Эскобар переводит взгляд на Адамса, тот в ответ разводит руками: дескать, что же поделаешь. Получается, что он на моей стороне. Тогда в глазах Эскобара вновь зажигается злорадство.

— А вот что ты скажешь на это? — он с размаху припечатывает листок на стол Адамсу. — По его же совету, — кивок в мою сторону, — сделал запрос в полицейское управление Атчисона. И вот что они прислали.

И не дожидаясь, пока Адамс прочитает, озвучивает сам:

— Три года назад этот молодчик провёл ночь в каталажке за то, что избил… — он начинает приближать лицо теперь уже к Адамсу, но тот сразу же испуганно отмахивается, — за то, что избил Бернардо Дзанутти! Дело не было возбуждено в связи с тем, что пострадавшая сторона не стала подавать заявление. Но посмотри, какая картина вырисовывается: три года назад он его избивает. Вчера, по его же словам, он его якобы убивает, а на самом деле не убивает. Тогда тот вчера же — это следует из авиабилета, который мы нашли при обыске в доме 20 на Либерти-стрит, — так вот, Дзанутти вчера бежит сюда из Атчисона, а уже сегодня сюда прибывает он, — кивок в мою сторону, — и как результат мы имеем труп Дзанутти, а поблизости от него этого невинного барашка, который уверяет, что он здесь не при чём!

Он поворачивается ко мне:

— Не слишком ли много совпадений, Харрис?

— Так я могу идти? — задумчиво спрашиваю я.

Оба почти одинаково разводят руками, только Эскобар делает это с возмущением, а Адамс с усмешкой.

— На момент убийства у вас алиби, — говорит он, — так что в принципе такой вариант не исключён — в том случае, если вы сумеете нам толково пояснить про свой револьвер: не мог ведь он сам застрелить вашего недруга, а потом выброситься в мусорный бак?

Пояснить? Да легко! Разве неясно, что его у меня украли? Что это за сыщик, у которого украли револьвер? Ну, вот такой, значит, сыщик…

Я уже открываю рот, чтобы сказать всё это, но меня перебивает Адамс.

— Слушайте, Харрис, только не надо говорить, что у вас его украли, — просит он. — Вам это никак не поможет: мы всё равно вас задержим, просто уже не как возможного убийцу, а как важного свидетеля. И нам времени терять нельзя. Да и Хуану уже надоело изображать из себя злого полицейского…

— Ещё как! — неожиданно смеется тот. — Я ведь добрый малый, у меня четверо детей! А тут надо орать, рычать, злиться… Давай начистоту, Харрис.

Я задумываюсь. Вроде бы они неплохие ребята. Может, и действительно нужно рассказать им всё? В разумных пределах, конечно.

— А давайте заключим уговор, — предлагаю я. — Я вам действительно всё начистоту рассказываю, а вы меня отпускаете.

Они переглядываются.

— Ну… — нерешительно тянет Адамс, — не могу вам твёрдо обещать. С одной стороны, у вас алиби, но вот револьвер… Всё будет зависеть от этого.

— Ладно. Слушайте.

И я рассказываю им всё с того момента, как ко мне в офис заявилась женщина и сказала, что она меня нанимает. Когда дохожу до эпизода с агентом ФБР и рассказываю, как отдал ей револьвер, оба начинают неистово хохотать, а Эскобар крутит пальцем у виска. Словом, считают меня полным идиотом. Их можно понять: они ведь не знают, что именно с этого момента я начал действовать по второму варианту, а я им об этом говорить не собираюсь.

По реакции обоих видно, что в целом мой рассказ их устроил.

— А за что вы избили Дзанутти три года назад? — спрашивает Адамс.

Рассказываю и это.

— Что вы собираетесь делать, если мы вас отпустим?

— Тут же улечу в Атчисон. Здесь меня больше ничего не удерживает: Дзанутти мёртв, этой парочке я не нужен — так что и нет смысла торчать здесь дальше.

— Как думаешь, Хуан? — кивает Адамс Эскобару.

— Думаю, на сегодня можно отпустить. Возьми только с него подписку о невыезде.

— Этим вы поставите меня в очень трудное положение, — объясняю я. — Дело в том, что я под подпиской о невыезде в Атчисоне. А теперь ещё и в Нью-Джерси. Из какого же штата мне нельзя выезжать? Наверное, всё-таки из Канзаса: они ведь взяли с меня подписку первыми.

Оба лейтенанта хохочут, как бешеные, у Эскобара даже слёзы на глазах.

— Да пусть проваливает, — говорит он. — Адрес его у нас есть, все данные тоже, если что — вызовем.

— Значит, Генри Фишер и Милдред Стоун, — задумчиво подытоживает Адамс. — Хуан, ты знаешь про них что-нибудь?

— На Фишера у нас, по-моему, что-то есть, — говорит тот, подходя к своему компьютеру. — А вот про женщину слышу впервые… Харрис, ну что ты сидишь? До Атчисона вроде бы есть ночной рейс. Давай, отправляйся, без тебя у нас было спокойнее. Револьвер мы тебе, естественно, вернуть не можем, он фигурирует в деле. Счастливого пути, не огорчусь, если больше никогда не встретимся!

В вестибюле отеля на том же месте вижу мистера Формена, который явно поджидал меня. Едва я вхожу, он торопливо встаёт и устремляется мне навстречу со всей скоростью, которую позволяет ему возраст.

— Мистер Харрис, хочу вам сообщить, что в ваше отсутствие меня расспрашивал о вас детектив отеля…

— Всё нормально, — успокаиваю я его, — просто работа такая.

Это его и в самом деле успокаивает.

— Да? Очень рад! Тогда, может быть, зайдём ко мне, я как раз вспомнил ещё один случай: представляете, это было в поезде…

Всем своим видом изображаю крайнюю степень сожаления:

— Извините, но не могу: срочно уезжаю по делам клиента.

И, прижав руку к сердцу, оставляю его, подхожу к портье и прошу узнать насчёт ночного рейса в Атчисон. Он кивает и щёлкает по клавишам.

— Действительно есть, — говорит он. — Но, если вы торопитесь, есть ещё и вечерний, вполне на него успеваете. Вызвать вам такси?

Подтверждаю и бегу в номер, чтобы забрать вещи. Она опять на шаг впереди, но сейчас меня это абсолютно не расстраивает: я знаю, в какую сторону идти!

В самолёте сижу, как на иголках. Торопиться нет никакой причины, но уж очень хочется наконец-то всё расставить по своим местам. Достаточно она меня дурачила, настало время показать, что и я как детектив чего-то стою. Смотрю на часы и убеждаюсь, что дёргаюсь вообще напрасно: в Атчисон прибуду уже ночью, так что всё начать можно только с утра.

Дома открываю холодильник, съедаю всё, что, по моему мнению, не успело испортиться, и заваливаюсь спать.

Мне очень нужен Вильямс, поэтому в полицейское управление прихожу рано утром, к началу его работы, чтобы застать на месте. Встречаемся на крыльце, здороваемся и проходим в его кабинет. Судя по его поведению, он не знает, что я уезжал.

— Что тебе? — спрашивает Вильямс, усаживаясь за свой стол.

— Тот дом, из которого ты меня выдернул от Дзанутти и Генри — вы ведь его уже проверили?

— Конечно. Только толку никакого: хозяин некто Джордж Смит, которого никто из соседей ни разу не видел. Но вот что странно: хозяина нет, но дом запустелым не выглядит. Наоборот, складывается такое впечатление, что хозяин вышел пять минут назад и вот-вот снова придёт. Ну, да ты же сам видел, мы его вместе с тобой тогда почти весь обошли.

— Что-то вроде явочной квартиры?

— Я тоже так подумал, только вот чья? С того самого дня за ней наблюдают наши люди, но никто там не появлялся.

— Думаю, сегодня-завтра появятся. У тебя там опытные люди наблюдают, их не обнаружат?

— Да как сказать… В общем-то, я им такой цели не ставил… Сидят двое в машине, через три часа меняю.

— Убери их вообще. И срочно.

— В чём дело? Давай выкладывай.

— Хочешь взять Жадного Чака?

В отличие от почти правды, которую преподнёс копам Мидлтауна, Вильямсу сообщаю правду полную. Он шебуршит указательным пальцем в правом ухе.

— Бывают проблемы со слухом, — объясняет он. — Отрубается на несколько секунд, а дальше всё нормально. Сейчас вот, например, совсем не слышал, что ты, оказывается, нарушил подписку о невыезде. А всё остальное — хорошо. Съездил ты плодотворно и полезно, что и говорить. Но идеи пока не уловил: конечно, хочу взять Чака! Кстати, она и здесь тебе соврала: у нас на него столько, что на десятерых хватит. Ладно, давай свою идею.

Излагаю свой план. Сказать, что Вильямс ошарашен — ничего не сказать. Он просто смят и уничтожен.

— Ведь мог бы догадаться, — признаёт он. — В общем-то, всё говорит за то, что ты прав. Жадного Чака никто не видел уже три года, а дела его идут. И вроде бы как он сам по-прежнему всем заправляет. Значит, пойдёшь ты?

— Это лучший вариант. Они ведь считают, что я в каталажке в Мидлтауне, и на этот раз мне не отвертеться: убийство совершено из моего револьвера, взяли меня неподалёку от дома, плюс у меня есть мотив для убийства — из Мидлтауна уже делали запрос по поводу меня в ваше управление. Ну, а о моём алиби этой парочке неизвестно. Так что психологически это будет сильный удар. Должно сработать.

— Но без оружия к ним соваться опасно…

— Что у тебя бывают проблемы со слухом, уже знаю. А со зрением как?

Я распахиваю левую полу пиджака и демонстрирую рукоятку пистолета, торчащую из кобуры.

— Чистый, — поясняю я, — а откуда он — тебе лучше не знать.

— Зачем мне знать то, чего я не видел? Надеюсь, что это действительно чисто, и ты знаешь, что делаешь. Во сколько начнём? Твой план — руководи.

— Очень осторожно отправь туда техников: пусть установят скрытую камеру в той комнате, где в прошлый раз мы беседовали с Дзанутти. Она у них вроде гостиной, так что не сомневаюсь, что застану их именно там. Только пусть сначала кто-то опытный проверит, действительно ли в доме пока ещё никого нет. Думаю, что наши друзья придут в дом, когда уже стемнеет. Значит, я отправлюсь туда часов в шесть. Как только услышу, что они вошли, пришлю тебе пустую эсэмэску — сразу же оцепляй дом. А как только выведаю от неё всё, что нужно, позвоню. Можешь не особо торопиться, потому как в это время буду держать их под дулом пистолета. А если по какой-то причине не буду, тоже нет смысла торопиться: их всё равно возьмёшь, только вот мне уже помочь не сможешь.

— А почему бы тебе просто не взять с собой моих людей?

— Нельзя. Убеждён, что она сразу же их почувствует. Да и Генри весьма не прост. Нет, в доме я должен быть один.

— Ну, смотри, как знаешь. Тогда до вечера!

Мы обмениваемся рукопожатием, и я уезжаю. Но по дороге мне приходит в голову ещё одна идея, и я еду к Стиву, чтобы по его базе проверить некоторые вновь открывшиеся детали. Его данные подтверждают, что в своих предположениях я прав.

Наконец, отправляюсь в свой офис. Может, придёт кто-то из клиентов, что было бы весьма кстати, а то ведь уже третий день отрабатываю эти несчастные восемьсот долларов, и вечерняя операция мне тоже никаких дивидендов не принесёт, только может обеспечить мою дальнейшую безопасность. Что, правда, уже немало. Без этого вряд ли получится заработать хотя бы следующие восемьсот долларов.

Хорошо бы нанять секретаршу, чтобы принимала клиентов в моё отсутствие, но при таких доходах это дело весьма отдалённого будущего. Остаётся надеяться, что кто-нибудь наговорил что-то на автоответчик. Или оставил письмо на столике в прихожей.

Открываю дверь и смотрю на столик, но там только приготовленные чистые листы бумаги и ручка. Остаётся надежда на автоответчик.

Со вздохом отпираю дверь в офис и настораживаюсь: всегда запираю на два оборота, а сейчас закрыто на один. Выхватываю пистолет, распахиваю дверь и обрабатываю стволом комнату. Никого. Однако уже с порога чувствую запах знакомых духов, а дверь в ванную слегка приоткрыта, хотя я всегда её плотно закрываю. И я тут же понимаю, в чём причина: чтобы можно было легко распахнуть. Держа пистолет наготове, вхожу и говорю:

— Выходите, Милдред! Я здесь!

Вместо неё первым вполне может выскочить её дружок, поэтому сажусь на диван под прикрытием стеллажа и держу дверь на прицеле. Но тут сзади распахивается дверь одёжного шкафа, и я получаю сильный удар по затылку, очевидно, рукояткой пистолета.

«А ведь в этот раз я её почти догнал», — с сожалением успеваю подумать, прежде чем свалиться в черноту.

На этот раз меня не приводят в чувство ударом в челюсть, выплываю из небытия самостоятельно.

— Не понимаю, почему бы его просто сразу же не шлёпнуть, — слышу недовольный голос Генри. — С того дня, как мы с ним связались, у нас одни неприятности. У меня глушитель, давай я прикончу его и уходим.

— Не говори ерунды. Нам обязательно нужно от него узнать, что о нас известно в полиции. От этого зависит, придётся ли куда-то срываться или можно спокойно продолжать работать здесь.

— Так это он нам и сказал!

— А мне и не нужно, чтобы он сообщал это впрямую. Достаточно только поговорить и с ним, и всё станет ясно. Пойди, запри входную дверь, там есть щеколда.

Слышу, что он выходит и возится со щеколдой. Открываю глаза: сижу на диване, на руках наручники. Передо мной лицо Милдред.

— Привет, Мэтт! — говорит она без тени смущения или досады, а вполне даже дружелюбно.

— Привет и тебе, Жадный Чак! — отзываюсь я.

Входит Генри и настороженно поглядывает на нас обоих. Пистолет у него действительно с глушителем.

— Ага, значит, вычислил? А не скажешь, когда?

— Не всё ли равно? Да и какой смысл мне об этом говорить: вы же собрались меня прикончить, и любая моя с вами откровенность ничего не изменит.

— Ну, а почему бы просто не удовлетворить любопытство женщины? Бескорыстно. Мэтт, мне и в самом деле очень интересно, когда и как ты это узнал! Почему-то у меня с тобой ничего не получается: ты прямо какой-то непотопляемый! До встречи с тобой у меня не было ни одной осечки.

Если мыслить чисто логически, то никакого смысла в затягивании времени нет: любой наш самый длинный разговор не продлится до шести часов вечера, чтобы Вильямс, обеспокоенный, что меня нет на месте, примчался бы сюда и спас вторично. Но это только чисто логически. Когда идёт речь о жизни, цепляешься за любую возможность оттянуть конец, надеясь, что за это время что-то изменится и откуда-то придёт спасение. Поэтому соглашаюсь.

— Хорошо, но с условием: сначала ты ответишь на все мои вопросы.

— Это справедливо. Мне особо спешить некуда, я могу это узнать и как-нибудь потом, а вот у тебя такой возможности уже не будет. Спрашивай.

Она усаживается в кресло с правого боку от меня. Ни дать ни взять — непринуждённая беседа. Правда, мне сидеть не так удобно, как ей.

— Для чего на самом деле был весь этот цирк с убийством клерка вместо Дзанутти? В самолёте, в бытность твою агентом ФБР, твоё объяснение прозвучало логично: Дзанутти убивать нельзя, потому что он нужен живым, чтобы взять Жадного Чака. Но поскольку ты и есть Жадный Чак, то какой в этом был смысл? Только будь добра, отвечай на этот раз честно, твоей ложью я уже сыт по горло. Если пойму, что ты снова врёшь, ни на какую мою откровенность не рассчитывай.

— Что ж, тоже справедливо. Слушай. О том, кто я на самом деле, не знает… не знал ни один человек, кроме Генри, Дзанутти считал меня своим помощником и вообще своим человеком, поэтому ничего не скрывал. Когда я узнала, что этот мошенник утаил весьма неслабую часть доходов, он был обречён. Несмотря на то, что все его художества хорошо известны полиции, никаких прямых доказательств против него не было: он достаточно хитёр, чтобы всё проворачивать чужими руками. Следовательно, он законопослушный гражданин и имеет право на защиту этого самого закона. Но главное даже не в этом: его убийство привело бы к тому, что полиция города стала тянуть за все ниточки его связей и, возможно, могла чего-нибудь нарыть. Это серьёзно помешало бы всему нашему бизнесу. Вот и пришлось убирать его за два приёма. Я решила инсценировать убийство Дзанутти, но таким образом, чтобы подлог раскрылся. Тогда Дзанутти оказался бы вне закона: кто бы поверил, что это не он сам убил клерка для собственной безопасности? Но надо было, чтобы кто-то подтвердил, что видел его живым после мнимой смерти. Эту роль я отвела тебе.

— Так всё-таки клерка было запланировано убить с самого начала? И это вовсе не идея Дзанутти, а твоя?

Она ничего не говорит, только с улыбкой кивает.

И тут я увидел, что у меня появились, хоть и минимальные, но шансы на спасение. Во время её монолога я внимательно смотрел на неё, но всё же боковым зрением заметил, что Генри явно расслабился. Что и неудивительно: за всё время нашего с ним знакомства я слышал от него всего пару фраз, да и то только недавно. И без того было понятно, что Генри — человек действия, а сейчас ещё выяснилось, что любой разговор его попросту усыпляет. Кроме того, я давно чувствовал, что на чём-то сижу; на каком-то маленьком, но достаточно твёрдом предмете — достаточно твёрдом, чтобы в случае необходимости оказаться оружием.

Я слегка пошевелился, чтобы проверить реакцию Генри. Он тут же глянул на меня, но не забеспокоился: мои руки у него на виду, да и пошевелился-то я чуть-чуть. Тогда я тут же произвёл второе действие: якобы, чтобы удобнее было слушать Милдред, опёрся скованными руками на правое колено и, слегка от него оттолкнувшись, повернулся вполоборота к Генри. Теперь моя правая рука было вне пределов его видимости, и я собрался после того, как он снова расслабится, потихоньку вытащить из-под себя этот предмет.

Милдред продолжала:

— Но Дзанутти всё испортил. Он захотел тебя убить и велел нам с Генри привезти тебя в один из наших тайных домов. Я резко возражала, и он приказал Генри меня связать. Генри так и сделал, только не стал сильно затягивать японский узел. Ну, а дальше ты знаешь. Генри мне потом по телефону втайне от Дзанутти сказал, что стрелял в тебя так, чтобы не попасть, так что с тобой всё нормально. Я велела ему вместе с Дзанутти отправляться в Мидлтаун, а сама ждала тебя в аэропорту, чтобы уж точно сопроводить до места. Ну вот, всё. По-моему, понятно, что на сей раз говорю чистую правду. Это все твои вопросы?

В этот раз я её слушал не очень внимательно: мысленно примерялся, как швырнуть этот предмет в Генри сразу обеими руками. Пока ещё мне проделывать такого не доводилось. Но пора бы уже его вытащить: то, что теперь буду говорить я, а не она, даёт мне возможность вполне естественно пошевелиться.

— Все, — сказал я, поворачиваясь к ней ещё больше и схватив, наконец, правой рукой этот предмет.

На ощупь он выглядел достаточно твёрдым, может и получиться. Да и других вариантов всё равно нет. Но надо дать Милдред заговорить, чтобы Генри опять заснул.

— Повторю: когда и как ты меня вычислил?

— В самолёте, когда ты проявила редкую осведомлённость о делах не только Дзанутти, но и Чака, а твоя легенда про агента ФБР трещала по всем швам, — говорю я и тут же со всей силой швыряю это что-то прямо в лоб Генри.

От боли и неожиданности он на миг теряет концентрацию, и мне этого хватает. Вскакиваю и бью ногой по его руке с пистолетом. Пистолет улетает куда-то в угол, я снова бью ногой на этот раз Генри в пах, он скрючивается, я добавляю ему наручниками по затылку и падаю на него сверху, цепью наручников сдавливаю горло и начинаю сжимать. Он хрипит, пытается столкнуть меня, пробует достать руками, но у меня очень выгодное положение да и вес немаленький. Я давлю до тех пор, пока он, зашедшись в последнем предсмертном хрипе и конвульсиях, не затихает. Готов.

Тяжело дыша, поднимаюсь с него и осматриваюсь. Милдред в комнате нет. Удрала, бросив сообщника на произвол судьбы — вполне в духе Жадного Чака.

Роюсь в карманах Генри, нахожу ключи от наручников и расстёгиваю. Надо вызывать полицию, и лучше всего позвонить Вильямсу, а не дежурному. Достаю мобильник, но спохватываюсь и начинаю внимательно рассматривать пол: чем же это я так удачно закатал в лоб Генри? Нахожу, и у меня сжимается сердце: это голова Ли! По-видимому, они рылись у меня до моего прихода и решили осмотреть статуэтку: вдруг я там что-то прячу? Издаю облегчённый вздох: голова в полном порядке, только с краю выкрошился маленький кусочек. Ставлю её на место — совсем даже ничего не заметно.

— Спасибо за помощь, дружище! — искренне говорю ему, сведя вместе ладони и кланяясь на китайский манер. — Никогда не сомневался, что ты — надёжный напарник и не бросишь друга в беде!

Ли кивает на этот раз очень смущённо. Славный он малый.

Звоню Вильямсу.

— Всё меняется, — говорю ему. — Эта парочка заявилась ко мне в офис. Генри мёртв, женщина убежала.

— Вот это поворот! — присвистывает Вильямс. — Как ты думаешь, где она может быть?

— Представления не имею. Пошли на всякий случай своих ребят в тот дом, хотя не думаю, что она там: знает ведь, что этот адрес нам известен, но мало ли… Я уже убеждался не раз, что она непредсказуема. А сам сюда приезжай.

— Жди, — и он отключает связь.

До приезда полицейских теперь уже внимательно осматриваю карманы Генри при помощи носового платка, чтобы не оставлять отпечатков. Ничего примечательного не нахожу — этот парень не носит с собой лишнего. В последнюю очередь ощупываю нагрудный карман рубашки — похоже, что там что-то есть, но очень маленькое. Вытаскиваю и вижу, что это узкая полоска бумаги, а на ней какие-то цифры. Внимательно разглядываю и прихожу к выводу, что это очень похоже на номер депозита в каком-то банке. Пожалуй, Вильямсу ни к чему об этом знать.

В это время к офису подкатывает полицейский фургон и легковушка, из которой выходит Вильямс. Раздумываю, куда убрать листок, потом ухмыляюсь: мне ведь это уже подсказали! Вытаскиваю голову Ли и сую бумажку внутрь. Она настолько мала, что Ли, когда я его трогаю за голову, качает ею, как ни в чём не бывало: мол, всё понял! М-да, только вот теперь нельзя упоминать, что перед тем, как выбить у Генри пистолет, я засадил в голову головой Ли, а то статуэтку могут забрать в интересах следствия.

— Мы с тобой оказались полными болванами, — заявляет Вильямс, входя в комнату с двумя экспертами и сержантом. — Но больше виноват ты: забил мне голову этим домом. С какой бы стати они туда поехали?

— Когда внимательно осмотрите дом, точнее, сделаете полный обыск, возможно, обнаружите сейф с бумагами Чака. Косвенно, она мне это подтвердила, назвав его «одним из наших домов».

— А где же сам Чак? — спрашивает он, в то время, как эксперты принимаются за дело.

— Думаю, в «одном из наших домов» обнаружите седого старика в состоянии инсульта или чего-то подобного, за которым установлен самый заботливый уход. Вряд ли она руководила всем одна, без него. Наверняка советовалась: в деле огребания денег и управления преступными группами опыт у него огромный, и негоже этим пренебрегать.

— Да-а, а женщину ты упустил, — покачивая головой, с сожалением произносит Вильямс, как будто у меня был какой-то шанс взять и её. — А она нам нужна, ох, как нужна… Где вот теперь её искать? Ладно, давай рассказывай, что здесь произошло.

Я рассказываю, Вильямс посмеивается, сержант записывает — все при деле. Едва заканчиваю, звонит мобильник Вильямса. Он задумчиво и не торопясь достаёт его из кармана.

— Да, слушаю!

По-видимому, ему сообщают что-то неожиданное, потому что глаза его вспыхивают и взгляд отражает самое напряжённое внимание.

— Так… ага, ага… понял, сейчас приеду.

И поворачивается ко мне:

— Поехали! Взяли ребята твою красавицу. В том самом доме. Накачалась наркотиками по самое некуда! Ребята, быстро давайте тело в фургон!

Я с сомнением верчу головой: она и наркотики? Быть такого не может. Впрочем, разгадку я уже знаю.

В знакомом мне доме и знакомой комнате трое полицейских, среди них знакомый мне парнишка Роджерс, и женщина в кресле действительно в невменяемом состоянии. Киваю Роджерсу, прижимаю руку к сердцу в знак благодарности за тот случай и смотрю на женщину. Мне достаточно беглого взгляда:

— Это не она.

— Как не она? — удивляется один из полицейских и предъявляет мне мною же составленный фоторобот. — Нам всем вот это раздали, вы посмотрите, точно её лицо!

— Говорю же: не она.

— А кто же тогда? — спрашивает Вильямс. — Или ты этого не знаешь?

— Это настоящая Милдред Стоун, выпускница Принстонского университета, преподаватель английского языка. Ей не повезло, что на работу в школу она приехала в тот же город, где жила наша дамочка. Та её, по всей видимости, как-то увидела и решила, что обзавестись двойником при таком роде деятельности очень полезно. Её сообщник Генри устроился в школу охранником, охмурил бедную девчонку и втянул, скорее всего, в какую-нибудь оргию, а потом подставил. Милдред с треском вышибли из школы, после чего она вполне естественно для всех исчезла: наверняка все подумали, что уехала куда-то со стыда. Так что можно было спокойно привезти её сюда с полной гарантией, что никто не спохватится и искать не будет. Допускаю, что лже-Милдред и на самом деле не раз использовала эту женщину в качестве двойника. У меня, по крайней мере, нет сомнений, что общались они довольно часто, потому что после первого её визита я был убеждён, что она — преподаватель английского языка, по этому признаку стал разыскивать и вышел на настоящую Милдред Стоун. То, что я тебе сейчас рассказал, всего лишь результат моих размышлений, доказательств пока нет, но они будут, когда женщину приведут в норму врачи. Уверен, она вам немало интересного и полезного расскажет.

— Так, а кто же тогда эта твоя дамочка? — растерянно спрашивает Вильямс. — Ты и это знаешь? Почему утром мне ничего не сказал?

— Утром ещё не знал. А после беседы с тобой заехал на работу к своему другу-криминалисту, тот прогнал всю мою информацию по всем каналам — вот и выяснили. Это Эдна Родригез, дочь Жадного Чака. Она настолько в себе уверена, что при первой нашей встрече даже назвалась мне собственным именем. Правда, без фамилии. И Генри тоже назвала. Хотя практически ничем не рисковала. Чак при помощи своих связей сумел так её прикрыть, что ни одна живая душа не знала, что у него есть дочь. Если бы не умница Стив, вряд ли удалось бы это узнать. Она засветилась всего лишь раз почти двадцать лет назад, когда Чак самолично вытаскивал её из каталажки после неудачной аферы с поддельным чеком. С тех пор она очень поумнела, да и было у кого поучиться.

— Значит, Чака, говоришь, можно разыскать?

Я киваю на женщину в кресле.

— Она наверняка знает все их убежища.

— Ясно. Роджерс, срочно доставить женщину в нашу клинику!

И пожимает мне руку:

— Ладно, будь здоров, буду держать тебя в курсе. Но и ты, если что-то разузнаешь, сразу звони мне.

— Отвези меня в офис, — прошу я. — В фургоне ведь повезут женщину. А я тороплюсь: есть одно важное дело.

— Конечно, — спохватывается он. — Поехали!

Возле моего офиса прощаемся ещё раз. Я поднимаюсь на крыльцо и открываю входную дверь. Никаких писем по-прежнему нет. Может, на автоответчике? Я ведь в тот раз так и не успел его проверить. Вставляю ключ.

Дьявол! Опять заперто на один оборот! А со мной нет пистолета.

Беру в прихожей трость, которую забыл один из давних клиентов да так за ней и не вернулся, встаю перед дверью, примеряюсь, затем вышибаю дверь и влетаю в собственный офис кувырком через голову.

Мог бы и не заниматься акробатикой: в офисе никого нет. Только снова знакомый-знакомый аромат духов.

— Она была здесь? — спрашиваю Ли, но он мне не отвечает.

Вытаскиваю его голову и сразу вижу причину: внутрь статуэтки плотно вставлен листок из моей прихожей. Достаю его — маленькая бумажка исчезла. Плакали мои расчёты на то, что смогу вычислить банк и каким-то образом прикарманить деньги Чака: депозит ведь наверняка оформлен на предъявителя! А я так заботливо скрывал это от Вильямса!

Разворачиваю листок и вижу, что это записка. Почерк мне не знаком, но чей он, гадать не приходится.

«Мэтт, ради Бога простите, что снова закрыла двери на один оборот: моя отмычка не очень подходит к вашему замку. Мне пришлось вернуться, чтобы взять одну нужную вещь. Очень любезно было с вашей стороны положить её так, чтобы я долго не искала. Прощайте!

P.S. Что-то мне подсказывает, что мы с вами ещё встретимся»!

— Да не приведи Господь! — говорю я, ставя голову Ли на место. — Очень неприятно иметь дело с женщиной, которая всегда на шаг впереди! Правда?

На этот раз Ли со мной соглашается.


Ирина Гордеева


Все слезы Лорелеи

Сколько слез пролили за все века человеческого рода представительницы прекрасной его половины, оставленные, покинутые, брошенные своими возлюбленными! Именно в своих избранниках они пытались найти оплот и поддержку, любовь и уважение, понимание и сострадание. Словом, решение всех своих проблем. Но, увы… Прекрасные принцы, эти рыцари на белых конях, самодовольные и самодостаточные, пресыщенные всем и вся, порой оказывались совсем не такими, как на картинках. Они садились на своих коней, в свои кареты, яхты, «Мерседесы» и исчезали. Растворялись в легкой дымке небытия. Лились женские слезы. Часами, днями, а, порой, годами… Волна чувств от полного разочарования в жизни до гнева и истерик захлестывала с головой прекрасных блондинок и очаровательных брюнеток. Не все находили в себе смирение и продолжали жить. Часть из них отчаянно боролась за любовь и внимание своего избранника, а некоторые даже начинали мстить…

ФРГ, Гамбург, 1963 год. Частное домовладение на Брамсштрассе, 8. Белокурая фрау Зоннефельд грозно смотрит на свою дочь.

— Нет. Это невыносимо. Я больше не могу видеть твои слезы. Хватит! Ну, нагуляла ребенка. Доездилась в ГДР. От коммуниста, верно… Не хочу знать от кого. Что же нам делать? Все можно поправить. Встань!

Девушка послушно встала.

— Повернись. Какой срок?

— Десять недель.

— Ничего страшного. Живот появиться в двадцать. Выйдешь замуж за Отто Рихтера.

— Ни за что! Он толстый, противный булочник.

— А ты знаешь кто? Сказать?

— Нет.

— Завтра приглашу его на чай. Сделаю ему заказ. Скоро ведь мой юбилей. Пусть испечет мне торт. Огромный торт. А потом попрошу, чтобы и тебя научил. А ты не зевай. Неделю тебе даю, чтобы он сделал тебе предложение.

— Я не хочу за него!

— Ты выйдешь за него. Он на тебя заглядывался после школы. И надень завтра то коротенькое розовое платьице. Оно тебе очень идет.

— Мама!

— Достаточно. Разговор окончен.

История порой начинается гораздо раньше, чем человек, который в нее попадает, мог бы предположить. Иногда еще до его рождения. Задолго. Она бывает запутанной и полной горестей, обманов и предательства. Но один человек выносит из всего этого свое сердце, все равно, добрым и полным любви, а другой — нет. И никто не знает почему. Ведь рождаются все одинаковыми — маленькими, прекрасными и добрыми созданиями. Что же случается потом? Колесо истории вертится и перемалывает наши судьбы. Больно, с треском, подло, зло… «И это пройдет», — говорим мы друг другу, потом болеем, стареем, и вот, уже почти не в состоянии жить. Она не за горами, эта смерть. Чуть потерпи, и будет облегчение. Будет ли? Что же касается любви, любовь — бессмертна. Настоящая любовь человеческих душ… Она не умирает никогда.

Германия, окрестности Берлина, сентябрь 1992 года. Говорят на русском.

— Ну что, бедный Юрик, ты все понял? Усек, что с тобой будет, если нас кинуть попытаешься? — спросил щупленький человечек лет тридцати, сидевший за столом с белой скатертью на веранде шикарного коттеджа и ковырявший вилкой ростбиф. Он все время прищуривался, немного картавил и как-то по-особенному выговаривал шипящие, что создавало неприятное чувство, подобное ощущениям посещающего серпентарий.

— Да, — тихо ответил парень, сидевший наискосок, у края стола без тарелки и приборов.

— Ну, не пугай ты его так, кузен. Вот у тебя привычка всех пугать, что за манеры? — сказал третий мужчина миролюбивым тоном. Он был более полным и медлительным и активно поглощал большие куски своей любимой рульки.

— Ты же понимаешь, мой дорогой, какие деньги тут замешаны? — толстяк похлопал парня по плечу. — Любой шаг в сторону, отклонение от маршрута — и пиф-паф!

— Никаких отклонений не будет. Гарантирую.

— Молодец! Прекрасные слова! — просипел толстяк, жуя мясо и запивая пивом.

— Помни про тех двоих, которые решили нас сдать, — не унимался щуплый, — у нас длинные руки. И если что, мы и папашку твоего того. Учти. И тебя. Из-под земли достанем.

— Да, я понял, все будет хорошо.

— Подробные инструкции получишь завтра. Можешь идти.

Парень поднялся, буркнул «тщус», что значит «пока» по-немецки и поплелся к выходу. Про себя он выругался. Но делать было нечего, он должен выполнить основное задание, да еще постараться для этих ублюдков. За ним будут следить, это точно. Ладно, надо поднапрячься, тем более, работа не пыльная, а потом будет повышение. Он женится на Тамаре и уедет в Союз, вернее, в то, что от него осталось…

Однако между ртом и чашей бывает масса неожиданностей, кажется, так говорят англичане. Неожиданности и случайности правят миром. На первый взгляд. Если же приглядеться повнимательнее, можно обнаружить и в них массу логичного, закономерного и даже полезного, если бы могли это сделать. Но, увы… Мы неспособны. Мы слабы и немощны. Мы податливы к искушениям. Мы выбираем всегда не то… Мы не умеем терпеть… И не желаем. Кто может изменить нас, пусть не всех, к лучшему? Или что? Сама жизнь. Ее неожиданности и случайности.

Германия, Вюнсдорф, 11 июня 1994 г. Группа войск Западного направления Варшавского договора. Военный городок. Кабинет генерала Платонова Алексея Ивановича. Входит полковник Дегтяренко.

— Приветствую! Садись, полковник. Давай по коньячку.

— Здрастуйте, радий вас бачити, як у нас кажуть. Не відмовлюся.

— Не забыл еще украинский?

— Нет, конечно. Только я там сто лет не был. Думаю, скоро съезжу.

— Създишь, съездишь. Это точно. Осенью уже 5 лет будет, как все это заварилось. А так ведь хорошо было. И — на тебе. Стену разрушили, все слили, и нас вон. Завтра мы еще им парад устраиваем. Цирк, просто цирк.

— Да, уж. Сколько добра оставляем!

— Сейчас я тебе точно скажу, погоди, очки одену и зачитаю… Вот… 36290 зданий и сооружений в 777 военных городках. И все это — на наши денежки построено!

— Да, что говорить! І боляче, і гірко…

— Наши-то оценили стоимость компенсации за это имущество более, чем в 7 миллиардов зеленых. А получим — мизер!

— Да…

— Давай, Вася, выпьем. Просто. Без тостов. Тошно мне. Чувствую, добром это не кончится.

Генерал поморщился, держась за область сердца, разлил коньяк в стопки и порезал лимон.

— Закусывай лимоном. Дезинтоксикант. Так наш военный токсилог говорил. Умный был, зараза, жаль только спился. Этанола немерено давали. Помер от цирроза печени.

— Тут любой сопьется. Особенно после 89-го. Всех моих бывших расформировали. Вывезли, вытолкали за штат и на пенсию. Такие кадры теряем!

— Да… Вот мы и дожились. Эх! Ну, не будем отчаиваться. Как твоя Томка, оправилась?

— Да, уже лучше.

— Ты прости меня за Томку.

— Служба — она есть служба. Юру, вот, жалко. Могли бы стать парой прекрасной…

— Не говори. Не могу об этом. Сломалось во мне что-то после этого случая. Ну, хоть Томка выжила. Я ведь ее от всех этих прихвостней серых защитил. Если б ты только знал, что тут было!

— Догадывался.

— Молодчина она у тебя, с такой травмой смогла вернуться. И к награде приставил, ну ты знаешь.

— И с инвалидностью помог… Спасибо. Я знаю. Я вам очень благодарен.

— Юрку не нужно было посылать. Зеленый был. А я, старый дурак, решил, что операция плевая… Кабы знать, что так все пойдет. Я бы и не отправил их.

— Да… Такая вот, она жизнь.

— Если бы не этот беспредел! Все разрушили, все! Самое ужасное, что разведка тоже им, видите ли, не нужна! Забыли, что предупрежден — значит, вооружен. Глупцы, просто глупцы! Всю мою сеть осведомителей — под корень. А мне — приказ в зубы. Хочешь — не хочешь исполнять должен. Подготовил я завершающую операцию. А тут моего главного — Санька Морозова грохнули. И девчонку его тоже. Вот дела! Что там у них вышло — не знаю. Я из последних сил старался — чуть коту под хвост вся операция не загремела. Вот и пришлось молодежь посылать. Ладно, давай еще по одной.

— Давай!

— Ты, Дегтяренко, мужик правильный. Никогда никого не подставлял, не доносил, в кулуарах не шептался. Словом, надежный. Поэтому, да еще за хорошую службу, хочу подарить тебе вот эту серебряную Лорелею. Она у меня тут уже давно. Так сказать, в память о Германии. Я даже помню Гете:






«Пловец и лодочка, знаю,


Погибнут средь зыбей;


И всякий так погибает


От песни Лорелей».






Генерал показал на стоящую на столе серебряную скульптуру прекрасной девушки, сидящей на скале с гребнем в руке.

— Хотя немцы говорят «Лореляй», но это перевод Блока, кажется… Забирай. Хоть что-то останется на память от Германии.

— Дорогая, наверное! — полковник Дегтяренко взял ее в руки. — И тяжелая! Может, не стоит…

— Бери! Это приказ. Поставь дома и никому не отдавай. Ни за какие деньги. И прости меня за Томку.

— Да, все нормально. Уже хорошо ходит. Она у меня вообще-то прочная. 8 лет плаваньем занималась, 5 лет — стрельбой. Серега — тот ей и в подметки не годится! Медицинский бросил, в бизнес решил поиграть… А год назад влетел в «Камаз» на «Жигулях». Жену угробил. Слава Богу, хоть внучка уцелела!

Они помолчали и выпили еще по одной.

— Все образуется. Давай, Василь Яковлич, будем прощаться. Я еще тут месячишко-другой побуду, а ты мотай домой, на Родину, к детям. Отдохнешь от всего, потом, глядишь и на Украину съездишь. Что-то тут неспокойно стало… Вот билеты. Я все заранее заказал. Похозяйничал тут немного без тебя. И вещи твои уже в машине. Никуда не заходи. Сразу же в аэропорт.

— К чему такая спешка?

— Надо, Вася. Не могу тебе все рассказать. Вот выберусь из этого хаоса, я к тебе в гости приеду. Адрес твой знаю. Говорил ты, квартира у вас большая, на Волгу выходит…

— Да. Квартира мне от тестя досталась. Он был замом в обкоме… Хорошая квартира.

— Вот и отдохну у тебя. Рыбу ловить будем. Из Волги.

— Селедка в июне хороша! Приїжджайте, звичайно. Мы и на Украину можем съездить вместе, к старикам моим.

— Можем, можем… Ты поезжай. И прости уж меня.

Генерал обнял полковника и долго тряс его руку. Полковнику показалось, что в его глазах стояли слезы.

Василий Яковлевич Дегтяренко вышел из кабинета с тяжелым свертком, но с легкой душой. Коньяк начинал действовать, и, самое главное, скоро он увидит детей. Он, конечно, удивился, что остаться на параде ему не придется. Как-то слишком стремительно генерал его выпроводил. Но приказ — есть приказ. А приказы он привык выполнять, а не обсуждать. Во дворе его ждала черная «Волга» с генеральским водителем. В багажнике лежали все его чемоданы. Он оглянулся на это серое, невзрачное здание с тяжелыми шторами непонятного цвета. Никто не смотрел ему вслед. Ощущение чего-то неприятного, предвосхищающего грозу, внезапно накрыло его, как сачок накрывает бабочку. Но он умел справляться с собой. Для этого нужно всего-то достать из кармана любимые сигареты «Шибка» болгарского производства и закурить. Ощущение уменьшилось. Василий Яковлевич уселся в машину, поздоровался с водителем и закрыл глаза. Машина тронулась, и вся тревога превратилась в сигаретный дым. А «Волга» неслась по шоссе.

Через день после прощального парада советских войск генерал Платонов был найден мертвым в своем кабинете. Пуля вошла в правый висок, табельное оружие было найдено рядом с правой рукой. Расследование даже не начинали, ограничившись скупым и кратким заключением: «Самоубийство». Все вдруг почему-то позабыли, что генерал был левшой.

Дома в шикарной трехкомнатной сталинке Василия Яковлевича ждали его дети Тамара и Сергей, а также маленькая внучка Марина. Жену Василий Яковлевич схоронил 7 лет назад. Так и получилось, что воспитание внучки легло на плечи деда и тетки. Сергей был постоянно на работе. Дед гулял с Маришкой в тенистом парке на набережной Волги, строил ей крепости из кубиков, учил украинскому и русскому. Тамара освоила кулинарное искусство по книгам, а позже по телепередачам, кормила домочадцев приличной едой, водила Маришу на гимнастику и плаванье, пыталась учить немецкому. По вечерам они часто играли в карты — в «дурака», «пьяницу» или «Акулину». Дед придумал для Мариши интересную игру с карточным домиком — «шалаш», а иногда расставлял шахматы и учил ее играть.

Тамара часто жарила семечки — подсолнечные и тыквенные. Потом они в четыре руки с дедом чистили их для Марины. Семечки были любимым лакомством в их семье.

— Смотри, — говорил дед, — эти черные, а эти белые. Разные с виду, поэтому часто воюют. Так и у нас было. Раньше красные воевали с белыми.

— Это, когда царь был? — спрашивала Марина.

— Да. А если их раздеть, они все одинаковые. Вот, смотри.

— Серенькие.

— Да. Так и люди. С виду, вроде, разные, спорят, дерутся, воюют. А на самом деле, все одинаковые. Внутри.

Как-то на Новый год пятилетняя Мариша, вернувшись с представления из Дома профсоюзов, приболела. Встревоженная Тамара смотрела на градусник.

— Больше 38 нагрела. Что у тебя болит, Марина?

— Животик.

Сережки, как всегда, не было.

— Я позвоню Андрею, что-то мне все это не нравится.

Василий Яковлевич Дегтяренко подошел к внучке. Она лежала, невеселая, свернувшись калачиком.

— Привет, Мариша! Как представление?

— Деда, у меня животик болит.

— Ничего, сейчас доктор приедет. И все будет хорошо. А тебе дед Мороз привез подарки. Целый мешок. Там туфельки, как у Золушки, кукла, як там її звати, Барби, кажется, шоколадный зайчик. Дед Мороз все твои желания исполнил, правда?

— Да. Спасибо, дедушка. Я потом посмотрю. Ты их только никому не отдавай.

— Хорошо, хорошо, милая. Ты только не болей…

Девочка закрыла глаза и свернулась калачиком. От этого боль немного уменьшилась, но не проходила.

В дверь позвонили. Это был Андрей Иванович. Он помыл руки и быстро осмотрел девочку. Потом взял ее на руки и понес в машину. Тетка пихала в сумку одежду, тапочки, свидетельство о рождении и полис.

— Полиса эти недавно ввели, будь они неладны — сказала Тамара, — без них, оказывается, медицинскую помощь теперь не оказывают.

— Что у нее? — спросил Василий Яковлевич, стоя в дверях.

— Думаю, аппендицит, — сказал Андрей.

Он бережно положил девочку на заднее сиденье видавшей виды шестерки. Мариша закрыла глаза и представила свою куклу Барби. Она была очень красивой, но почему-то несчастной. По щекам катились слезы. Мариша погладила ее по голове, а Барби улыбнулась. Девочка засыпала. И лишь временами слышала голос дяди Андрея:

— Не плачь, Маришка, аппендицит — это вовсе не страшно. Даже ничего не почувствуешь. Я же тебя никогда не обманываю.

— Да, — прошептала девочка, — и провалилась в какой-то душный, жаркий туман.

Операция прошла успешно. Через неделю Андрей Иванович привез Марину домой, и она, наконец, увидела свои новогодние подарки. Девочка бегала по комнате со своей новой куклой и вдруг со шкафа на нее упала фигурка серебряной Лорелеи. Она пролетела в сантиметре от лба и грохнулась на паркет, оставив вмятину.

— Тетя, кто это?

Сбежавшие на странный звук родственники очень напугались. Дед сразу убрал со шкафа все тяжелые предметы, а тетка взяла Маришку на колени и обняла ее, словно пытаясь защитить от других опасностей.