом на Левом берегу Парижа рассказывал ему, как делать свою работу. Тем не менее, Халаби был клиентом, поэтому Бойер просто сказал: «Возвращайтесь в дом, доктор. Мы обыщем его и доставим к вам для допроса».

– Мне не хотелось их беспокоить… – Я остановился перед телефонной будкой. – Надо позвонить в несколько мест. Подожди тут.

– Нет! – Видно, атмосфера Амстердама могла деморализовать кого угодно.

Халаби выполнил инструкции, закрыв за собой дверь.

Мэгги становилась такой же несносной, как Белинда. Но в одном была права: дождь рушился теперь целыми потоками. Я открыл дверь и впустил ее перед собой в будку. Прежде всего я позвонил в ближайшую фирму по найму такси, телефон которой заранее разузнал. Затем стал набирать другой номер.

Новак окликнул человека, который теперь был на свету. «Повернитесь и сделайте шаг назад с поднятыми руками».

– Не знала, что вы говорите по-голландски… – Мэгги не скрывала удивления.

Фигура повиновалась, но когда он поднялся по пологому склону в траве и прошел через изгородь высотой по пояс, он оглянулся в направлении двух мужчин, наставивших на него пистолеты.

– Наши друзья тоже не знают. Поэтому мы можем получить «чистого» таксиста.

– Вы действительно никому не доверяете, – удивление сменилось горечью.

«Разворачивайтесь!» — приказал Бойер.

– Тебе, Мэгги, доверяю.

– Нет, мне вы тоже не доверяете. Просто не хотите забивать мне голову лишними проблемами.

Но мужчина повернулся только наполовину, и он перестал двигаться. Через мгновение он позвал. «Пол? Пол Бойер? Это ты?»

– Ты преувеличиваешь, – скривился я. Но тут в трубке отозвался де Граф. После обычного обмена любезностями я спросил:

– Ну, как там мои бумажки? Еще не удалось? Спасибо, полковник. Я позвоню позже, – и повесил трубку.

Бойер посмотрел на Новака, который снова посмотрел на Бойера. Француз сказал: «Кто, черт возьми, спрашивает?»

– Какие бумажки? – спросила Мэгги.

– Те, которые я ему дал.

Мужчина с поднятыми руками рассмеялся достаточно громко, чтобы его услышали на другом конце патио. «Каковы шансы, мой друг? Это я. Себастьян. Мы вместе работали в Малави. Снова в Энтеббе. Не так много лет назад».

– А откуда вы их взяли?.

– Один тип дал мне их вчера.

Бойер опустил оружие. «Дрекслер?»

Мэгги взглянула на меня с обычной своей покорностью и ничего не сказала. Через несколько минут появилось такси. Я дал водителю адрес в старом городе и, когда мы добрались, пошел с Мэгги узкой улочкой до одного из каналов портового квартала и остановился на углу.

– Это?

«Во плоти. Как я уже сказал, я безоружен, так что, если бы вы оказали мне любезность и не стреляли в меня, я был бы вам очень признателен».

– Да.

«Это» было маленькой серой церковью над каналом, в каких-нибудь пятидесяти ярдах от нас. На мой непрофессиональный взгляд, этому старому, рассыпающемуся строению грозила опасность рухнуть в канал, и если оно все же удерживалось в вертикальном положении, то разве что верой. Квадратная каменная башня церкви отклонилась от вертикали как минимум на пять футов, а маленькая башенка на ее верхушке рискованно покосилась в противоположном направлении. Первой Реформатской церкви Американского Общества протестантов было самое время приступить к сбору пожертвований.

Теперь Бойер смотрел на Новака, но держал пистолет поднятым и направленным на Дрекслера. «Иди, проверь его. И будь осторожен… Он хитрый лис».

Пожалуй, некоторым прилегающим домам опасность рухнуть грозила еще больше – доказательством служило то, что по эту же сторону канала, за церковью, на большом пространстве велась их разборка и огромный башенный кран с самой большой стрелой, какую я когда-либо видел, почти исчезающей высоко в темном небе, стоял посреди расчищенной площади, где уже шла работа.

Дрекслер услышал это и усмехнулся в темноте. «Как поживает твоя восхитительная жена, Пол?»

Мы медленно пошли над каналом в сторону церкви. Уже были ясно слышны орган и громкое пение, звучавшие очень приятно, спокойно и грустно; музыка плыла над потемневшими водами канала.

«Она бросила меня. Вышла замуж за министра правительства Кении».

– Служба, верно, еще не закончилась, – сказал я. – Войди туда…

Я запнулся, наткнувшись взглядом на молодую блондинку в белом плаще с пояском, как раз проходившую мимо.

«Никогда не выносил эту сучку, если ты не возражаешь, что я говорю».

– Эй! – Мой оклик прозвучал не слишком уверенно. Девушка хорошо знала, что делать, когда к ней пристает незнакомый мужчина на улице. Едва взглянув на меня, она бросилась бежать. Но далеко не убежала – поскользнулась на мокрых камнях, с трудом удержав равновесие, и уже через несколько шагов я ее догнал. Она было попыталась вырваться, но тут же сдалась и закинула мне руки на шею. Мэгги подошла к нам с самым пуританским видом, на какой только была способна.

«Ни в малейшей степени. Как у тебя дела, Дрекс?»

– Старая знакомая, господин майор?

– С нынешнего утра. Это Труди. Труди ван Гельдер.

* * *

– А! – Мэгги успокаивающе положила руку на ее плечо, но Труди не обратила на нее внимание, только еще крепче обняла меня и восторженно поглядела в лицо с расстояния дюйма в четыре.

– Я люблю вас, – сообщила она. – Вы такой милый.

Тарек Халаби стоял в комнате с камином в задней части дома, уперев руки в бока, когда два бывших легионера ввели Себастьяна Дрекслера внутрь. Новак вернулся в тыл, но Бойер остался позади Дрекслера, опустив оружие, но готовый в спешке поднять его при необходимости.

– Да, я знаю, ты мне уже говорила…

– Что делать? – спросила Мэггн.

Тарек заговорил с заключенным. «Вы говорите по-французски?»

– Что делать? Надо доставить ее домой. И я сам должен отвезти ее туда: если посадить в такси одну, выскочит у первого же светофора. Сто к одному, что старая карга, которая должна за ней смотреть, задремала, а отец, верно, сейчас перетряхивает весь город. Ему было бы дешевле купить цепь и ядро.

«Я понимаю, доктор. На самом деле, мы с вами уже говорили раньше. Говорил по телефону на днях.»

Не без труда я расплел руки Труди и подтянул ее левый рукав. Осмотрел – и взглянул на Мэгги, которая вытаращила глаза, а потом прикусила губу при виде безобразных следов, оставленных шприцем. Опустив рукав, – Труди вместо того, чтобы взорваться плачем, как это было в последний раз, стояла и хихикала, словно все это было ужасно забавно, – и осмотрел другую руку. Потом опустил и второй рукав.

– Ничего свежего.

Глаза Тарека расширились. «Эрик?» — спросил я.

– То есть вы не видите ничего свежего, – поправила Мэгги.

«Правильно».

– А что делать? Приказать ей под ледяным дождем, исполнить стриптиз на берегу канала в такт органной музыке? Подожди минутку…

– Зачем?

«Почему ты здесь?»

– Хочу поразмыслить.

Пока я размышлял, Мэгги стояла с выражением послушного ожидания, а Труди, вцепившись в мою руку, влюбленно вглядывалась в меня. Наконец, я спросил:

Дрекслер сказал: «Принося извинения и проявляя уважение, я поговорю с месье Винсентом Воландом наедине, или я не буду говорить вообще. Однако я должен сообщить вам, что у меня есть коллеги поблизости, и, в отличие от меня, они пришли этим вечером не для того, чтобы поговорить. Я только прошу вас разрешить мне поговорить с Винсентом с целью предотвращения очень прискорбного события, произошедшего сегодня вечером».

– Никто тебя там не видел?