– Это у вас врождённое, нечто такое, чему вы не в состоянии противиться и не способны контролировать. Это здоровый признак столичного жителя, – продолжил блондин, не дожидаясь ответа. – Ма-асквич, да?

— Ах да, конечно, — щелкнул пальцами Хальтрекарок.

А потом снова щелкнул, создавая арку в пространстве.

Александр намеренно подчеркнул в этом слове знаменитое московское «аканье».

– Коренной.

— Можете идти, — махнул он рукой.

– То есть не прибыли из какого-нибудь имперского захолустья с прочей пеной перестройки?

Демоны хмыкали, посмеивались и переговаривались. Темный Балаганщик и впрямь остался доволен сегодняшним шоу — смертных редко возвращают домой в полном составе. Зачастую Хальтрекарок и вовсе дарует им только жизнь, но не свободу — оставляет при себе, поиграть еще разок-другой.

– Живём в большой деревне, сколько себя помним, ещё прапрадед мой к колодцу на Ордынке бегал, – в тон собеседнику ответил Феликс и ехидно поинтересовался: – Хотите угадаю, откуда вы?

Но сегодняшним участникам неслыханно повезло. Они торопливо проследовали к порталу, втроем таща огромный золотой кубок (Юра резко сдулся и уже не мог держать его в одиночку). Наложницы разбрасывали цветы, тоже радуясь, что у всех хорошее настроение.

– Институт Отта, – с гордостью произнёс Александр. – Вам это о чём-то говорит?[3]

– Достойно, – кивнул Вербин. – Потом, конечно, физико-математический лицей? Двести тридцать девятый?

— Теперь осталось наградить только тебя, — вспомнил о Грише Хальтрекарок. — Можешь вернуться домой со своими друзьями.

– Как вы догадались?

Гриша замялся, переводя взгляд с портала на Хальтрекарока. У него мелко дрожала нижняя губа.

– По узлу галстука.

— А что… я уйду… и все, и буду дальше жить как жил?.. — жалобно спросил он.

– Я ведь говорю – наглый. – На этот раз Александр не рассмеялся – захохотал. – Кажется, я рад, что мы познакомились.

— Ну да. Как обычный смертный. Вы же именно этого все хотите?

– Я пока не знаю, но близок к тому, чтобы с вами согласиться, – улыбнулся в ответ Феликс. – В Иркутск по работе?

— Я не хочу. Можно мне остаться?.. и можно мне тоже… демоном… стать?..

– Совмещаю приятное с полезным: предложили две командировки на выбор – Иркутск или Владивосток, я и вспомнил, что никогда не был на Байкале.

У Хальтрекарока аж слезинка выступила. Он умиленно поглядел на мнущегося Гришу, оценил его взгляд преданной собачонки и сказал:

— Можно. Тебе можно. Гриша, ты как мой давно потерянный сын. Только гораздо уродливее, чем мои кровные дети. Я бы тебя обнял, но… не хочу.

– А во Владивостоке?

— Я… я… скажи, что я избранный! — прошептал Гриша.

– Тоже не был.

— Что?..

– Монетку бросали?

— Ничего! Ничего, мой господин!

– Решил начать с того, что ближе. – Александр пожал могучими плечами и поинтересовался: – А вы?

В этот раз Хальтрекарок не просто щелкнул пальцами. Он поднес руки к вискам Гриши, сосредоточился, напрягся — и по смертному пошли волны, а сам он истошно заорал. Несколько долгих, тягостных секунд Хальтрекарок вливал в Гришу Тьму… и кричал тот все громче!

– Только отпуск, – ответил Вербин. – Никаких командировок.

— Не… не… не над… я пере… переду… — хрипел он между криками.

– В отпуск в одиночестве? Или догоняете друзей?

– Друзья в Иркутске, – уточнил Феликс. – Позвали посмотреть Байкал.

Но было уже поздно. Когда Хальтрекарок убрал руки, Гриша плюхнулся наземь… и снова стал медленно подниматься.

– Тоже впервые?

Его кожа порвалась. За несколько секунд она высохла, стала похожа на шкурку вяленого яблока. Теперь она слезала лохмотьями, а из-под нее выбирался новый Гриша… демон Гриша.

– Один раз выбирался. Давно.

Прежде он был просто полным. Теперь стал жирным. Невообразимо жирным, с волнообразными складками по всему телу. Меж ними выдвинулись острые костяные ножки. Лицо разбухло во все стороны, хотя и осталось почти человеческим. Щеки обвисли, рот стал широким, с двумя кольцами зубов.

– Вот и я впервые. – Александр по-прежнему не заморачивался с выслушиванием ответных реплик. – Честно говоря, я бы от этих командировок отболтался, всегда отбалтывался, но потом подумал: какого чёрта? Жить в России и не побывать на Байкале – глупо и в своём роде неприлично. Как там: «Славное море – привольный Байкал, славный корабль – омулёвая бочка». Помнишь классику? Ничего, что я на «ты»? Вот и славно. Омулёвая бочка, да… легендарная, если вдуматься, ёмкость. У меня друг периодически в Иркутск мотается, омуля привозит, ну, рыба как рыба, но я решил посмотреть, откуда она берётся и вообще, есть ли это озеро или название напитка полностью выдумано. Жаль, что в нём купаться холодно, но проверим. Я к холодной воде привычный, у нас, в Питере, тёплую воду даже летом не часто включают, Балтика, слышал? Ну, как, Балтика – Финский залив. Нет, я его люблю и всё такое, но, собака, холодный, конечно. Ты сам из Москвы? Ну, не расстраивайся. Так вот, Байкал, вроде, пресный, а в остальном такой же холодный, как залив. И сам Иркутск, конечно, город интересный: шаманы, декабристы, Колчака расстреляли… за один день посмотреть не успеешь. В общем, я решил порешать командировочные дела и задержаться. А ты надолго?

— Восстань, мой новый гейм-мастер! — все еще отдуваясь, произнес Хальтрекарок. — Теперь ты будешь по левую руку от меня!

— А почему не по правую? — прочвакал Гриша.

– На неделю, не меньше. А там – как пойдёт.

— Ты чем недоволен, фурункул ходячий?

Феликс пока не знал, сколько времени ему понадобится, чтобы захотеть вернуться в Москву. Не испытывая при этом… острой боли. Потому что болеть его душа будет всегда.

– Хорошо, когда отпуск длинный и можно самому решать, что с ним делать, – прокомментировал его слова Александр.

– Ну… не то, чтобы…

— Я… я всем доволен, господин, — ощупал себя Гриша. — А… а у меня будет гарем?

– Или ты какой-то из творческих? Писатель там, или художник? И располагаешь своим временем?

Демолорды давно удалились на фуршет, зрители тоже расходились, а вот наложницы все еще стояли поодаль и с некоторым ужасом взирали на нового члена своей огромной семьи.

– Разве плохо быть кем-то из творческих? – удивился Вербин.

— Лахджа, тебя так же превращали? — шепнула Сидзука.

– Наверное, нормально, я не пробовал, поэтому точно не знаю, – свободно ответил Александр. – Но пьёте вы много.

— Не, меня целый год трансформировали…

– Не я – они.

— Целый год… вот так?!

– Тогда хорошо. – Однако понять, что именно «хорошо», из ответа блондина не было никакой возможности. То ли то, что Феликс не оказался писателем или художником, то ли то, что много пьёт не он, а некие «они». – Я тоже как-то думал написать книгу, но потом понял, что народа ещё много в живых осталось, может возникнуть недопонимание: кто-то себя не найдёт, кто-то, наоборот – узнает, а оно мне надо? Ну, или, например, заявятся ребята из налоговой, там ведь не по всем делам срок давности истёк, и начнутся глупые расспросы: «Что это у вас, голубчик, на сто тридцать девятой странице приблизительно на восемь лет с конфискацией написано?» Вот и получается: что рассказать есть, амбиций полно, русский литературный вроде нормальный, а с книгой обождать придётся – пока народ перемрёт, да сроки истекут. Ну, я человек молодой, подожду…

— Ну… не совсем так… но в целом… Господин мой, а я думала, ты не умеешь создавать демонов! — окликнула Хальтрекарока Лахджа.

– Послушайте, молодой человек, вы не могли бы вести себя потише? – попросил сидящий позади мужчина.

— Почему это?! — возмутился Хальтрекарок. — Лахджа, ты меня оскорбляешь.

Увлёкшись разговором, Феликс и Александр не обратили внимания ни на руление, ни на взлёт, пережив которые, некоторые пассажиры решили вздремнуть и оказались весьма недовольны шумными соседями.

— Но меня же ты за этим к Мазекресс отправил. Сам не стал.

Услышав вопрос, Александр обернулся, обаятельно улыбнулся и ответил:

— Лахджа, Лахджа, — покачал головой Хальтрекарок. — Низших демонов может создавать любой демолорд. И даже не только демолорд. Можно просто зельем бушуков упиться. А вот произвести высшего демона, да еще высококлассного… за этим мы ходим к Матери Демонов.

– Мог бы, но зачем?

— А, понятно.

Ответ прозвучал настолько спокойно и естественно, что сосед не уловил нахальный подтекст и объяснил:

— К тому же… я же не мог позволить тебе превратиться во что-то подобное. Грубая демонизация, знаешь ли… она не настолько контролируема, как нам бы хотелось. Наружу вылезает все, что сидит в потемках души… у Гриши, как видишь, много чего сидело.

– Люди пытаются спать.

— Да уж… — не могла оторвать взгляда от гейм-мастера Лахджа. — Это так мерзко… что даже завораживает. Как человек-морж или человеческая многоножка.

– У нас ночной рейс, если вы не заметили, – добавил второй мужик.

— Что такое человеческая многоножка? — заинтересовался Хальтрекарок.

– А вы правда спите в самолёте? – притворно изумился Александр.

Лахджа хотела было ответить, но тут же осеклась. Она уже несколько раз нечаянно стала так причиной новых шоу.

– Да.

– Разумеется.

Но Хальтрекарок уже сам подглядел в ноосфере.

— А, я это уже делал, — отмахнулся он. — Ничего интересного.

– То есть вас совсем не пугает, что вы находитесь на высоте десять тысяч метров и со скоростью девятьсот километров в час мчитесь в весьма условном направлении? Будучи запертыми в железяке, весом девяносто тонн? Вы вообще можете себе представить девяносто тонн? Я в армии танкистом служил, знаете, сколько танк весит? Сорок тонн. В два с лишним раза меньше. И он по земле ползает, понимаете? Ему падать некуда. Хотя с чего там падать? Вы способны поднять сорок тонн? Мало кто может. И танк сам себя высоко не поднимет, разве что прыгнуть может, если разгонится, и то недалеко. А мы сейчас на десяти тысячах метров! Вы знаете высоту Эвереста? Восемь километров. Знаете, сколько до него отсюда спускаться надо? Например, на санках? Два километра строго вниз. – Александр указал глазами на пол. – А наши санки весят девяносто тонн, и возникает вопрос: как они вообще на такую высоту взобрались?

Вот так простой смертный юноша Григорий Ляликов и стал мелким демоном на службе у Темного Балаганщика. Но пока он таковым становился, пока Хальтрекарок завершал непростую процедуру демонизации, демолорды беседовали за фуршетом — и беседу их тоже необходимо здесь привести.

Мужики переглянулись.

— Полагаю, вы гадаете, зачем я попросил вас всех в этом поучаствовать, — сказал Корграхадраэд, насаживая на вилку личинку Хлаа. — Зачем попросил вас, демолордов, владык Паргорона, бегать по лабиринту на потеху толпе. Зачем я сам, Темный Господин, карабкался по скользким ступеням, пока надо мной хохотала половина Паргорона.

– Иногда нужно задумываться над тем, что нас окружает, – серьёзно и с большой грустью произнёс Александр. – И тогда сон уходит сам собой. – После чего вновь повернулся к Феликсу и как ни в чём не бывало поинтересовался: – Так на чём мы остановились? – Но ответить не позволил: – Ты по какому ведомству проходишь?

— Затем, что это весело? — предположил Клюзерштатен.

– На государевой службе, – сказал Вербин, мысленно отдавая должное проницательности попутчика.

— Ради трехсот тысяч условок? — сварливо осведомился Каген.

– Не в налоговой?

– Нет.

— Не отрицаю, я позабавился, — согласился Корграхадраэд. — И триста тысяч я бы взял с удовольствием, конечно. Но важнее иное. Я хотел взглянуть сам и продемонстрировать всем вам, как у нас, верхушки этого мира, с сотрудничеством. Скверно у нас с этим, господа. Посмотрите на себя. Даже гохерримы, наши благородные воители, мгновенно передрались, едва стало известно, что выигрыш увеличится, если расправиться с членами команды. Даже Янгфанхофен, лучший среди нас, повел себя как последняя паскуда и ударил меня ногой. Куда это годится?

– Всё равно неплохо, – поразмыслив, решил Александр. – Времена сейчас непростые, лучше быть поближе к казне. У тебя во фляжке что?

– Ты заметил фляжку? – искренне удивился Феликс.

— Это всего лишь игра, — улыбнулся Ксаурр. — Игры необходимы, чтобы выпускать пар. Время от времени.

– Я по молодости в пограничных войсках служил, – ничуть не смущаясь, рассказал «танкист». – Глаз намётан, знаешь ли. Так что припас?

— Игра. Но с высокими ставками. А избивая друг друга, мы добились только одного — проигрыша. Восторжествовали те, кто был ниже нас… настолько ниже, что мы их даже не замечали. Вообще не обращали на них внимания. И в результате мы потеряли все. Это и впрямь изящная метафора, вам не кажется? Балаганщик преподал нам сегодня неплохой урок.

– Виски.

Бекуян и Ге’Хуул переглянулись. Каген хмыкнул. Гариадолл покатал вино в бокале и пробормотал:

– Отлично, – одобрил Александр. – Я после него сплю, как младенец. – И вызвал стюардессу. – Олечка, солнышко, завари нам с другом, кофе, пожалуйста, спасибо, звёздочка моя. – Улыбнулся вслед удаляющейся девушке и продолжил: – После кофе я тоже сплю, но не как младенец, а как взрослый мальчик. Такой, знаешь, лет тридцати пяти… – Блондин неожиданно замолчал, внимательно посмотрел на Феликса и спросил: – Почему ты всё время молчишь? Расскажи что-нибудь о себе.

— Может, сын Аркродарока и не настолько глуп, как я всегда считал…

* * *

Интерлюдия

Волосы разметались по подушке. Глаза закрыты, а рот чуть приоткрыт. Дыхание ровное.

— В первой половине рассказа была куча непонятных слов, — заметил Дегатти, кормя попугая арахисом. — Матти просто не успевал переводить.

Спит…

— Но ты же в целом все понял? Я уж не стал расшифровывать каждый термин.

Немного беспокойно, но точно спит. Кулачок левой руки крепко сжат, как, бывает, сжимают его младенцы.

Маленькая…

— Да понял, понял. Но честно говоря, этой байкой ты только укрепил меня в моем мнении. Ну то есть да, в этот раз у смертных все закончилось хорошо — они все остались живы и здоровы, заработали кучу золота, а у одного, кажется, вообще сбылась заветная мечта… странный тип… но это же редкий случай, верно?

Впрочем, не такая уж и маленькая.

— Думаю, даже исключительный, — заметил Бельзедор. — Именно поэтому Янгфанхофен о нем и рассказал — продемонстрировать, что иногда и вот такое случается.

В комнате жарко, во сне Лера скомкала одеяло в ногах, а свободная футболка – её единственная одежда, задралась, и теперь девушка лежала обнажённой, а поскольку мужчина, которого Лера знала под именем Аркадий, наблюдал за ней с помощью видеокамеры, в некоторые моменты ему начинало казаться, что он видит затянувшееся вступление к фильму для взрослых. Камера была дорогой, с хорошим разрешением, и бросив на картинку несколько взглядов подряд, Аркадий рассмеялся, пробормотал:

— Вот неправда, — замотал головой Янгфанхофен. — Неправда. Дегатти, ты что же, думаешь, что раз мы демоны, то спим и видим, как бы это сделать побольше зла?

– Это неизбежно. – Приблизил изображение и стал медленно, очень внимательно разглядывать спящую красавицу.

— Многие так считают, — пожал плечами волшебник.

Не толстенькую, но изящно округлившуюся молодую женщину с покатыми плечами, небольшой, на «троечку», но очень красивой грудью с крупными тёмными сосками, и тонкой талией, подчёркивающей крепкие бёдра. Ни намёка на юношескую худобу, что Аркадию очень нравилось – он любил, когда молодые девушки могли похвастаться развитой женственной фигурой. Глаза у Леры были тёмными, маленькими, но очень яркими, живыми и смешливыми. Сейчас закрыты, но Аркадий их прекрасно помнил. Ему нравилось в них смотреть. Завершали картину чёрные брови, аккуратный носик и полные, чётко вырезанные губы идеальной формы. Девушка возбуждала Аркадия. А когда она перевернулась на живот, показав камере округлую попу, мужчина пробормотал:

– Нет, это невозможно. – И отвернулся от монитора, на который шла «картинка» с камеры.

— Эти многие ошибаются. Мы не Бельзедор, мы не делаем вам гадости просто так, ради какого-то идейного Зла. В общем-то, мы точно такие же, как вы, просто не запертые в рамки моралей… и обладающие огромным могуществом. Ты бы вот сам каким был, получи ты могущество демолорда?

— У меня, конечно, Бриар всего лишь третьей степени и до демолорда мне далеко… — задумчиво произнес Дегатти, — …но в сравнении с большинством обычных смертных я очень даже могущественный. Но моя совесть перед этими обычными смертными чиста. Кустодиан против меня ничего не имеет.

И улыбнулся, подумав, что может в любой момент, когда только пожелает, войти в комнату и полюбоваться спящей девушкой. Прикоснуться к ней. Поцеловать. И даже взять её. Но в подглядывании была своя прелесть, приносящая необычное, ни на что не похожее наслаждение. Ведь Лера не знала, что Аркадий за ней наблюдает, и вела себя естественно, очень по-настоящему, что умиляло и возбуждало мужчину. Возбуждало настолько, что он с трудом заставлял себя переставать любоваться Лерой.

— Так это именно потому, что у вас есть Кустодиан и другие волшебники, посильнее тебя. Начнешь баловать — придут и дадут тебе по сопатке. А если бы этого всего не было? Если бы ты мог творить все, что пожелаешь, ни на кого не оглядываясь? Каким бы ты стал?

Но и дела сами себя не сделают. Тем более – важные дела.

— Понятия не имею. Но ты же мне сейчас расскажешь, да?

Аркадий вернулся к ноутбуку, который успел свалиться в «спящий режим», запустил программу, положил руки на клавиатуру, собираясь поработать, но понял, что видит не цифры и буквы, а раскинувшуюся на кровати Леру. И не просто видит, а чувствует её запах, слышит её тихое дыхание, ощущает её близость – физически! – ощущает, что она рядом, и хочет…

— Да, у меня есть на примете одна забавная байка об одном простом смертном, молодом крестьянине, который… впрочем, давай я начну с самого начала.

Самое удивительное заключалось в том, что Аркадий не хотел заняться с девушкой любовью. То есть хотел, но не сейчас. Сейчас он испытывал иное желание – сказать, обратиться к ней, выговориться. Вид спящей красавицы пробудил в Аркадии чувства, о существовании которых он давно забыл. Но к которым был готов. И которых жаждал.

Аркадий хотел быть нежным.

И хотел говорить с чудесной девушкой, слышать её голос, её рассказы, но в первую очередь – хотел говорить сам. Хотел поделиться тем, что у него на душе. Тем, о чём никогда никому не рассказывал.

Поэтому Аркадий закрыл программу, отставил ноутбук, вышел из кабинета и быстрым шагом добрался до комнаты девушки. Метрах в пяти от неё стал ступать тише – Лера же спит! – дверь открыл бесшумно, однако внутрь не вошёл. Остановился на пороге и долго, почти две минуты, смотрел на спящую девушку. И лишь потом решился заговорить. Но очень-очень тихо, почти шёпотом, боясь нарушить сон своего сокровища.

– Так получилось, что я никогда в жизни никому не говорил о чувствах. Я имею в виду – о настоящих чувствах, тех, которые действительно наполняют душу. Но при этом я хорошо знаю, что нужно говорить женщинам, как нужно говорить женщинам, как ласкать вас словами, какими словами и с какой интонацией. Я очень хорошо это знаю и умею. И мне всегда казалось, что это и есть разговор о чувствах – лёгкая ложь, которая приводит к приятному продолжению. Нет, не казалось – я в этом не сомневался. Я думал, что большего не существует, но однажды встретил женщину… не ревнуй – это было давно… я встретил… – на губах Аркадия появилась грустная улыбка. – Я встретил… я шептал ей привычные слова и лишь потом задумался о том, что все они, все те слова, что я шептал привычно, – я произносил их совершенно по-новому. Я жил этими словами. Я остро чувствовал каждый их звук и то, что они означают. Я понимал смысл этих слов, а не повторял работающий алгоритм. Привычно. Я это понял, когда стало слишком поздно – я потерял ту женщину. И в следующий раз мои слова вновь звучали глухо. Привычно. Ты не представляешь, как я тогда на себя злился, как ругал себя за то, что говорил ей только стандартные слова, пусть и говорил от души. Я ругал себя за то, что не рассказал ей о своих чувствах по-настоящему, пусть не так гладко, как это звучало… привычно… для меня… Зато по-настоящему, потому что второго шанса у меня не было. В жизни редко бывает второй шанс. И я свой упустил.

Аркадий провёл пальцами по дверному косяку. Он жаждал коснуться девушки, но Лера спала, а будить её он не хотел. Да и так, наверное, было лучше – без касаний. Издалека. Едва различимым шёпотом.

Властью пестрого фазана

– Я не жалуюсь. Я рассказываю, как есть.

1365 год Н.Э., Парифат, Марюлия.

Ещё одна пауза.



Люгоша перевернулся на другой бок и сладко потянулся. Ох и славный сон ему приснился! Будто стоит он по самые колени в золоте, да корона у него на голове королевская, а весь честной люд ему славу кричит, восхищается мудростью своего нового короля. То-то приятно было.

И еще во сне девка некая была. Кажись, королевская дочка. Люгоша ее не как следует рассмотрел, потому что королевскую дочку и в глаза не видывал. Но уж верно она получше крестьянских-то девок.

– Я был близок со многими женщинами, ты ведь понимаешь, что не первая… Не обижайся, но так получилось. Вы входите в мою жизнь и приносите в неё нечто новое, каждая – своё. Ни одна из вас не идеальна, но каждая уникальна, а главное – вы все избраны. Да, не спорь – избраны. Тебе может показаться, что встреча… что наша встреча, которая полностью изменила твою судьбу, была случайной, что тогда, в московском баре, ты была слишком пьяна и только потому повелась на мои речи, но это не так. Ты не была сильно пьяна, Лера, твой взгляд безразлично скользил по сидящим в баре людям… безразлично… до того мгновения, пока ты не увидела меня. И вспыхнула искра, которую невозможно не почувствовать. Ты увидела меня, хотя я всегда сажусь в углу, не привлекаю внимания и внимательно наблюдаю. Я тоже разглядываю посетителей, но в отличие от тебя не лениво, от нечего делать, а целенаправленно – я ищу правильный взгляд. Бывает, ухожу из заведений в одиночестве на протяжении нескольких дней и даже недель. Но я не волнуюсь и не беспокоюсь, я знаю, что обязательно встречу ту, единственную, особенную женщину, которая посмотрит на меня так, что не останется сомнений – она пойдёт за мной куда угодно. В этом есть что-то мистическое. Я ведь просматриваю огромное количество претенденток. Я осторожен и терпелив, я умею видеть правильные взгляды, но каждый раз изумляюсь тому, как это работает. Как тесно сплетаются наши судьбы. Какое доверие мы начинаем испытывать друг к другу. И, кстати, я встречал правильные взгляды не только в барах – ещё в парках, магазинах, метро, просто на улице… Везде находятся женщины, замечающие того, кто не хочет быть замеченным. Что-то заставляет вас обращать внимание именно на меня. Мы начинаем разговаривать. Через десять минут становимся лучшими друзьями. На следующее утро просыпаемся влюблённой парой. А потом мы становимся очень и очень близки. – Аркадий вновь выдержал паузу. – Ты уже догадываешься, насколько тесным будет наше знакомство, но стараешься об этом не думать. Ты гонишь эти мысли, но поверь – всё то, что ты себе нафантазировала, померкнет перед тем, что я с тобой сделаю. Но я не собираюсь спешить. Нет. Это место располагает к долгим и вдумчивым отношениям, и я, признаться, люблю именно такие – долгие и вдумчивые. Если брать среднюю продолжительность жизни, мы будем вместе очень недолго. Но я сделаю всё, чтобы эта часть жизни показалась тебе намного длиннее предыдущей.

Люгоша бы и дольше спал, хоть и солнце уже взошло. На сеновале-то хорошо, мягко. Сеном пахнет свежим, котейко рядом песенку мурчит. Ему тоже вздремнуть в охотку — так одна радость.

Но дольше спать нельзя, батенька уже со двора кричит. И мамка тоже ему вторит, неймется ей все.

Аркадий начал медленно поворачиваться, собираясь покинуть комнату, но задержался и вновь улыбнулся.

— Люгоша, да что ж ты все дрыхнешь-то?! — раздалось уже прямо за дверью. — А ну, подымайся!

– Но есть ещё кое-что, о чём ты должна знать, Лера, кое-что очень важное. Я умею ловить правильные взгляды, но никогда раньше не чувствовал той искры, о которой рассказал. Той искры, которая заставляет меня произносить слова по-настоящему и хотеть… хотеть говорить о чувствах. Раньше так было один-единственный раз. И теперь… с тобой, Лера. Удивительно, но почему-то – с тобой.

Люгоша только поворотился, да зарылся поглубже в сено. Авось и не найдут так.

Больше он не задерживался. Вернулся в кабинет, запустил программу на ноутбуке и подменил информацию в базе данных авиакомпании, убрав из неё все упоминания о том, что Валерия Герасимова путешествовала из Москвы в Иркутск. А когда закончил, вновь посмотрел на монитор, приблизил изображение и коснулся ягодиц девушки. Очень мягко. И улыбнулся так, словно в самом деле ощутил кончиками пальцев нежную кожу и приятную упругость молодого тела. Будто ласкал её, постепенно разжигая.

Нет, нашли. Батенька уж знал, что Люгошу всегда на сеновале найти можно, а если не на сеновале — то в другом месте, где спится крепко. Три вещи Люгоша любил больше всего на свете — спать вволю, есть досыта, да чесать, где чешется.



Прикоснулся так, будто любил.

— Чесать, где чешется?.. — не понял Дегатти. — У него вши, что ли?

Лера по-прежнему лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, показывая себя со спины. Лежала спокойно, не шевелясь и не вздрагивая, что давалось ей с огромным трудом, зато Аркадий не видел, что из закрытых глаз девушки льются слёзы.

Она не знала о видеокамере, но не хотела их показывать.

— Эвфемизм, думаю, — сказал Бельзедор. — Неожиданная цензура от Янгфанхофена.

Даже себе.

— Не цензура, а местный говор, — сказал Янгфанхофен.



Только эти три вещи Люгоша и делал в охотку. Была б его воля — так только б ими и занимался. Только родители что-то с каждым годом все чаще на него покрикивали, да все злей бывали, когда Люгоша не в прыть бежал приказы их выполнять.

Один он у родителей-то остался. Брата в армию забрили, королево войско. Сестра замуж вышла, за бортникова сына. Родители про него хорошо-то говорят — мол, и батеньке своему помогает во всем, и пасеку расширил, и вообще юноша добрый и смиренный. А Люгоша-то и не против, Люгоша очень даже рад, что сестрице такой муж хороший достался.

11 лет назад, август

Он еще и медком всегда угощает, когда в гости придешь. Потому Люгоша к нему любил ходить. Раньше вообще каждый день ходил, медку просил. Но потом родители чего-то наругали, он и перестал ходить. Теперь так, иногда только мимо проходит, а если сестра во дворе, то и спрашивает, нет ли медку лишнего.

Есть ли в реальности окружающего мира место необъяснимому?

А свои родители Люгошу медком не угощают. Только ворчаньем, да нравоучениями, да все работой пытаются нагрузить.

Или мы сами вводим его в жизнь, определяя, во что нужно верить, а во что – нет? Определяя для себя. А потом верим в то, что выбрали, и наша вера порождает надежду. И даёт нам силу пройти через любые испытания. А если сил оказывается мало, если мы не можем в реальности найти нужного или необходимого, то обращаемся к тому, чьё существование не доказано, но возможно – в надежде обрести то, чего нам так отчаянно не хватает. Чего мы жаждем. О чём мечтаем. Без чего не можем жить… Мы просим о милости, подобно сдавшемуся в плен солдату, и так теряем право на самостоятельное решение. Ведь если милость оказана – за неё нужно платить. Так или иначе – платить.

— Ты, Люгоша, хоть свинью бы завел, — сказал батенька, когда он все же выбрался с сеновала. — Давай я порося куплю, а ты его выходишь, выкормишь, да продашь.

И чем больше мы получим – тем больше придётся отдать.

— Не, батенька, лениво мне, — отмахнулся Люгоша. — Свинья — она тупая. Ничего не делает, только спит да жрет. Не хочу я за такой скотиной ходить.

— Понимаю тебя, сынок, — вздохнул батенька. — Хорошо тебя понимаю. Ну пойди матери помоги, корзины плести.

Но мало кто думает о том, что каждая исполненная просьба имеет свою цену. Ведь мы подсознательно считаем, что существование необъяснимого не доказано, а только возможно. И если после обращения всё-таки обретаем желаемое, то списываем приобретение на «случайность» или «совпадение», на «удачный расклад», стараясь позабыть о том, что искренне верили. Что жаждали. Что были готовы на всё. Мы стараемся вернуться в привычную реальность, в которой всему есть логичное объяснение, пусть даже на уровне – «повезло!». Стараемся не думать о том, что получили не потому, что «так совпало», а потому что просили.

— Не, батенька, у меня пальцы неловкие, — отмахнулся Люгоша. — Да и не умею я бабье-то дело делать.

Людям не нравится чувствовать себя должниками.

— Так если не делать, то и не научишься. Ну хоть паданцы иди собирать.

А многие этого боятся – боятся думать о том, что стали обязаны таинственному необъяснимому, продемонстрировавшему невероятную силу. Парадокс: люди приходят с мольбой, уповая на силу тех, кто является их последней надеждой, а убедившись в могуществе тех, к кому обратились – начинают их бояться.

— Эх, спину опять гнуть… Ну ладно…

Люди… такие люди…

Но паданцы Люгоша все-таки собирать пошел. Они вкусные бывают, их пока собираешь — то и есть можно.

Но я не обвиняю их ни в чём и уж конечно не смеюсь над их непоследовательностью и страхами. Сам я слишком прагматичен, чтобы полагаться на необъяснимое, как в литературе, так и в жизни, но догадываюсь, что движет теми, кто верит – надежда. Которая иногда оказывается столь эфемерной, что поддержать её способен лишь тот, чьё существование не доказано, а только возможно. Поэтому я не осуждаю людей: ведь часто, чертовски часто бывает так, что человек живёт лишь до тех пор, пока у него остаётся надежда.

Правда, дристал с них Люгоша каждый раз, но то дело понятное, коли немытое что есть — то и дрищешь. Люгоша бы мыл, да лениво было. Это ж каждый раз с яблоком бегать надо к колодцу, а оно прямо сейчас в руке, так в рот и просится.

— А вот бы придумать такое заклинание, чтобы паданцы само собирало, — размечтался Люгоша, глядя на пустую корзину.

Пусть даже на того, чьё существование не доказано…

— Какое тебе заклинание, Люгоша? — вздохнул батенька. — Ты даже в школу храмовую ходить заленился. А волшебники всю жизнь учатся, да трудятся.

///

— А… а вот кабы волшебству учиться, так я б не заленился! — заупрямился Люгоша. — Это ж волшебство, а не ерунда какая!

– Приезжай за нами в воскресенье в три дня, – сказал Кейн, глядя лодочнику в глаза. – Договорились?

— Люгоша, ты уже час паданцы собираешь — ни одного не собрал.

– А не поздно? – удивился тот. – Пока до Хужира дойдём, пока вы до парома потом доедете…[4]

— Да я задумался просто.

– У тебя что, планы на вечер? – поднял брови Кейн.

— Об чем задумался-то на такой долгий срок?

Лодочник осёкся. Замолчал, глядя на собеседника в упор и пытаясь понять, как реагировать на вопрос, который прозвучал не грубо, но очень жёстко. Так спрашивал командир роты, когда юный лодочник отдавал Родине долг в Забайкальском военном округе, и этот молодой мужчина вольно или невольно с такой точностью скопировал интонации капитана Рюмина, что лодочник едва не вытянулся по стойке «смирно». Но опомнился и лишь головой покачал, удивляясь, с какой лёгкостью мальчишке удалось смутить его – мужика пожившего и битого.

— Да о том, что ерунда это — паданцы эти. Наносное. Ни к чему их и собирать, я думаю.

«А может, он тоже офицер?»

Батенька снова вздохнул и сказал, что коли Люгоша паданцев не наберет хоть две корзины, то и жрать сегодня не будет. Бить-то Люгошу родители никогда не били, а вот без еды оставляли, да в последнее время все чаще.

Кейн, в свою очередь, старался держаться спокойно и не выдать охватившего его раздражения. Лодочник ему не понравился с первого взгляда: грузный, неторопливый, явно себе на уме дядька, задающий слишком много вопросов, которые Кейн воспринимал как попытку влезть не в своё дело. Но и деваться было некуда: когда молодой человек сообразил, что в арендованную на выходные лодку вся компания не поместится, искать вторую было поздно и пришлось договариваться с чересчур любопытным толстяком, который, к тому же, откровенно пялился на легко одетых девушек.

— Ты, Люгоша, коли ленивый такой, так ложись на землю, да и помирай, — сказал батенька. — Легче дела и захоти — не выдумаешь. А мы тебя вечно тянуть не будем. И так уж старые.

– Планов на вечер у меня нет. Но вы, получается, в ночь в Иркутск поедете?

И ушел. А Люгоше до того обидно стало, что он и не собирал ничего, пока батенька не ушел. Из гордости. А как подальше отошел, да видать его перестал, то и начал все-таки — но тоже неохотно.

– Нам главное на паром успеть, а дальше, да – в ночь, – ответил Кейн. И с усмешкой добавил: – Не люблю стоять в пробках.

И думал Люгоша про себя обиженно, что батенька с маменькой сами его родили, а он и не просил. Что он — хотел крестьянским сыном родиться? Не хотел. Ни свиньи ему эти вонючие не нужны, ни паданцы эти, с которых один дрищ, да кисло во рту.

– Ну, как скажешь, – развёл руками лодочник. – Приплыву в воскресенье в три.

Он бы, может, лучше в королевском дворце родился. Королевичем. Вот тогда бы он уж все делал — и учился, и работал.

– Вот и хорошо.

Потому что то работа такая, королевская. Важная, значит. Ее делать и не против совести вовсе, а очень даже в охотку.

Фразой и тоном Кейн дал понять, что разговор окончен, однако лодочник бросил взгляд на склонившуюся к рюкзаку Зебру, вздохнул и вдруг спросил:

И маменьку с батенькой он бы тогда уважал. Короля с королевой-то как не уважать. И помогал бы им во всем.

– Ты хорошо подумал?

А этим-то чего помогать? Только гоняют, да орут. Родили себе работничка.

– О чём? – не понял Кейн, мысленно уже распрощавшийся с толстяком.

С утра в доме прибери, это сделай, воды принеси, да помоги батеньке забор чинить, да корову встреть, да сестре гостинца отнеси, да не сожри его сам по дороге…

– Местные к мысу Рытому с опаской относятся. И слухи о нём самые разные ходят.

Люгоша ничего обычно не делал, конечно. А когда делал, то так, из-под палки. Нужно было ему приказать три раза, а потом еще и четвертый — тогда только он немного пошевеливался. Хотя парнем был здоровым, крепким.

Сегодня вот он собрал все-таки одну корзину паданцев… как раз до обеда управился. Потом обед съел. А потом снова на сеновале спать завалился, пока еще что не наказали. А то с них станется — нарежь паданцы, да сушить выложи… Люгоша уж ученый, знает.

– Что говорят? – осведомился Кейн, демонстративно переводя взгляд с лодочника на расположившихся на берегу друзей. У них получилось добраться до мыса довольно рано, ещё и четырёх часов не было, но до вечера нужно успеть обустроить лагерь – в том месте, которое он выбрал, и времени на болтовню тратить не следовало. Однако толстяк ещё на Ольхоне пытался поделиться известными ему сведениями о мысе Рытом, и Кейн решил его выслушать, несмотря на то что его собственная информация была куда объёмнее той, которую лодочник сумел собрать за всю жизнь. Причин же для проявления вежливости было две. Во-первых, обычные туристы никогда не откажутся от подобного разговора – чтобы потом с придыханием пересказывать друзьям и родственникам узнанные «тайны». Во-вторых, глупо ссориться с тем, кому предстоит забрать команду из этого дикого края. Ещё обидится и не приплывёт, скажет, что «забыл». А на одной лодке придётся делать две ходки…

– Шаман говорит, что здесь запретное для людей место, даже для шаманов запретное, – негромко рассказал толстяк. – Тот, кто здесь живёт, чужих не любит, сам никого не зовёт и ходить никому не разрешает. Так что лучше его не раздражать.

Но долго Люгоше в этот раз проспать не удалось. Батенька выкопал его из сена, оттаскал за ухо, да велел за хворостом в лес пойти. А то осень уж скоро, а дровяник пустеет.

Сообщение не содержало ничего принципиально нового, однако в целях поддержания рабочих отношений пришлось изобразить интерес:

– Ты сам с шаманом говорил?

— Скоро на порубки ходить будем, — мрачно обещал ему батенька. — Я уже приметил сухостой кое-где. Но это потом, а сегодня просто хвороста набери, для бани.

– Доводилось.

— Да зачем баня-то, батенька? — лениво ответил Люгоша. — В реке помоемся.

Кейн вздохнул, показав, что услышанное произвело на него сильное впечатление, но промолчал. Лодочник же принял вздох собеседника за чистую монету и предложил:

– Хочешь, я тебя на другой мыс заброшу? За те же деньги. Здесь полно удобных мест, где можно спокойно встать лагерем.

— Осенью-то? Хочешь, чтоб родители от лихорадки раньше сроку загнулись? Да и печь натопить надо.

– Почему ты это предлагаешь?

— Да что проку ее топить-то, все равно потом остынет. Надо просто весны подождать, тогда само тепло станет. Солнышко согреет.

– О тебе беспокоюсь. И о них. – Толстяк кивнул на ребят. – Давай переедем, пока вы лагерь не разбили.

— Знаешь, иногда я спрашиваю твою мать — а не падал ли ты из люльки, пока я не видел? — сказал в сторону батенька. — Клянется, что нет. И если не пойдешь за дровами — будешь ждать весны снаружи, в дом не пущу.

Кейн вздохнул ещё раз, так же тяжело, ловко демонстрируя лодочнику напряжённую работу мысли, после чего покачал головой и медленно ответил:

Этого Люгоше не захотелось, потому как зимы в Марюлии холодные, да снежные. Зимой он не на сеновале валялся, а на печи, с котейкой. Котейка — один ему друг в этом доме, только он Люгошу понимает, да образ жизни его разделяет.

– Я ценю твою заботу, правда ценю, но мы останемся здесь. Так уж решили.

Хотя этот предатель иногда все-таки охотится за мышами. Выделывается. Приносит к порогу и складывает в груду. Маменька тогда кота очень хвалит, да молочка ему подливает — а кот и рад.

– Как знаешь. – Лодочник снова посмотрел на Зебру. – В воскресенье в три.

Но пока-то до зимы далеко еще. Осень только началась, тепло, солнышко печет. Чего родители его так заранее за дровами гоняют, когда они вовсе и не нужны пока еще?

– Да, в воскресенье в три. На этом месте.

– Надеюсь, увидимся.

Хотя пока хворост собираешь, тебя и не видит никто. Люгоша первым-то делом вздремнул под деревом, пока солнышко высоко еще, потом почесал, где чесалось, а потом на муравейник набрел, на мурашей битый час пялился. Эвона их сколько, да все суетятся, дела свои делают.

Больше ему сказать было нечего.

Им бы медку капнуть, да посмотреть, как суетятся. Или гусеницу пожирнее. Но гусениц рядом не было, а медку Люгоша и сам бы навернул. Так что он просто палочку в муравейник сунул и муравьев объел. Кисленькие они, во рту щекочут.

Кейн проводил отходящее от берега судёнышко долгим взглядом, дождался, когда лодочник возьмёт курс на Ольхон, и подошёл к друзьям.

– Отдохнули?

Потом немного хвороста собрал. Вчерась буря случилась, много хвороста в лесу нападало. Люгоша и других сборщиков пару раз встретил — то деда Варнаса, а то бабку Ликодею. Хворост собирать — работа для стариков, им нагибаться только в радость, они уже скрюченные. Люгошу батенька зря послал, надо ему о том сказать.

Задал вопрос, понимая, что усталости, по большому счёту, взяться неоткуда: Байкал сегодня был настроен дружелюбно и переход из Хужира на Рытый превратился в приятную прогулку, наполненную шутками и смехом. А самое главное, хорошее настроение не оставило ребят и после высадки: дожидаясь, пока лидер закончит с лодочником, члены группы что-то оживлённо обсуждали, смеясь и активно жестикулируя.

А когда солнце уж на убыль пошло, засобирался Люгоша домой. Маловато собрал, пожалуй, но что уж, сколько вышло. Не ночевать же в лесу.

Как самые настоящие туристы.

И тут он услышал квохтание. Курица, что ль, в лес забралась?.. а, не, не курица… фазан!.. в силки попал!

– О чём вы говорили? – спросила Рина.

Ох и крупный, ох свезло-то!.. Люгоша дюже обрадовался такому везению. Конечно, силки чужие, не Люгоша их ставил — ну так и что? Хозяин придет, так даже и не расстроится, что силок пустой. Он же не узнает, что туда кто-то попадал.

– Наш толстый друг рассказал, что мыс Рытый – весьма непростое и даже опасное место, которое лучше обходить стороной. – Кейн улыбнулся и пожал плечами. – Ничего нового.

А Люгоша фазана домой отнесет, родителей обрадует. А то все говорят они, что от него проку нет, что ничего для хозяйства не делает — а он им и покажет, что вот, тоже может кормильцем быть. Целого фазана принес.

Рина рассмеялась:

Фазан был очень крупный и очень красивый. Пестрый весь, разноцветный. Люгоше даже подумалось, что его есть-то, быть может, и не стоит… хотя не, лучше просто съесть. А то батенька его разводить захочет, так Люгоше за ним ходить и выйдет, а ему лениво. Пусть уж лучше маменька суп сварит, или в чугунке запечет, с галушками. Галушки Люгоша дюже обожал.

– Будто мы не знаем.

И только хотел Люгоша фазана схватить, как разинул тот клюв, да и… заговорил человечьим голосом!

И посмотрела на Доктора. Тот едва заметно кивнул.

– Как это – опасное? – растерялась Настя.

— Не ешь меня, Люгоша, — сказал фазан. — Лучше отпусти меня из плена, а я тебе за то пригожусь.

– Именно так – опасное. – Кейн посмотрел девушке в глаза. – Я ведь рассказывал.

— Ишь, говорящий фазан, эка!.. — подивился Люгоша. — Колдун, что ли?

– Ты говорил, что мыс Рытый считают опасным шаманы, – уточнила Настя.

— Не колдун я, а волшебный дух, — сказал фазан. — Отпусти меня, Люгоша, что тебе стоит?

– Всё так, – подтвердил Кейн. – А люди слушают шаманов и тоже считают мыс опасным.

— И то, негоже духа волшебного есть, — пригорюнился Люгоша. — Ну лети тогда себе.

– О людях ты не говорил.

Распутал он силки, отпустил фазана — да тот не улетел. Взмахнул крыльями, переступил с лапы на лапу и молвил:

– Разве шаманы – не люди? – тихо обронила Зебра.

— Добрая у тебя душа, Люгоша. Будет тебе за то награда. Исполню я тебе три желания.

– То есть, людям, которые верят шаманам, ты доверяешь больше, чем самим шаманам? – не сдержался Доктор.

— Три желания?! — обрадовался Люгоша. — Как в сказке! Да это ж!.. это ж я!.. чего б пожелать?.. о, точно!.. Хочу кир до колена!

Сидящий рядом Кислый громко хмыкнул. Настя покраснела, помолчала и со вздохом призналась:

– Я об этом не подумала.

У фазана растопырились перья, и на Люгошу он глянул с изумлением. Но ничего не сказал, только хвостом взмахнул… а в штанах у парня стало страшно тесно.