— Может, и сделал. Он мог накрыть ее платьем или сумкой, но мы об этом ничего не знаем. Возможно, судмедэксперт этого просто не указал.
Сарате насторожился.
— Почему ты так думаешь? — спросил он. — Ты ведь сам судмедэксперт, а мне всегда казалось, что обвинять коллег не принято.
— Я просто высказываю свое мнение, я никого не обвиняю.
— Похоже на отговорку.
Фраза прозвучала враждебно, Сарате и сам это понял. Инстинктивно он бросился защищать своего наставника и жалел, что не смог этого скрыть, но предполагаемая халатность Сальвадора Сантоса в работе над делом Лары его сильно тревожила.
— Успокойся, Сарате, — вмешалась инспектор Бланко. — Мы приближаемся к ключевой точке, которая больше всего интересует Рентеро.
— Мы приближаемся к какой-то точке? — спросила Ческа. — А по-моему, мы до сих пор в той самой, с которой начинали.
— Рентеро так не думает. Считает, что тест ДНК указывает на Мойсеса как на убийцу Сусаны. И убежден, что Мойсес признается и в убийстве Лары.
— Почему он думает, что это Мойсес? — спросил Сарате.
— Он так не думает, ему хочется так думать. Чтобы освободить Мигеля Вистаса и одновременно предъявить всем настоящего убийцу.
— Не может быть, чтобы Мойсес убил своих дочерей таким способом.
Элене понравилось, что Сарате разделяет ее мнение. Но что-то ей подсказывало, что он руководствуется совсем иными мотивами.
— Почему ты так считаешь?
— Я просмотрел дело Лары Макайи, улики против Мигеля Вистаса не оставляют сомнений. Я уверен, что убийца он.
— Я тоже ознакомилась с делом и не согласна, — решительно произнесла Марьяхо.
Все повернулись к ней.
— Ты ознакомилась с делом Лары? — удивилась Элена. — Зачем?
— Потому что мне было скучно читать сообщения с мобильных телефонов и мониторить социальные сети. Я знаю про них обеих уже все, и про жениха Сусаны, и про ее любовницу Синтию, и уверяю вас, ничего даже мало-мальски интересного в их жизни нет. Я запросила стенограмму судебного разбирательства дела Мигеля Вистаса.
— Какого черта? — не выдержал Сарате.
— Чтобы убедиться, что все прошло гладко, я хотела узнать, не было ли каких-то нестыковок.
— И что, нестыковки были? — спросил Буэндиа.
— По-моему, да.
Марьяхо замолчала. Пауза получилась почти театральной.
— Так что ты обнаружила, Марьяхо? — заинтересовалась Элена.
— Обвинение Мигеля построено лишь на косвенных уликах. Он жил один, он был знаком с Ларой, девушка фотографировалась в его студии в день убийства, у него не оказалось алиби.
— На трупе нашли его волосы, — напомнил Сарате. — И следы треноги рядом с телом жертвы совпали с его треногой.
Но Марьяхо его изобличающий тон не впечатлил.
— Не это показалось мне странным. Думаю, можно легко объяснить, как на девушке оказались волосы фотографа, если в тот вечер у них была фотосессия.
— Присяжные так не посчитали.
— Странно другое — что адвокат Мигеля не допросил Мойсеса. Мойсес находился в зале суда, прокурор спросил его об отношении к фотографу, и Мойсес заявил, что ему совсем не нравилось, как тот смотрел на его дочерей. А когда пришла очередь защиты, адвокат сказал, что у него к этому свидетелю нет вопросов.
— Он мог не видеть в нем свидетеля, — сказал Сарате.
— Именно это мне и непонятно. В ходе расследования под подозрение попал и отец, у него даже брали ДНК, чтобы сравнить с ДНК волос на трупе.
— Результаты не совпали.
— Но адвокат должен был задать ему хоть один вопрос. Его обязанность как защитника — перевести подозрение с обвиняемого на других людей, и отец был хорошей мишенью. Почему он ничего не спросил?
— А ты как это объяснишь? — спросил Буэндиа.
— У меня нет никаких объяснений.
— В материалах дела Лары также нет протокола допроса Мойсеса, и это меня удивляет, — сказала Элена.
— Слишком много странностей, — сказал Ордуньо.
— Или, прямо скажем, провалов, — отрезала Ческа, кладя ноги на стол.
— Думаю, пора поговорить с Хауреги, защитником Мигеля Вистаса, — сказала Элена. — Слишком многое в деле мне неясно.
Сарате вскочил как ужаленный и зашагал взад-вперед по переговорке, погруженный в свои мысли. Все уставились на него с изумлением.
— Что с тобой, Сарате? — спросила Элена.
— Я ничего не понимаю.
— Ему, похоже, надо все разжевывать, с ходу он не въезжает.
Сарате не обратил внимания на издевку Чески. Он смотрел на Элену.
— Я не понимаю, зачем мы копаемся в деле Лары, когда оно уже семь лет как закрыто.
— Затем, что в нем есть белые пятна. А в них — возможный ключ к делу Сусаны.
— Нет, инспектор. Мы должны сосредоточиться на Сусане, на ее окружении, на ее женихе, на Синтии, на цыганах, на клане Глухого. Мы не можем тратить время на дело из далекого прошлого.
— Я только хочу поговорить с адвокатом. Не более того. Это не займет много времени.
Сарате сражался бы и дальше, но ему нужен был какой-нибудь неоспоримый аргумент, а он никак не приходил в голову. Он чувствовал, как кольцо вокруг его наставника сужается, и уже не был уверен, что сможет его защитить.
Глава 47
Инспектор Бланко и Сарате припарковали полицейскую машину возле площади Куатро-Каминос и в поисках дома Хауреги пошли по улице Браво-Мурильо, где простенькие ветхие домишки соседствовали с новой малоэтажной застройкой. Этот район контрастов населяли не только испанцы, но и выходцы из всех мыслимых уголков Латинской Америки, а рядом со старинным испанским баром только что открылся китайский маникюрный салон.
На звонок ответил хриплый голос. Бланко представилась и сказала, что они хотят поговорить о Мигеле Вистасе. Дверь тут же открылась. Они поднялись по лестнице на третий этаж. Запах вареной капусты плыл за ними среди обшарпанных стен. Хауреги ждал на пороге. Добродушного вида толстяк обливался потом. Они поняли почему, когда он, отступив, пропустил их к себе. В квартире было очень жарко; ни кондиционера, ни даже вентилятора не наблюдалось. В открытое окно, выходящее на задний двор, свежий воздух почти не проникал.
— Как вам подъем? Меня он убивает. Нам обещают лифт годами, и ничего. И зачем мы, черт возьми, регулярно одобряем его установку на собраниях жильцов?
Хауреги двигался медленно и неуклюже, как хромой бегемот, потирая руками поясницу. Кругом царил беспорядок. Из гостиной, куда зашли Сарате с Эленой, виднелась кухня, а в ней — гора грязных тарелок. Стол был сплошь покрыт бумагами, некоторые валялись на полу. Рядом с ними лежала салфетка с пятном от томатного соуса, явно не первый день. На стеллажах теснились книги — в основном по юриспруденции, заметила Элена, а еще по истории, самоучители и беллетристика, причем не только коммерческая. Хауреги производил впечатление человека, который по вечерам почитывает Флобера и Кальвино.
— Мы расследуем смерть Сусаны Макайи, сестры Лары. Насколько нам известно, вы были адвокатом Мигеля Вистаса.
— Да, бедняге пришлось иметь дело со мной. Думаю, удача многое значит в жизни, а этому человеку не повезло.
— Почему вы так говорите?
— Я плохо выполнял свою работу, я был тогда не в лучшем состоянии. Я знаю, это не оправдание, но у меня были проблемы с алкоголем.
На книжных полках, а также на столике в прихожей стояло несколько фотографий суровой пожилой женщины. Наверное, матери.
— Вы действительно считаете, что не были хорошим адвокатом для Вистаса? — спросил Сарате.
— Скажем так, за годы моей карьеры у меня бывали периоды и получше.
— Обычно адвокаты не признают своих ошибок.
— Это проблема тщеславия, пусть ею мучаются молодые юристы. А я уже динозавр.
— В чем вы ошиблись? — спросила Элена.
— Во всем.
— Нет, так не бывает. На каком именно этапе судебного разбирательства вы совершили ошибку?
— Послушайте, Мигель — фотограф-одиночка, он обожал свою работу. Только и всего. Против него нет никакой конкретики. Только косвенные улики. Лара фотографировалась в его студии в день, когда ее убили, она не взяла свое свадебное платье, оставила его там. Для прокурора это стало веским аргументом. А я не сразу понял, на чем он строит обвинение. Он изобразил Вистаса безумцем, одержимым красотой цыганки, воспылавшим к ней страстью. То, что она была очень красива, нельзя отрицать.
— Думаю, отец девушки тоже был под подозрением.
— Ерунда, отец — цыган, его заподозрили из чистого расизма, полиция тут же дала задний ход и выбрала другого виновного. И ясно, что отца научили, как давать показания против Мигеля.
— Сеньор Хауреги, это серьезное обвинение, — напомнил Сарате.
— Пусть говорит, Сарате. Почему вы утверждаете, что его научили?
— Потому что после допроса он изменил отношение к Мигелю и начал говорить, что тот вел себя странно с его дочерями. Особенно с Ларой. А это ложь. Мигель застенчив, но стеснение не означает странного поведения. К тому же он любил свою профессию. И охотно работал на Мойсеса. И знаете что? Это было взаимно, к Мигелю тоже хорошо относились. Мойсес тогда только что продлил с ним контракт.
— Вы хотите сказать, что полиция заключила сделку с Мойсесом? — вскинулся Сарате. — Что с него сняли обвинения в обмен на показания против Мигеля?
— Именно.
— У вас есть доказательства?
— Нет, — простодушно признался Хауреги.
Сарате пришел в ярость. Его раздражало, как нелепо выглядит этот человек, как обильно потеет, как тяжело дышит при разговоре, жадно хватая ртом воздух. Элена жестом приказала напарнику успокоиться и продолжила разговор сама:
— Есть кое-что, чего я не понимаю. Вы сказали, Мойсес тогда только что продлил контракт с Мигелем. Но это противоречит утверждению прокурора — что Мойсес ненавидел Мигеля.
— Да, конечно.
— Почему же вы не спросили об этом на суде у Мойсеса?
— Потому что оно того не стоило.
— Разве? По-моему, это хороший способ разрушить линию обвинения.
— Я уже говорил вам, что был тогда не в лучшем состоянии, и признаю, что мог ошибаться. Но я терпеть не могу свидетелей, которыми манипулируют. Мне казалось неправильным допрашивать отца девушки, ведь я знал, что он будет свидетельствовать против моего подзащитного в каждом ответе. Поэтому я решил не давать ему такой возможности. Я думал, что, отказавшись допрашивать Мойсеса, я всем продемонстрирую, что свидетель он ненадежный.
Сарате видел в действиях адвоката только трусость и несправедливость. Нельзя бездоказательно обвинять полицию в давлении на свидетеля, а тем более скрывать возникшие подозрения именно там, где они должны быть высказаны: в суде. Но он прикусил язык, потому что не хотел выходить из себя в присутствии инспектора. Было неудобно, жарко, грязно, в доме воняло. Вокруг лица вилась муха, и ему уже надоело от нее отмахиваться.
— Вы следите за новостями по делу Сусаны Макайи? — спросила Элена.
— Я слежу за ними издали, но с интересом. Я стараюсь держаться в стороне, у меня пошаливает сердце.
— Вам не кажется, что это второе убийство доказывает невиновность Мигеля?
— Думаю, да. Надеюсь, новый адвокат потребует его немедленного освобождения. Я уже ничего не могу сделать.
— Помимо вашей плохой работы в качестве защитника, как вы думаете, что еще повлияло на решение суда? ДНК волос?
— То, что Мигеля считали не совсем нормальным. Общество не жалует таких людей. Он был замкнутым, одиноким человеком, у него не было друзей. С людьми он общался через свою фотокамеру. Я знаю, что он искренне ценил этих девочек. Он фотографировал Лару в день ее смерти, поэтому на трупе были его волосы. Прокурор говорил о следах треноги. Боже, но это самая обычная тренога, на рынке таких полно. У любого фотографа-любителя есть такая. Лара вышла из его студии живой.
— Почему вы так уверены?
— Я много раз с ним разговаривал.
— Но он очень скрытный, вам, вероятно, было трудно что-то из него вытянуть.
— Я верю в его невиновность. Я верил тогда, и я верю сейчас, тем более в свете происходящего. Очевидно, убийца на свободе.
— Для чего вы на днях ходили в тюрьму Эстремера?
— Чтобы увидеть Мигеля и пожелать ему удачи. И заодно передать новому адвокату всю документацию по делу. Это элементарная вежливость по отношению к коллеге.
Элена тоже вспотела. Пора было заканчивать визит. Перед тем как покинуть квартиру, она еще раз внимательно посмотрела на книжную полку и заметила фотографию молодого стройного Хауреги рядом с девушкой, видимо во время загородной прогулки. И подумала о том, как быстротечна радость в этой жизни.
Глава 48
В комнате для свиданий Дамиан Масегоса, новый адвокат Мигеля Вистаса, держал в руках документы, которые передал ему Хауреги. Мигель сильно похудел и был очень слаб. Врач сказал, что ему повезло, лезвие не задело жизненно важных органов, но чувствовал он себя очень плохо. Его лечили смесью антибиотиков и обезболивающих, от которых он все время спал. По ночам у него поднималась температура, и он совсем потерял аппетит. Рана заживала очень медленно. Ему казалось, что стоит только поменять позу, сделать глубокий вдох или закашляться, и швы сразу же разойдутся.
— Я разговаривал с надзорным судьей, все хорошо, — сообщил Масегоса.
— Когда меня отсюда выпустят?
— Скоро. Но ты должен набраться терпения. Выдан ордер на арест отца девушек. Лучшее, что может случиться, это если его быстро найдут, прижмут и он признаетсяв убийстве обеих дочерей.
— А если нет?
— У нас есть еще один козырь, не волнуйся. Очевидно, что эти две смерти — дело рук одного и того же убийцы, это все понимают. Ни один судья не откажется пересмотреть твое дело.
Мигель пристально смотрел на адвоката. Он столько раз видел его по телевизору — вот уж кто умеет превратить любое дело в шоу. Средних лет, тщательно причесанный, он говорил отталкивающе-манерно.
— Я изучил документы по делу и должен сказать, что у тебя не было хорошей защиты.
— Я знаю. У моего адвоката тогда были свои проблемы.
— Я в курсе. И мне бы не хотелось критиковать коллегу.
— Что именно он сделал не так?
— Твоя презумпция невиновности была нарушена на основании косвенных улик. А твой адвокат и ухом не повел. Его поведение в суде вообще необъяснимо. Он отказался от допроса основных свидетелей, согласился с ДНК-анализом волос, хотя его можно было опротестовать по процессуальным основаниям.
— Каким основаниям?
— Эти волосы появились позднее и как по волшебству. Очень удобно для прокурора, конечно. Но никто бы в это не поверил. Твой адвокат должен был потребовать признания доказательств ничтожными, а он этого не сделал.
— Если все, что вы говорите, так очевидно, почему же, по-вашему, он этого не сделал?
— Спроси у него, я не знаю. Может, твое дело его не интересовало, может, он думал, что ты виновен. Я знаком с одним адвокатом, который толком не готовится к выступлению в суде, если в это время проходит турнир по гольфу.
Мигель нервно почесал руку.
— С одним этим досье, которое я держу в руках, мы могли бы обжаловать приговор ввиду отсутствия должной защиты, и судья точно бы назначил повторное разбирательство.
— Почему же вы этого не делаете?
Масегоса хитро улыбнулся:
— Потому что лучше подать иск против государства.
— Я хочу выбраться отсюда. Сделайте все возможное, чтобы я быстрее вышел, потому что я больше не могу.
— Это неверная позиция, Мигель, — сказал адвокат, поднимая вверх указательный палец. — Надо играть по-крупному.
— У меня больше нет сил.
— То, что я тебе сейчас скажу, их вернет. Если будет доказано, что государство отправило в тюрьму невиновного, ты получишь миллионную компенсацию. Существуют таблицы для расчета суммы, она зависит от времени, проведенного в тюрьме. А ты провел здесь семь лет, Мигель. И всю оставшуюся жизнь ты сможешь просто плевать в потолок.
— Деньги меня не волнуют.
— Деньги волнуют нас обоих, именно по этой причине мы с тобой сейчас разговариваем. Не забывай, что половину выплаты получаю я, таково было мое условие. Виновен ты или невиновен, будут ли еще мертвые цыганки — все это меня не интересует, меня интересует только моя доля, пятьдесят процентов.
У Мигеля резануло в животе. Рана то и дело напоминала о себе, как будто внутри что-то разрывалось на части. Он не любил показывать слабость, но лицо непроизвольно дернулось от боли. Адвокат продолжал говорить, выказывая неуважение к правосудию в каждой фразе:
— Мы должны привлечь государство к ответственности. Нам выпал счастливый шанс. И надо его не упустить. Но власть не любит признавать свои ошибки, поэтому будь осторожен, веди себя примерно, не лезь на рожон, не поддавайся на провокации. Надо быть предельно бдительным.
Похоже, он не заметил, что его подзащитный испытывает сильную боль. И конечно, даже не поинтересовался, как Мигель себя чувствует, какие лекарства ему дают, нужна ли ему реабилитация. Он думал только о выгоде, которую можно извлечь из этого дела.
— Как скажете, — покорно ответил Мигель.
— К следующему моему визиту уже будут новости, я уверен. Так что держись, осталось совсем немного. Поверь мне.
Когда охранник объявил, что время свидания истекло, Мигель испытал огромное облегчение. И пошел в свою камеру, уставившись в пол, именно так, как учил держаться Каракаса, чтобы избежать неприятностей, случайно столкнувшись с какими-нибудь отморозками.
Глава 49
«Фиат-фиорино» был припаркован на Рибера-де-Куртидорес. Для такой деятельной натуры, как Ческа, не было ничего скучнее, чем наблюдение. Она любила экстремальные виды спорта. Занималась бейсджампингом, чтобы почувствовать себя птицей в полете, участвовала в ультрамарафонах, чтобы проверить пределы собственной выносливости. В поисках адреналина пошла работать в полицию. Больше всего любила преследовать преступника, устраивать облаву, врываться в помещение с пистолетом, крепко зажатым в руках. Сидеть целый день в машине, ожидая, когда тронется с места фургон, было для нее хуже смерти.
Цыган вышел из магазина, ключи от машины звякнули в его руке. Он открыл дверцу, забрался внутрь и захлопнул ее. Завел фургон. Ческа не очень оживилась — ничего важного, с ее точки зрения, пока не происходило. Фургон тронулся по направлению к Авенида-де-Арканталес, остановился у какого-то подъезда, и цыган исхитрился в одиночку выгрузить из машины письменный стол и кресло с помощью платформенной тележки. Это оказалась обычная доставка мебели.
Фургон заехал еще по паре адресов, тоже что-то доставил и отправился назад, на Рибера-де-Куртидорес. Уже наступил полдень, магазин закрылся на три часа, цыгане вышли на обед, возможно, кто-то остался внутри, чтобы поспать в сиесту.
Вздремнуть не помешало бы и Ческе с Ордуньо, но по очереди, чтобы один все время был начеку. Но Ческа никогда не спала в сиесту, считая ее пустой тратой времени. Для нее это было безделье в кубе, выкидывание самых ценных рабочих часов в мусорное ведро.
Ордуньо наблюдение давалось легче. Подростком и юношей он всерьез занимался гимнастикой, качался на тренажерах, часто жил вдали от родителей, под надзором суровых тренеров. Пока однажды не бросил большой спорт и не пошел в полицию. Этот опыт выработал в нем умение терпеть и ждать. Он любил покой, когда никто не подгоняет, любил потолковать о том о сем. Но осатаневшая Ческа для непринужденной беседы не годилась. Сейчас от нее не приходилось ждать ничего, кроме сарказма и колкостей. Ей надоело следить за цыганами, это было очевидно.
В семь часов вечера «Фиат-фиорино» снова тронулся. От Пуэрта-де-Толедо вниз до кольца М-30, затем по шоссе Насьональ IV, а с него свернул в промышленную зону недалеко от Парлы. Они проехали свалку автомобилей, огромный китайский рынок, несколько мебельных магазинов. Наконец фургон остановился перед складом, на котором не было никакой вывески. Цыган вышел из машины, открыл висячий замок на воротах, вынес оттуда какую-то мебель и стал загружать в фургон, причем никак не мог справиться с комодом, на вид очень тяжелым. Цыган вытер пот со лба и стоял, явно прикидывая, как поднять этот груз в машину. Какой-то мужчина, крупный, высокий, вышел со склада и стал ему помогать.
Ческа среагировала первой. Она толкнула задремавшего было напарника:
— Это он!
Ордуньо прищурился, чтобы разглядеть мужчину. Да, это был он. Мойсес Макайя, отец мертвых цыганок, самый разыскиваемый в городе человек. Ордуньо остановил Ческу, уже готовую выскочить из машины, достал телефон и набрал номер.
Звонок застал инспектора Бланко в офисе ОКА, она разговаривала с Марьяхо. Ордуньо спрашивал, должны ли они немедленно задержать Мойсеса.
— Ты уверен, что это он?
— Абсолютно уверен.
— Если он попытается сбежать, задержите его; если нет, ждите моего приезда. Я хочу с ним поговорить. — Это она произнесла, уже взяв ключи от машины и выходя из здания.
Марьяхо умолкла на полуслове, но из телефонного разговора ей стало понятно, что охота подошла к концу. Интересно, подумала она, как поведет себя Элена, оказавшись лицом к лицу с Мойсесом? Они как раз говорили о нем. Марьяхо изучила ритуалы и проклятия цыган, ища упоминания червей в голове, пожирающих мозг, но ничего такого не нашла. Убийства, по крайней мере их modus operandi, не имели никакого отношения к цыганской культуре. Это не он. Последняя фраза, сказанная Эленой перед тем, как ответить на звонок, теперь звенела в голове Марьяхо. Это не он. Мойсес Макайя не убивал своих дочерей. Но ордер на его арест выдан, и теперь Элена мчалась в своей машине, чтобы задержать этого человека и передать его в руки правосудия.
Ордуньо и Ческа вышли ей навстречу, когда она подъехала к складу. «Фиат-фиорино» с грузом мебели уже уехал. Висячий замок снова был закрыт. Они обошли склад по периметру и обнаружили заднюю дверь, выбить которую ничего не стоило.
Однако Элена предпочла в нее постучать и окликнула Мойсеса, сказав, что хочет с ним поговорить; но реакции не последовало. Ни шагов по другую сторону двери, ни голосов. Она снова постучала и позвала Мойсеса — результат тот же. Она вздохнула, сдавшись, и посмотрела на Ческу, которая только и ждала сигнала. Дверь из листового металла оказалась прочнее, чем они предполагали. Но третьего удара она не выдержала, и Ордуньо с Ческой вошли с пистолетами на изготовку.
— Полиция!
После такого предупреждения Мойсес, по идее, должен был сдаться или броситься наутек. Но ответом опять стала полная тишина. На складе было сыро и темно. Последние лучи солнца просачивались сквозь небольшое слуховое окно. Элена достала фонарик, осветила углы, заваленные мебелью и всяким хламом. Что-то было накрыто рогожей, что-то свалено просто так. Раздался металлический щелчок, словно распрямилась сжатая пружина. Между двумя колоннами из ящиков стоял Мойсес, открывая и закрывая складной нож. Ческа и Ордуньо напряглись. Элена жестом велела им успокоиться.
— Мойсес… я хочу с вами поговорить.
Лезвие со щелчком выскочило из рукоятки, сверкнув в темноте склада. Цыгана словно гипнотизировали эти грозные щелчки и вспышки.
— Я знаю, что вы не сделали ничего плохого, и хочу помочь вам.
— Ничего плохого? — с горечью переспросил Мойсес.
Его голос звучал глухо.
— Да, ничего плохого. Если вы думаете по-другому, то вы ошибаетесь. Ссориться с дочерью — это нормально. Это делают все родители.
— Все родители нанимают частного детектива?
— Чаще, чем вы думаете, уверяю вас.
— Все родители пытаются помешать свадьбе дочери?
— Это все несерьезно, Мойсес. Вам незачем прятаться.
— Я ударил ее по щеке. В день девичника я пошел к ней и дал ей пощечину. Я сказал, что больше не потерплю ее наглости. Я ударил ее. И она поцарапала меня, как бешеная кошка. И сказала, что ненавидит меня.
Нож вдруг перестал щелкать, словно воспоминание о стычке с дочерью лишило Мойсеса сил.
— Такие слова произносят в сердцах, не стоит воспринимать их серьезно, — попыталась утешить его Бланко.
— Они погибли по моей вине, обе, я чувствую, что это так.
На смуглом лице Мойсеса что-то блеснуло. Может быть, слезы.
— Почему вы сбежали от полиции?
— Потому что не мог иначе. Я не хочу, чтобы меня арестовывали в присутствии жены. Это унизительно. Она вообще не уверена в том, что я их не убивал.
— Соня не сомневается в вас, Мойсес, не сомневалась ни одного мгновения.
— Вы не видели укора в ее взгляде. С каким презрением она посмотрела на меня, когда узнала, что я снова веду дела с кузеном. Никому не пожелаю, чтобы жена так смотрела на него.
— Вы нужны Соне. Я знаю, она сама мне это сказала.
— Она не будет на моей стороне. А на меня повесят убийства и отправят за решетку.
— Нет. Против вас нет ни одной улики, только ДНК, а вы только что объяснили, что дочь поцарапала вас в день своей смерти.
— Вы должны сказать моей жене, что я любил ее по-настоящему, что я когда-то влюбился в нее как сумасшедший.
— Вы скажете ей это сами.
— Я был плохим отцом и признаю это. Я угодил в руки Капи, хотя всю жизнь стремился к тому, чтобы цыган перестали воспринимать как преступников. Что я не добился этого, наверное, моя самая большая неудача.
— Пойдемте, Мойсес. Сейчас мы поедем в участок, вы дадите показания, и я уверяю вас, что завтра вы будете спать в своей кровати.
— Но все-таки моя самая-самая большая неудача в том, что я не сумел позаботиться о девочках. Все именно так.
— Я вам помогу. Я не оставлю вас, ни Соню, ни вас. И мы найдем убийцу Сусаны.
— Обещайте, что не остановитесь, пока не найдете его.
— Обещаю.
— Спасибо. Сделайте это. И пустите ему пулю в лоб, за меня.
— Я обязательно поймаю его. А теперь нам нужно идти.
Мойсес не ответил. Раздался щелчок ножа, за ним последовал булькающий звук, словно что-то закипело, и все это заглушил страшный хрип. Элена, до этого старавшаяся не светить цыгану в глаза, направила луч прямо ему в лицо: Мойсес перерезал себе горло и захлебывался собственной кровью.
— Скорую, быстрее!
Элена выхватила из кармана платок и прижала к ране, пытаясь остановить кровь. Платок промок за секунду и стал бесполезным. Ческа выбежала со склада, чтобы позвать на помощь. Ордуньо нашел среди скобяных изделий грязную тряпку, которой можно было заткнуть рану, и протянул Элене. Она сидела неподвижно, прижимая тряпку к шее Мойсеса. Больше Ордуньо ничего не искал, потому что понимал: все кончено. Но понимал и то, что Элене нужно несколько минут, чтобы принять случившееся, и не мешал ей в бесполезных попытках спасти цыгана.
Глава 50
В районе Пьовера стояла тишина, траур безмолвно стелился от дома к дому. Соседи даже не выглядывали на улицу, окна были пусты, хотя синие проблески полицейских мигалок пронизывали их насквозь. На кухне дома Макайя горел слабый свет. Наступила ночь, но Соня, возможно, была не в себе и не могла уснуть без виски. Этим вечером в телевизионной программе говорили об убийстве Сусаны. Некоторые участники передачи обвинили Мойсеса в убийстве дочери. Видела ли это Соня? Был ли телевизор на складе?
Инспектор Бланко неподвижно сидела на переднем сиденье машины, уставившись в пространство и не находя сил выйти.
— Хочешь, я поговорю с ней? — предложил Ордуньо.
Элена не ответила: говорить с Соней — ее обязанность. Она открыла дверцу и вышла. То же самое сделала Ческа, предпочитавшая ждать на открытом воздухе. Она прислонилась к машине и следила за тем, как инспектор медленно идет к дому Сони.
На небе сияли звезды, уже опустилась теплая, упоительная летняя ночь. Жизнь продолжалась, невзирая на трагедию Макайя. Участники телевизионной передачи беззаботно возвращались домой, как будто сказанные ими с экрана слова ничего не значили, как будто в них не было ни капельки яда, как будто они никак не повлияли на человеческую судьбу. Но были мертвые, которые ждали похорон, и была уверенность, что на этих улицах скрывается убийца.
Часть четвертая
ПУСТОЙ ГОРОД
Улицы полны людей, они вокруг меня
разговаривают, смеются,
и никто не знает о тебе.
Я вижу, кто проходит, но я знаю,
что город мне покажется пустым,
если ты не вернешься13.
Мальчик бежит по полю, забирается на дерево и с высокой ветки смотрит на горизонт. Затем он находит зеленую лужайку, чтобы немного полежать и посмотреть на облака. И засыпает посреди вечерней прохлады.
Когда он открыл глаза, то увидел трубу, проходящую под крышей сарая. Ему показалось, что на одном из стыков есть капля воды. Еще толком не проснувшись, он встал, забрался на стиральную машину, потом на башню из книг и полизал трубу. От ржавчины защипало в горле. Он вдруг испугался, что не сможет слезть со стиральной машины на пол. У него не было сил. Единственное, что он съел за последние дни, — собственная рвота. Но эта капля ржавой воды поможет продержаться еще немного.
Первые несколько дней он подтягивался на руках к окну и звал на помощь. Теперь перестал. И не пытался больше открыть дверь с помощью лопаты. Он просто ждал.
Он исследовал помещение сверху донизу: банок с едой больше не было. А вот у червей пир шел горой. Труп собаки был покрыт ими целиком.
Поначалу было очень противно, но потом он обнаружил, что процесс разложения его завораживает. Он стал угадывать, как дальше будут истончаться спина, уши, язык.
В какой-то момент ему стало щекотно, и он увидел, что в ране на ноге копошатся черви, крошечные движущиеся личинки, которые одна за другой вгрызаются в мясо, как будто прокладывают туннель. Нельзя ли их съесть? Он положил палец на рану, затем поднес к глазам. На кончике пальца извивались четыре или пять опарышей. Он разглядывал их. В их движении не было порядка, время от времени они сталкивались друг с другом и после мгновенного замешательства продолжали каждый свой путь. Он сдул их с пальца.
Сил не осталось, и он прислонился к стене. Пусть черви делают что хотят. Он станет с ними бороться, только если они полезут выше. Детское чутье подсказывало, что эти личинки — некий продвинутый вид, которому не нужно искать консервные банки с едой. Он посмотрел на труп собаки. Подошел к стене с окном и нашел под ним на полу острый осколок стекла.
Орудуя им как ножом, он отрезал кусок мяса от собачьей лапы. Взял в рот и с отвращением пожевал. Его тотчас вырвало. Тогда он отрезал кусочек потоньше и стал жевать его очень медленно, стараясь выдавить из этой гнили хоть какую-то жидкость.
Глава 51
Четыре башни Пасео-де-ла-Кастельяна становились все меньше и меньше, по мере того как красная «Лада» удалялась от города. В машине звучала Città vuota в исполнении Мины. Элена попыталась подтянуть, чтобы справиться с усталостью, но настроение было слишком мрачное, и она замолчала. Этот перерыв в работе на два часа с лишним очень кстати, она успеет съездить в Уруэнью в провинции Вальядолид, куда ее бывший муж перебрался несколько лет назад.
Дом стоял на окраине городка, и путь к нему пролегал по мощеным улицам вдоль крепостных стен, мимо старинных фамильных особняков. Элену коробило, что Абель выбрал такое живописное место для новой жизни после всего того, что с ними случилось. Ей чудилось в этом некое кощунство. Впрочем, на Пласа-Майор в Мадриде тоже красиво, но красота эта больше не для нее: там произошло то, что разбило ее жизнь. Но ничего такого говорить мужу она не станет: время упреков осталось позади.
Она не предупредила о своем визите, но Абель принял ее так, словно ждал. Он хорошо знал ее, знал, что Элена часто действует импульсивно и что элементарные нормы вежливости плохо уживаются с ее темпераментом. Он открыл дверь с радостным удивлением, которое не выглядело притворным, и спросил, что привело ее к ним в захолустье.
— Захотелось тебя увидеть, — ответила она.
Он воспринял ответ как должное. Он знал, Элена такая, порой ею движет не конкретная цель, а мимолетная прихоть. И это легкомыслие ему в ней нравилось.
— Заходи-заходи, Габриэла как раз готовит еду. Хочешь что-нибудь выпить?
Подруга Абеля, бразильянка Габриэла, была на пятнадцать лет моложе его. Невысокая и мускулистая, она босиком выбежала поздороваться с Эленой и, лучезарно улыбаясь, тепло обняла ее, окутав ароматной черной пеленой волос. Габриэла работала в одном из многочисленных местных книжных.
— Ты любишь фрикасе? — спросила она с сильным акцентом.
Абель стал объяснять, что это за блюдо. Курица со сливками, рисом и сыром. Пахло очень аппетитно. Есть Элене особо не хотелось, но возражать она не стала. Для этого она сюда и ехала: чтобы отдохнуть, чтобы о ней позаботились, пусть даже совсем недолго. А бывший муж умел окружить ее заботой, как никто.
Еда оказалась вкусной, разговор — задушевным. Они говорили о приятном, и смех Габриэлы звенел как колокольчик. Пили вино, которое сделал Абель. Он приобрел несколько виноградников и очень гордился собственным вином, по мнению Элены резким и кислым, как обычно получается у дилетантов, которые очертя голову ринулись в новую область и, хотя пока мало что умеют, готовы выпить четыре стакана своего вина и не поморщиться.
После еды Габриэла простилась с Эленой, сказав, что спешит на работу. Возможно, слукавила, чтобы позволить им поговорить наедине. Она спросила, останется ли Элена ночевать. Элена ответила, что еще не знает.
Они гуляли по виноградникам, Абель показал ей винодельню. Он увлеченно рассказывал о новом хобби, а ей снова стало неловко: как это возможно — уехать и жить так, как будто ничего не произошло.
— Ты помнишь своего сына?
Вопрос прозвучал так резко, что он остановился и мгновение смотрел на нее.
— Конечно помню! — воскликнул он запальчиво.
— Не знаю, ты выглядишь таким счастливым, что мне кажется, ты забыл.
— Я все время о нем думаю. Но я не застрял в том дне, когда он исчез.
— Не называй это исчезновением. Его похитили, его украли у нас.
— В дне, когда он исчез, Элена. Когда он перестал быть с нами. Но жизнь продолжается…
Вот и все. Он сам это сказал. Он не желает ничего обсуждать и готов отразить любой ее упрек. Он счастлив и гордится тем, что счастлив, что использовал свой потенциал, чтобы двигаться дальше. А она не в силах смотреть жизни в лицо. Счастье превратилось для нее в химеру. Ни покоя, ни отдыха, ни возможности спрятаться. Жизнь превратилась в дерьмо с тех самых пор, как похитили ее сына Лукаса. Восемь лет назад.
— А я? Я застряла?
Это было перед Рождеством, они стояли на Пласа-Майор, прямо под окнами своей квартиры, и выбирали елочные украшения. Лукас отпустил ее руку, и она шагнула вперед, чтобы рассмотреть деревянного Папу Ноэля, всего на несколько секунд. Потом повернулась к сыну, но его не было. Она искала его в толпе. На площади было полно народу. Ей показалось, она увидела, как он выходит через арку с человеком, лицо которого было изрыто оспинами. Но уверенности в этом не было. Уверенности не было ни в чем. Она до сих пор не понимала, как это произошло. Как пятилетний ребенок мог по доброй воле уйти от мамы? Взять за руку чужого дядьку и навсегда исчезнуть из ее жизни? Без принуждения, без слез, без истерики, без малейшего сопротивления?
— Иногда мне кажется, что да, что ты застряла.
Элена так не считала. Она продолжает работать. А он оставил журналистику, чтобы начать жизнь заново в маленьком городке, завести дурацкие виноградники и делать паршивое вино.
— Я не струсила и не вышла на пенсию в пятьдесят, как ты.
— Я не на пенсии, я просто изменил свою жизнь.
— Как бы ты ни менял свою жизнь, как бы далеко ты ни уехал, твой сын похищен.
— Мы этого не знаем.
— Я это знаю. Он жив. И ждет, когда мы его найдем.
— Прошло восемь лет, дорогая. Восемь!
Вот она, огромная пропасть, которая пролегла между ними. Он отказался от поисков ребенка через год. Она продолжала искать. Но это были безнадежные поиски, даже коллеги повторяли ей это снова и снова. Она нарушила полицейский протокол и позвонила в участок уже через пять минут после исчезновения ребенка. Звонку не придали особого значения: дети теряются каждый день, в торговом центре или в парке аттракционов, и вскоре находятся. Она звонила больше десяти раз, требуя выставить полицейское оцепление вокруг Пласа-Майор. О чем она говорит? Рождество, смех и веселье, оживленные люди на улицах Майор и Ареналь, и вдруг оцепление? Об этом не может быть и речи! Она заказала фоторобот незнакомца: среднего роста, коренастый, смуглый, лицо изрыто оспой, брови щетинистые, замшевая куртка с воротником из овчины. Разослала по всем районам. Пришла в бешенство, узнав, что необходимые меры не были приняты. В полиции смотрели на нее с терпением и состраданием, говорили, что о похищении всем сообщили, что делается все возможное. Она злилась. Ей предложили пойти домой отдохнуть. Она кипела от ярости.
Полицейская и журналист теряют сына, и его не могут найти — неслыханно! Абель продержался полтора года и бросил свою газету. Два года спустя он оставил и ее. В следующем году он нашел дом в Уруэнье и Габриэлу и сменил обстановку. Элена не переставала искать Лукаса ни на один день. Она установила камеру на балконе, чтобы фотографировать людей, проходящих под аркой Пласа-Майор. Она не сомневалась, что человек с изрытым оспой лицом вернется в это место, чтобы увести еще одного ребенка. Она держалась за эту ниточку, потому что у нее не было другой. Это был единственный шанс отыскать сына.
— Есть подозреваемый, — соврала Элена.
Абель смотрел на нее, призывая на помощь все свое терпение. Ему не нравилось, что она установила камеру в квартире, что ночами, вместо того чтобы спать, просматривает снимки. Он знал, что так она хранит верность своей боли, что ее ужасает даже мысль поступить как он — перевернуть страницу и двигаться дальше, с затянувшейся раной, кровоточащей лишь время от времени. Элена выбрала страдание. И не пойдет на сделку с собой даже ради счастья, пока не найдет сына.
— Тогда разберись. И расскажешь мне обязательно. Хорошо?
— Хорошо.
Ну ладно. Она уже успокоилась. Он не упрекал ее в том, что она продолжает расследование. И не пытался избавить от навязчивой идеи, овладевшей ею. Они долго гуляли в полном молчании, и ей стало казаться, что вечерний воздух становится прохладнее. Пожалуй, не так уж тут и хорошо. Она решила не оставаться ночевать, у нее полно дел. Абель подарил ей бутылку своего вина, она сунула ее в бардачок «Лады». Прощальные объятия заняли несколько секунд.
На обратном пути в Мадрид она думала о дне, проведенном в Уруэнье. Спрашивала себя, почему ей нужно время от времени встречаться с бывшим мужем. Она больше не любила его, хотя ей все еще нравился запах его кожи и та твердая решимость, с которой он двигался по жизни. Может, ей нужно время от времени видеть, что стало с человеком, пережившим трагедию. Может, она тоже хотела бы позволить себе немного легкой, независимой жизни вдали от суеты, хотела бы обрести покой, несмотря на все несчастья мира. Абель выглядел по-настоящему счастливым. Но ей не дано. Каждый раз — одно и то же: она начинает с того, что завидует ему, а заканчивает убежденностью, что он неправ. Так трусливо жить нельзя. Он сдался, капитулировал раньше времени. К счастью, она этого не сделала. Она останется на посту и не покинет его никогда. Лукас потерял отца, но не мать.
Глава 52