Когда мы вернулись к дверям кинотеатра, там собралось много народу. Чжао Чжунго в своем кресле занял середину дороги. Люди стояли позади или по обе стороны от него. Все они жили по соседству, и у всех на лицах застыло торжественное выражение, и внезапно не стало никакой тревоги по поводу того, что надвигается тайфун. Они были здесь, чтобы встретить Жун Яо. В мясных рядах уже не галдели так, как раньше, и мясные прилавки опустели. Когда приходит тайфун, людям становится не до мяса. Двери кинотеатра были плотно закрыты, и в нем стояла такая тишина, как будто он не открывался много лет, а пестрые киноафиши на стенах начали белеть и отваливаться.

Ветер время от времени приподнимал ткань, укрывавшую покойника, и я была ответственной за то, чтобы снова накрывать его, дабы никто увидел застывшего лица Жун Яо. Но как бы я ни старалась, я не могла уследить за всем одновременно – стоило потянуть за один край, как сползал другой, и мне никак не удавалось полностью прикрыть ему ноги.

Чжао Чжунго первым горько заплакал. Он изо всех сил пытался встать с инвалидного кресла, но не мог с этим справиться и чуть не кувырнулся вперед. Стоявшие позади прижали его к спинке. Чжао Чжунго рассказал им о делах минувших, о том, как они с Жун Яо вместе ходили в боях под градом пуль, рискуя жизнью. Хотя его сильный северный акцент и отнюдь не изящное изложение не давали людям до конца понять его, но в этот самый момент его воспоминания о Жун Яо произвели на людей еще большее впечатление. Даже мне казалось, что нынешний Жун Яо сильно отличался от обычного – он вернул себе былую славу и достоинство. Некоторые люди в толпе заплакали следом за Чжао Чжунго. Ветер трепал их волосы и увлажнял глаза. Они уступали место для прохода и выстроились в ряд с обеих сторон. Чжао Чжунго сам катил свою коляску и, возглавляя шествие, отвел нас домой.

Дурачок Пи никогда раньше не видел такой масштабной сцены и, кажется, струсил. Он отпустил носилки и побежал в сторону здравпункта.

Сморчок Хэ тоже остановился. Он сказал нам: «Основная мощь тайфуна обрушится на Даньчжэнь сегодня ночью, и ветер достигнет семи-восьми баллов… Но похороны все равно откладывать нельзя».

Жун Яо лежал в «парадном зале» нашего дома. В нем не было дверей, а пол был вспученный и неровный. Жун Сятянь и Жун Дунтянь навели порядок. Жун Чуньтянь и Жун Цютянь подвесили над Жун Яо москитную сетку, и казалось, что он просто спит. Я зажгла долгоиграющую лампу у него в изголовье. Чжао Чжунго сел рядом с Жун Яо, лицом к нему, как будто хотел поболтать с ним.

– Он пережил так много смертельных битв и остался жив. Не думал, что он умрет вот так, – сказал он нам.

Мы не разговаривали. Просто молча работали. В душе мы уже понимали друг друга без слов и начали планировать, как будем справляться с этими внезапными похоронами.

Чжао Чжунго тоже пребывал в раздумьях и чувствовал, что должен что-то сделать, но пока не придумал, что именно.

Жун Дунтянь, катя велосипед, как раз собирался выходить – пригласить группу музыкантов, чтобы те прочитали молитвы, и известить родственников и соседей о похоронах, – как прибыл торговец из Гаочжоу закупать лягушек. Он, как обычно, громко крикнул: «Жун Дунтянь, сколько добра накопил?»

Жун Дунтянь растерялся. Вяло указал на развешанных по деревьям лягушек. В смысле, да нисколько. Затем с траурным видом обернулся и бросил короткий взгляд на Жун Яо, лежавшего в «парадном зале». Проницательный бизнесмен из Гаочжоу что-то осознал, и выражение его лица в тот же момент стало торжественным и печальным. Жун Дунтянь сказал, собирай сам, сколько есть – все твои, тайфун идет…

Торгаш из Гаочжоу вошел и отвесил Жун Яо поясной поклон со словами: «Простите за беспокойство». Затем начал тихонько прибирать лягушачьи шкурки. Собрав все и ненавязчиво взвесив, он великодушно заявил: «Без малого тридцать цзиней, но я заплачу тебе как будто за все тридцать».

Жун Дунтянь не взял деньги у торгаша из Гаочжоу, а жестом велел отдать деньги Жун Чуньтяню: «Чтобы сделать дело, нужно потратиться». Жун Чуньтянь взял деньги у торгаша в Гаочжоу и взвесил их на руке с обеспокоенным видом.

Соседи хотели, чтобы у нас были достойные похороны, но у нас не было денег.

Чжао Чжунго наскреб несколько юаней и передал их Жун Чуньтяню. Тот заявил, мы не обеднеем без твоих грошей. Чжао Чжунго сказал, а у меня больше и нет. Жун Чуньтянь больше не мог отнекиваться, и ему оставалось только принять их.

Жун Цютянь бросился грудью на амбразуру и сообщил нам, что сходит к гробовых дел мастеру Кривому Ли.

– Пусть сделает достойный гроб, – сказал Жун Сятянь.

– За гробы Кривого Ли никогда не платят в рассрочку, доставка только по оплате.

И это была правда. Жун Сятянь вынул из кармана пачку банкнот, все мелким номиналом, небрежно пересчитал их, их было совсем немного, и протянул Жун Чуньтяню.

– Я вообще-то жениться собирался, – сказал Жун Сятянь, – а теперь придется отложить. Но даже если я не женюсь, у меня не так много денег.

У Жун Цютяня даже работы не было, не говоря уж о деньгах.

Сейчас, естественным образом став «старшим» в семье, Жун Чуньтянь оказался в затруднительном положении и сказал нам, не будем волноваться, давайте сделаем предварительные подсчеты. Жун Цютянь присел и неожиданно подумал: «А ведь правительство должно прислать гроб!»

Жун Чуньтянь ответил, мы не можем ждать решения правительства, да и что оно может дать? Гробы, подаренные правительством, тонкие, как бумага, стоит ветру подуть, развалятся на доски.

Я стиснула зубы и достала из чемодана пятьдесят юаней. Это поразило их.

– Откуда у тебя столько денег? – спросил Жун Чуньтянь.

– Это мои деньги на дорогу в Чанша, – сказала я.

– Деньги ветеринара Иня? – спросил Жун Сятянь.

Раз уж так вышло, мне оставалось только сказать «да».

– Нам не нужны такие деньги, позор какой, даже Жун Яо не захочет лежать в гробу, купленном на такие деньги! – язвительно сказал Жун Сятянь.

Судя по всему, Жун Чуньтянь был с ним согласен, потому что не хотел даже протягивать руку, чтобы взять мои деньги. Пришлось положить деньги себе в карман.

– После того как тайфун уйдет, я спрошу с ветеринара Иня. Что он за собака, черт его дери! – презрительно сказал Жун Сятянь.

Я чувствовала себя оскорбленной, но ведь я сама навлекла на себя этот позор. Левой рукой я яростно разорвала пятидесятиюаневую купюру в кармане, смяла в бумажный шарик, вынула и подбросила в воздух. Ветер внезапно пронес ее по крыше, и она полетела дальше в сторону Даньхэ.

Жун Чуньтянь пожалел о пятидесяти юанях и бросил на Жун Сятяня укоризненный взгляд.

– Неужели тебе не было бы стыдно пользоваться этими деньгами? Если бы Жун Яо знал, что они добыты проституцией, он бы ожил и прибил ее! – сказал Жун Сятянь Жун Чуньтяню.

Я стала семейным позором. Хотя Жун Яо и закрыл глаза, он наверняка ясно слышал слова Жун Сятяня, вот уж точно ему очень хотелось встать с пола и отвесить мне злую, звонкую затрещину. Я сдержала слезы, мне очень хотелось, чтобы поскорее начался ливень, и тогда я сняла бы одежду и смыла с тела грязь.

Жун Чуньтянь вздохнул, развернулся и отправился к себе в комнату, откуда вскоре донеслись буйные звуки копошения и поисков по всем закоулкам.

Вечером к нам домой снова пришел Сморчок Хэ. Сначала он повздыхал, стоя над Жун Яо, а затем сказал Чжао Чжунго, когда вы воевали против Японии… Жун Яо было нелегко дожить до вчерашнего дня. Чжао Чжунго не ответил на его слова, он неподвижно сидел в инвалидном кресле, застыв, как слабоумный. Сморчок Хэ не удержался и сказал нам, Жун Яо подобрал вас, брошенных младенцев, и вырастил, один мужик проделал работу, которую обычно выполняют три женщины, это было намного труднее, чем тогда победить японцев. Сходите узнайте, спросите, сколько он вытерпел ради вас, во сколько долгов влез, сколько еды выпросил, ходя от двери к двери – и ведь не в долг, а явно как милостыню! Вас кормил чистой едой, а сам ел отбросы… А вы когда-нибудь отплатили ему? Вы уважали его? Вы хотя бы на один день были ему настоящими детьми?

Жун Чуньтянь молчал с опущенной головой. На лице Жун Сятяня читалось раздражение. Жун Цютянь стоял, прислонившись к двери своей комнаты, с чрезвычайно задумчивым видом, как будто обдумывал свое следующее письмо. Жун Дунтянь отлаживал велосипед. После его утраты и обретения ему постоянно казалось, что велосипед не такой, как прежде, но он не мог понять, в чем проблема. За спиной у него все еще висел тесак.

Чжао Чжунго выпрямился, внезапно поднял голову и громко рявкнул нам:

– Пришло время вам проявить сыновнее почтение! А ну все сюда, поклонитесь Жун Яо в землю!

Мы все посмотрели на Жун Чуньтяня. После недолгого колебания тот неохотно подошел поближе, пристально посмотрел на Чжао Чжунго, а затем преклонил колени перед Жун Яо. Жун Сятянь и Жун Цютянь тоже, помедлив, подошли, а затем и мне пришлось. Мы все опустились на колени перед Жун Яо и отбили ему земной поклон, пусть и слегка небрежно. Только Жун Дунтянь притворился, что не замечает наших действий, и все еще склонялся, починяя велосипед.

– Жун Дунтянь, подойди и поклонись своему приемному отцу, – сказал Сморчок Хэ.

– Мне надо выйти, – медленно сказал Жун Дунтянь. – Хочу позвать музыкантов – не знаю, может, они побоятся, что мы им не заплатим, и тогда их не уломать.

Договорив, Жун Дунтянь хотел было укатить велосипед. Чжао Чжунго внезапно сорвался из инвалидного кресла и упал на землю, затем стремительно поднял кресло обеими руками и изо всех сил швырну его в сторону Жун Дунтяня. Кресло прилетело меньше чем в метре от Жун Дунтяня. Тот инстинктивно увернулся, кресло проехалось у него под ногами и врезалось в велосипед. Жун Дунтянь был ошеломлен, спесь с него как рукой сняло, она уступило место страху и панике, его тело сотрясала дрожь.

Сморчок Хэ тоже был шокирован поступком Чжао Чжунго. Конечно, он не мог понять, почему Чжао Чжунго так разозлился. Чжао Чжунго лежал на земле, тяжело дыша, и буравил Жун Дунтяня взглядом, досадуя, что не может подбежать и отметелить его. Сморчок Хэ хотел помочь Чжао Чжунго подняться, но не мог сделать это в одиночку, а сам Чжао Чжунго вовсе не собирался садиться.

Видя, что дело принимает скверный оборот, Жун Дунтянь рванул за ворота вместе с велосипедом. В спешке он уронил из-за спины тесак, но даже этого не заметил.

Мы встали. Ветер раздувал москитную сетку. Окно хлопало. Деревья начали раскачиваться. Небо потемнело. Заходил дождь.

Сморчок Хэ достал из кармана пачку банкнот, которая выглядела по-настоящему здоровенной, и сказал:

– Это деньги, которые Хай Куй попросила меня передать вам. Она очень просит вас купить для Жун Яо гроб получше.

Жун Чуньтянь не горел желанием принимать эту огромную сумму. Мне тоже показалось странным, что, когда речь шла о лечении, давно одинокая Хай Куй полагалась на помощь соседей, будучи сама бедной, как церковная мышь. Когда у человека, ожидающего смерти, внезапно появляется огромная сумма денег, это вызывает у людей подозрения.

– Так-то это были мои деньги, которые я копил всю жизнь, – сказал Сморчок Хэ. – Теперь они стали деньгами Хай Куй. Она выбила все золотые зубы у себя во рту и продала их мне, а еще отдала те два, что выбила раньше. После тайфуна я отдам их Ван Цин, пусть поменяет, это полностью вылечит зубную болезнь, которая мучила ее полжизни.

Жун Чуньтянь все еще не хотел брать деньги Сморчка Хэ.

– Это Жун Яо на гроб, – Сморчок Хэ сунул деньги в руку Жун Чуньтяню.

Тот увернулся и спросил:

– Вот возьму я ее деньги, а если она умрет? Кто купит ей хороший гроб?

Вопрос поставил Сморчка Хэ в тупик.

– Я не думал об этом. Я только за нее отдал деньги вам.

– Она не заслуживает хорошего гроба! – воскликнул Чжао Чжунго. Он опять нес свою чушь. Он даже не знал, кто такая Хай Куй. – Только Жун Яо, он достоин десяти хороших гробов!

Сморчок Хэ хотел сунуть деньги мне, но Жун Цютянь их нагло перехватил.

– Что ж, я прямо сейчас пойду к Кривому Ли, пусть он за ночь сделает хороший гроб, – сказал он.

Я достала из кармана два золотых зуба, которые Хай Куй подарила мне вчера, и протянула их Сморчку Хэ.

– Как раз хватит, чтобы поставить набор хороших зубов, – сказал он.

Я не знала, во что превратится Хай Куй после того, как выбьет все золотые зубы. Станет ли похожа на старую ведьму? Сморчок Хэ жестом велел мне прибрать инвалидное кресло Чжао Чжунго. К счастью, оно не развалилось. Жун Сятянь и Сморчок Хэ совместными усилиями водрузили Чжао Чжунго обратно.

– Надвигается тайфун, и я тоже должен идти, – сказал Чжао Чжунго.

– Надвигается тайфун, и кроме ада больше идти некуда, – ответил Сморчок Хэ.

– Ты совершили доброе дело, храни тебя Жун Яо, – сказал Чжао Чжунго Сморчку Хэ.

Сморчок Хэ вздохнул и сказал нам:

– И еще, вы должны запомнить, этот тайфун называется «Жун Яо». Я уже вписал это в метеорологический журнал Даньчжэня, никто не должен менять название.

Ночью дул свирепый ветер, сокрушительный, как будто наступил конец света. За ним пришел и дождь, похожий на плотное скопление стрел. Ветер снова и снова задувал негасимую лампу у изголовья Жун Яо. Я отвечала за то, чтобы снова и снова ее зажигать. Позже огонь даже не разгорался, ветер опрокинул свечу, и она неизвестно куда укатилась. Москитную сетку отнесло в угол. Ветер хотел сдуть все вещи с тела Жун Яо, поэтому Жун Чуньтяню пришлось привязать простыню, прикрывающую Жун Яо, к его телу, чтобы Жун Яо мог спать спокойно. Слабые стеклянные окна не выдержали тирании тайфуна, кухонное окно разбилось первым, и ветер сорвал все крышки со сковород. Дождь врывался в щели, намочил сухие дрова. Потом пришел черед окна в моей комнате, оно и без того уже почти рассыпалось, а после нескольких ударов тайфуна осталась только пара деревянных рам. Дождь мгновенно залил мою кровать и одеяло. Я умоляла Жун Сятяня закрепить на окнах дверные створки, чтобы защититься от ветра и дождя. Жун Сятянь снял двери моей комнаты и с трудом перекрыл щель в окне, это не позволило ветру проникнуть внутрь, но дождь все равно пользовался зазором. Не так много времени потребовалось, чтобы моя комната превратилась в маленький пруд. Это не то, что о чем я беспокоилась больше всего. Что меня больше всего беспокоило, так это то, что в парадном зале не было двери, а ветер и дождь проникали туда беспрепятственно. Пройдет совсем немного времени, и Жун Яо поплывет по воде. Кроме того, все эти ненадежные крышки канализационных люков на улицах, забитые канализационные трубы, плавающие туши животных, вонючий мусор… что с ними делать без Жун Яо? Отдел закупок снабженческо-сбытового кооператива за последние дни приобрел целую гору бананов, болгарского перца, помидоров и зеленой фасоли, их уже не успевали увезти. Все они были посажены по призыву правительства, и теперь, когда был собран хороший урожай, крестьяне были вынуждены пытаться успеть до тайфуна обменять их на деньги. Торговца из Гаочжоу, который сперва клятвенно заверял, что купит все, что продается, до сих пор не было ни слуху ни духу. Перегруженный отдел закупок отказался покупать больше, и разгневанные крестьяне высыпали бананы, болгарский перец и помидоры прямо у дверей здания правительства. После тайфуна они со скандалом явились требовать наличные. Неужели наводнение дочиста разграбит и правительство?

Чжао Чжунго сидел в инвалидной коляске, охраняя Жун Яо. Он заснул прямо посреди ненастья, склонив голову набок, и ветер заглушал его громоподобный храп.

Жун Цютянь, который пошел заказывать гроб, вернулся рано. Он сказал, что Кривой Ли взвесил пачку денег и пообещал изготовить лучший гроб из лаврового дерева. Кривой Ли был хозяином своего слова, но его гробы лежали в лавке в переулке Чжима на южной оконечности Чжэньчжудацзе. Когда придет наводнение, первыми оно затопит их. Это немного тревожило Жун Цютяня, и он сказал, завтра не спущу с Кривого Ли глаз.

Почти пробило полночь, а Жун Дунтянь, который отправился за музыкантами и известить о похоронах, до сих пор не вернулся. Во время траура в гостях оставаться нельзя, так что он должен был вернуться до темноты. Жун Чуньтянь несколько встревожился. Жун Сятянь вызвался добровольцем, надел плащ и собирался отправиться на поиски. Жун Чуньтянь остановил его:

– Где ты собираешься его искать? На улице ветер и дождь, а вдруг и ты не вернешься? Дома уже один лежит!

Жун Сятянь и правда сам не знал, где искать Жун Дунтяня.

– Этого малого не могло ветром вместе с великом в реку сдуть? – спросил Жун Сятянь.

Его опасения были оправданны. Река, вероятно, уже начала подниматься. Ван Мушэн, сотрудник книжного магазина «Синьхуа», был в расцвете лет и сил, в прошлом году он, несмотря на тайфун и дождь, отправился в деревню проведать мать. В результате его унес тайфун, да еще и воткнул головой в рисовое поле, нашли его только когда стих ветер и прекратился дождь. Нашедшие утверждали, что из его тела проклевались росточки.

Жун Цютянь обнаружил, что в его комнату проникла вода, а готовые письма и чистые листы пропитались водой и превратились в мокрые бесформенные бумажные комки. Он был очень зол и, естественно, расстроен до крайности. Он уселся на пороге своей комнаты, отдавшись в распоряжение ветру и дождю.

Без электричества и возможности зажечь лампу все в доме погрузилось во мрак. Дома был единственный фонарик с почти разряженной батареей, света он давал как малахольный. Жун Чуньтяню такое жалко было зажигать. Жун Чуньтянь и Жун Сятянь, постоянно издавая какие-то звуки, чтобы не налететь друг на друга в темноте, перенесли кирпичи и дверные панели, чтобы построить стену перед Жун Яо, преграждая путь самым резвым потокам ветра и дождя. При этом сами вымокли до нитки и выглядели измученными.

– Да что же Жун Дунтянь все не идет! – Жун Чуньтянь зажег фонарик и посветил на ворота.

Жун Сятянь ответил, пойду-ка поищу.

Жун Сятянь забрал фонарик из рук Жун Чуньтяня и только собрался выйти на улицу, как налетевший порыв ветра сбил его с ног и опрокинул лицом в небо. Фонарик откатился в сторону. Жун Чуньтянь хотел было помочь Жун Сятяню, но его протез соскользнул, он потерял равновесие и упал наземь. Они вдвоем помогли друг другу встать и в один голос пожелали плохой погоде провалиться.

То, что Жун Дунтянь так и не вернулся к ночи, не давало нам покоя. Даже лежавший на полу Жун Яо, как я могла чувствовать, терзался волнением. Чжао Чжунго выпрямился в своем кресле и сказал нам, будто был главой семьи: идите ищите, дома останусь я. Мы надели дождевики и, следуя за Жун Чуньтянем, вместе вышли из дома.

Снаружи было хоть глаз выколи. Фонарик Жун Чуньтяня едва светил. Но этот свет, подобный маяку в океане, был очень важен для нас. Мы пересекли улицу Наньяндацзе, свернули возле универмага и отправились на юг вдоль Чжэньчжудацзе, которая шла в сторону деревни Хунцунь. Группа музыкантов была как раз оттуда. Проходя мимо снабженческо-сбытового кооператива, я услышала звон колокольчиков, доносящийся из дома Го Мэй. Металлический перезвон сливался с ветром, катился, мчался, неистовствовал, вопил колокольцами, раздираемый тайфуном, страшно и тревожно. В нем звучали хаотичные вспышки, разъяренный лай собак, даже голоса спорящих мужчины и женщины. Ветер свирепствовал, мешая нам идти, а дождь бил в лицо, словно мы оказались под градом камней. Нас четверых шатало каждого по очереди, а мы с Жун Чуньтянем и вовсе несколько раз поскользнулись и упали. Его протез раз за разом отваливался, и каждый раз Жун Цютянь прилаживал его обратно. А когда падала я, Жун Сятянь подхватывал меня, как кошку. В конце концов, чтобы нас не сдуло ветром, мы вчетвером пошли бок о бок, поддерживая друг друга. Жун Сятянь крепко держал меня, опасаясь, что я снова поскользнусь, держал так крепко, что даже больно. У Жун Чуньтяня был громкий голос, но его зов к Жун Дунтяню уносило, расчленяло и проглатывало ветром, стоило лишь крику вырваться из горла. Чтобы наши голоса выжили посреди тайфуна, мы ритмично и единогласно выкрикивали: «Жун Дунтянь!» Это был первый раз, когда мы извергали одно и то же в один голос. Все мы голосили что есть сил. Разумеется, наши вопли проникали сквозь тайфун, как сквозь стекло, проходили сквозь щели между стрелами дождя, разносились далеко-далеко. Кто-то опрометчиво открывал окно, высовывал голову и спрашивал: «Что случилось с Жун Дунтянем? Ветром унесло?» Но прежде чем мы успевали ответить, тайфун отбрасывал голову назад.

Когда мы проходили мимо нижней столовой, один из тапочек Жун Сятяня разломился надвое. Он просто выбросил обувь и пошел босиком. Мы свернули в переулок Гуаньиньган. В доме Хай Куй царила кромешная тьма, изнутри не доносилось ни звука. Деревянную дверь, ведущую во двор, распахнул ветер. Жун Чуньтянь подошел, тихонько прикрыл дверь, но ветер распахнул ее вновь. Жун Чуньтянь вновь прикрыл ее. А ветер вновь ее распахнул. Спустя пару подходов Жун Чуньтянь был вынужден сдаться.

– Если бы так не горело найти Жун Дунтяня, нам бы стоило зайти проведать ее, – сказал Жун Чуньтянь.

Я беспокоилась о Хай Куй. Трудно представить, каково это – наживую выбить несколько зубов.

Покинув Даньчжэнь, мы отправились в деревню Хунцунь. На проселочной дороге было еще темнее. Нас постоянно хлестали ветви или листья деревьев. Дорога была залита водой. Мы едва плелись, увязая ногами, все дальше в глубины тьмы. Хотя дождь был холодный, на душе у меня было тепло. Впервые с тех пор, как я себя помню, я увидела нашу семью настолько сплоченной, заботливой и любящей, оттого эта штормовая ночь была совершенно особенной.

Мы нашли Жун Дунтяня чуть меньше чем в трех ли от деревни Хунцунь. Сперва мы услышали его крики и рыдания. Он сидел на корточках на дереве посреди реки. Оказалось, что он отправился в Хунцунь, чтобы найти музыкантов, но промахнулся, поскольку те ушли играть заупокойную службу в деревню Аньпинцунь. Жун Дунтянь перелез через хребет Бололин, отыскал кого-то из музыкантов и попросил его прийти к нам домой завтра вечером, чтобы сыграть заупокойную для Жун Яо. Те ему ответили, тайфун идет, никак заупокойную не отыграть! Жун Дунтянь ответил, я вам вдвое больше заплачу. А музыканты сказали, что дело не в деньгах, тайфун подавит инструменты, звук от них не пойдет, призраки и духи услышат только ветер… Жун Дунтянь долго уламывал их и возвращался уже затемно. С его хилым тельцем против ураганного ветра и проливного дождя и шагу ступить было нельзя, он прошел деревню Хунцунь, и небольшая река преградила ему путь домой. Вода в этой речушке резко поднялась, превратив ее в большую реку. Бурный поток отрезал Жун Дунтяня от берега. Он покатил велосипед вдоль реки, надеясь найти мост. Но все мосты оказались разрушены. В пустой и безлюдной глуши Жун Дунтяню стало страшно. К счастью, он наконец нашел мост, хотя это был вообще даже не мост, а просто доска, переброшенная через реку, которую не смог снести поток. Жун Дунтянь пошел по ней с велосипедом на плечах, и когда добрался до середины, налетел порыв ветра. Он потерял равновесие и свалился в реку вместе с велосипедом. Он мог бы вцепиться в дерево-мост и забраться обратно наверх, но вместо этого отчаянно хватался за велосипед, мчавшийся по воде. Река сразу отнесла его на два или три ли в сторону, и только дерево спасло его. Велосипед пропал, увлеченный рекой незнамо куда. Жун Дунтянь взобрался на дерево и, глядя на свирепствующие воды, не рисковал спускаться.

Поначалу Жун Дунтянь не смел открыть рот и позвать на помощь, опасаясь привлечь внимание Сяо Мо. Он сам понимал, что Сяо Мо ненавидел его гораздо больше, чем Большеухого Лу. Он содрогнулся, когда увидел трагическую картину, как тот лежал, забитый до полусмерти. Но по мере того, как река продолжала подниматься и удары воды становились все сильнее, он испугался и наконец открыл рот, чтобы позвать на помощь.

Жун Дунтянь провел на дереве несколько часов. Его крики о помощи были развеяны и разбавлены тайфуном, но чудесным образом достигли наших ушей. Уши Жун Чуньтяня были самыми слабыми, а слух – скверным, но именно он первым услышал зов Жун Дунтяня. Увидев нас, Жун Дунтянь заплакал еще горше и отчаяннее. Жун Сятянь хорошо плавал, поэтому скинул одежду и бросился в реку. Совместными усилиями мы вытащили Жун Дунтяня на берег. Только его велосипед уже было никогда не найти.

Прорвавшись сквозь бурю и ливень, в полночь мы вернулись домой. Все прошло подозрительно гладко. Однако неожиданно, заходя в дверь, Жун Сятянь наступил на огромную жабу или, быть может, на лягушку, пытавшуюся перепрыгнуть через порог и укрыться в доме от ненастья. Подошвы его скользнули, и он тяжело рухнул на груду камней у двери, повредив левую руку – то ли вывихнул, то ли сломал. Он, барахтаясь, поднялся из воды, он сидел на пороге, сидел в темноте, он кричал от боли, проклинал жаб и лягушек, ругался громче ветра. Жун Дунтянь почувствовал на себе ответственность и сказал, что в наступающем году больше не будет убивать лягушек. Лягушки приходят мстить, пользуясь тайфуном, это то, что происходит каждый год, только по-разному, и в этом совершенно ничего нет удивительного. Жун Яо еще при жизни предупреждал Жун Дунтяня:

– Лягушки, миллионы лягушек рано или поздно съедят тебя, откусив по кусочку!

Жун Дунтянь иногда боялся, иногда нет. Когда думал о деньгах, то не боялся.

Жун Чуньтянь хотел отправить Жун Сятяня в больницу, но получил отказ.

– Сейчас нельзя тратить на меня деньги. Ни гроша на меня не трать! – сказал Жун Сятянь, с трудом переводя дыхание, но с чрезвычайно серьезным настроем.

В слабом свете фонарика я помогла ему перевязать рану. Прежде чем уйти в армию, Жун Чуньтянь научился некоторым навыкам вправления костей у костоправа Цзэн Юншэна, а также вправлял кости товарищам по оружию на поле боя. Он велел Жун Сятяню сесть на стул, повернулся, а затем схватил его левую руку и внезапно резко дернул ее… Налетел штормовой порыв, и крик Жун Сятяня унесло прочь. За ним последовал заунывный лай собак с закупочной станции. Я еще больше заволновалась о Цици, где она прячется, не утонет ли?

Однако в эту ночь самым одиноким был Жун Яо. От его одинокого и беспомощного вида мне хотелось плакать.

Рассвело. Ветер и дождь усилились. Ветер свирепо завывал, и его вой смешивался с мечами, алебардами и ружьями, как будто сокрушал горы и опрокидывал моря, словно желал вырвать с корнем наш дом. Выглянув наружу, я увидела, что все растения были разбросаны как попало, все в полном хаосе. Воды Даньхэ затопили набережную и оба берега и почти добрались до моего окна. Мутная, бурлящая вода смешалась с мусором, ветками, досками, комками спутанной травы, а еще непонятно откуда взявшейся одеждой и обувью. Лягушки, жабы, травяные змейки, водяные крысы и прочая мелкая живность хлынула в наш двор в поисках укрытия. А еще две беременные лягушки запрыгнули на грудь Жун Яо и сидели там, настороженно подняв головы. Грушевые и манговые деревья, кариоты, шеффлера, растущие во дворе, тыквы-горлянки, папайи и маракуйи, которые сажал Жун Яо, валялись вповалку, разбитые тайфуном. В комнате стояла вода, ботинки Жун Цютяня плавали, как рыбы, а ветер хлопал окном, но он по-прежнему сладко спал. Кто-то приходил к нам из города, несмотря на непогоду, со своими советами и предложениями, но большинство из них никуда не годилось и было пустой болтовней, так что, договорив, они сразу уходили.

Го Мэй ворвалась с сыном на руках, сняла потрепанный дождевик, оказавшись под ним мокрой насквозь. Сын, должно быть, почуял запах смерти и расплакался. Го Мэй взглянула на Жун Яо издалека, затем наклонилась к Жун Цютяню.

– Этот проклятый тайфун! Опрокинул отделение связи. Наши письма не уйдут, – сообщила она.

Жун Цютянь спросил, как можно опрокинуть отделение связи?

Го Мэй сказала, я имею в виду машину, которая доставляет почту. Ее опрокинуло в канаву, все колеса кверху, лежит там неподвижно, прямо как человек, – что почтовая машина перевернулась, что все отделение связи – никакой разницы!

С этими словами Го Мэй развернулась и ушла. Казалось, что она приходила только для того, чтобы сообщить Жун Цютяню эту новость. Однако, уже выходя, она сообщила мне еще одну: автобусную станцию затопило, рейсовый автобус до уездного центра весь промок и превратился в груду металла.

– Как Жун Яо умер, все канализационные стоки забились, и Даньчжэнь превратился в Тихий океан. Никто уже и не подумает о побеге!

Брошенные Го Мэй жестокие слова по-настоящему заставили меня решительно и бесповоротно отказаться от некоторых нереалистичных идей.

Ветеринар Инь пришел в толстом черном плаще и длинных непромокаемых ботинках. Переступив порог нашего дома, он поднял глаза и увидел, что Жун Яо неподвижно лежит на полу, словно величественный старейшина, укоряя Жун Чуньтяня за то, что тот не придумал, как остановить ветер и дождь, и позволил ему, Жун Яо, лежать мокрым, со стекающей по лицу водой и влажными волосами. Утративший велосипед Жун Дунтянь сидел в углу и вздыхал; Жун Сятянь гаркнул на него, а то он уже подумывал было пойти вылавливать велосипед из реки в Хунцуне.

– Велосипед в реке поймать труднее, чем рыбу. Он скоро окажется в Южно-Китайском море, – сказал Жун Сятянь.

Он вовсе не преувеличивал. До Южно-Китайского моря от нас рукой подать.

На шее Жун Сятяня появилась полоска ткани – он подвесил на нее левую руку. Он важно стоял перед Жун Яо, сверля ветеринара Иня взглядом, как будто хотел подойти и врезать ему. Но когда тот вынул тридцать юаней и сунул их в руки Жун Чуньтяня с наказом устроить Жун Яо достойные похороны, Жун Сятянь злиться перестал. От ветеринара Иня меня тошнило, и я мгновенно исполнилась стыда. Он подошел ко мне, расстегнул плащ и вытащил из-за пазухи кошку и семерых котят. Я узнала Цици и мгновенно исполнилась радостного удивления.

– Она родила семерых котят в углу лестницы на третьем этаже ветстанции, – сказал ветеринар Инь, передавая их мне в руки.

Цици посмотрела на меня виноватым и любящим взглядом. Семь пушистых котят источали запах молока, наперегонки карабкаясь в мои объятия, словно родные, воссоединившиеся после долгой разлуки, и тайфун не смог нас разлучить. Плача от радости, я повернулась и положила их в изящную бамбуковую корзину, спрятав в уголок, куда не могли добраться ни ветер, ни дождь, чтобы они могли наслаждаться покоем и счастьем в мире шторма.

Уходя, ветеринар Инь снова громко крикнул:

– Нелегко было Жун Яо всю жизнь вас пятерых поднимать. Много натерпелся из-за вас, вы должны искренне сплотиться и устроить ему достойные похороны. Когда завтра будут выносить покойника, я приду. Думаю, в городе все, кто еще жив, придут провожать его. Нельзя терять лицо перед всем городом – позорить Жун Яо. По крайней мере, вы должны купить ему приличный гроб!

Перед моими глазами предстала величественная картина: молнии и гром, день темнее ночи. Посреди свирепствующей бури рвутся сбежать деревья, развеваются молитвенные флажки, надрываются музыкальные инструменты. Мы несем гроб по дороге к хребту Могулин, похоронная процессия тянется от нашего дома к мясным рядам, кинотеатру и улице Мангодацзе, такая огромная, что концов не видно. Ее не сносит ветром, не сгибает дождем, с опущенной головой люди с трудом, шаг за шагом бредут вперед. Вода доходит им до колен. Я вижу Сяо Мо, который следует за гробом, и хотя его волосы полностью закрывают лицо, вижу, что оно полно скорби, как и мое. А за ним следом Большеухий Лу, чья голова обмотана белой повязкой, из-под которой сочится кровь. А за Большеухим Лу идет Сун Чанцзян, у него в руках болтаются наручники. У них у всех скорбные и странные лица. Кто-то в процессии несет кроватную доску, на которой лежит толстая Хай Куй. Она хочет поднять голову, но тайфун придавливает ее к доске. Позади Хай Куй раздаются душераздирающие рыдания, это Куан Сяоцзе. «Я плачу вместо Хай Куй, – поясняет Куан Сяоцзе. – Я сама так не плакала, даже когда мой муж умер». Гроб несут чуть выше над водой. Дождь сильный, как град, и он барабанит о гроб с громким стуком. Гроб сделан из первоклассного лавра, он блестящий, лоснящийся, толщиной шесть цуней, изысканной работы, прочный, как палуба корабля, даже в двенадцатибалльный тайфун и более сильный дождь он останется невредим. Все восхищены этим гробом. Однако осветив черный, как ночь, мир, ярко-красный гроб пробуждает животную природу тайфунов и ливней, смертоносную и неудержимую, как миллион волков и шакалов, несущихся через пастбище, полностью обнажив свою свирепую, всеразрушающую сущность. Тайфун пронизывает гроб насквозь, разбудив проспавшего три дня Жун Яо – так же, как разбудил Кривого Ли. Он открывает глаза, и его правый глаз, много лет слепой, вновь обретает зрение; отрубленные пальцы, утраченный многие годы назад, также возвращается на ладонь. Тело становится совершенным. Шрапнель в теле излучает золотой свет, сияя маленькими огоньками. Жун Яо собственными глазами видит конец света, зная, что лежит сейчас в гробу, как будто в каюте первого класса, где тихо, безопасно, комфортно, хорошо. Он некоторое время рассматривает себя и ему нравится, во что его облачили. Нет необходимости бороться, чтобы вылезать и возвращаться в тайфун, просто лежи и езжай, куда несут. Музыканты отчаянно дудят, ударяют, тянут, поют, всё в десять раз сильнее, чем обычно, чтобы силой помочь звуку прорваться сквозь окруживший их шум ветра и дождя и донести до ушей каждого, чтобы даже мы, шедшие во главе, и последний человек в процессии могли ясно его услышать…

Услышав о смерти Жун Яо, портной Инь Бай торопливо, всего за ночь, сотворил совершенно новую черную суньятсеновку[50] и лично принес ее к нам домой, попросив Жун Чуньтяня переодеть в нее Жун Яо. Костюм был изготовлен из превосходной ткани и сшит мастерски, он действительно сидел как надо. За всю свою жизнь Жун Яо впервые был одет так прилично. Инь Бай с чувством выполненного долга оглядел с ног до головы новый наряд, в который только что облачили Жун Яо, и улыбка на его лице растянулась, словно ветер разогнал облака на небе.

Ли Цяньцзинь всегда считал, что тайфун похож на политическое движение, грандиозное и захватывающее. Каждый раз, когда он слышал новость о приближении тайфуна, он становился настолько раздражительным и беспокойным, что не мог уснуть. Во время каждого тайфуна его страсть и печаль достигали крайности, и ему приходилось писать траурную речь о самом себе. Он написал их уже двадцать семь, и каждая отличалась от других, так что можно было публиковать толстенный том «Траурных речей о самом себе». Во время «культурной революции» выяснилось, что в хвалебной речи он слишком высоко оценил свою жизнь и совершил преступление «самовосхваления», поэтому был вынужден триста раз публично хлопнуть себя по рту, его лицо распухло, как тазик для умывания. Когда Ли Цяньцзинь пришел к нам домой, его глаза покраснели, а голос охрип, но на лице царило воодушевление. Он сказал, что за одну ночь написал траурную речь из 2918 слов во славу Жун Яо, черпая вдохновение исключительно в фактах, так что каждое слово было на вес золота.

– Я в своей жизни писал траурные речи только двум людям: для себя и для Жун Яо, – сказал Ли Цяньцзинь. – Если умрет какая-нибудь шишка, я не напишу ни слова! Они этого не заслуживают!

Ли Цяньцзинь также создал длинную растяжку «Товарищ Жун Яо бессмертен!». Но на нее попала вода, иероглифы расплылись и стали неразборчивыми, как рисунок акварелью. Он пытался прибить растяжку к стене, но тайфун снова и снова срывал ее.

– Вы должны посметь сразиться с небом, с землей, с людьми, но устроить Жун Яо достойные похороны.

Ли Цяньцзинь ничего не мог поделать с отказом тайфуна сотрудничать и в конце концов сердито скомкал растяжку и засунул в щель в стене. А когда достал из кармана траурную речь, дело оказалось ненамного лучше – лист превратился в комок мокрого бумажного теста, которое шлепнулось на землю, как кусок дерьма.

– Я еще раз напишу для Жун Яо траурную речь и дам справедливую оценку его жизни, – расстроенно сказал Ли Цяньцзинь. – Он был хорошим человеком, и мы не можем относиться к нему плохо. Для него я готов написать хоть сто траурных речей.

Жун Чуньтяню было совершенно наплевать, будет ли траурная речь, и он наступил на это «дерьмо» ногой. Жун Сятянь смотрел на Ли Цяньцзиня с презрением, как будто собирался наброситься на него и прописать еще разок по первое число.

Ли Цяньцзинь вытер воду с лица и сердито сказал нам:

– Если б не было тайфуна, нам бы всем хорошо жилось. Вы так не думаете?

Ни Жун Чуньтянь, ни Жун Сятянь не издали ни звука. Мне хотелось ответить: «Если б не было тайфуна, мир давно бы погиб!» Но я этого не сказала. С самого первого момента, как я увидела Ли Цяньцзиня, я думала о Полумордой Ли Дань, я волновалась за нее и вместе с тем ей завидовала. По крайней мере, тайфун ее уже не догонит.

Чжао Чжунго спозаранку потребовал кусок красной ткани и набор для рукоделия. Мы сами не знали, что он задумал. Еще до полудня он, ко всеобщему удивлению, смастерил приличный национальный флаг и велел Жун Чуньтяню прикрыть им грудь Жун Яо.

– А можно? – заколебался тот.

– Почему нельзя? – сказал Чжао Чжунго. – Он проливал кровь за свою страну. Потом и ты станешь достоен национального флага.

Жун Чуньтянь все еще чувствовал себя немного неспокойно и не решался накрывать Жун Яо. Тогда Чжао Чжунго приказал Жун Цютяню прикрыть его. Жун Цютянь положил флаг на тело Жун Яо, но ветер сорвал его и скрутил в комок. Жун Цютянь нашел веревку, чтобы привязать его, так что флаг стал частью тела Жун Яо. Казалось, флаг почти полностью укрывал его. Его тело ярко сияло, худое лицо, казалось, вновь озарилось жизненным духом, оживляя былое и настроение, и вид у него стал несравненно благородным и торжественным. Я даже подумала, что тайфун сейчас медленно поднимет его, развернет за пределами дома, и он, покачиваясь в воздухе, медленно исчезнет из поля нашего зрения.

Жун Яо однажды сказал, что шрапнель в его теле как граммофон – когда налетит тайфун, она просыпается и издает свистящий звук, похожий на шум ветра в ветвях, на песню чаек. Когда мы были детьми, он обычно давал нам полежать у себя на спине и послушать, какой звук издает шрапнель в его теле во время шторма. Но мы совсем его не слышали. Не было ничего, кроме воя ветра. Однако в этот раз мне показалось, что я услышала. Лежавший на полу Жун Яо и вправду издавал всем телом свистящий звук. Как шум ветра в ветвях, как песня чаек, как крики на поле боя. Я жестом указала на свои уши, чтобы Жун Чуньтянь и Жун Цютянь тоже послушали, что за звук издает тело Жун Яо, но они не поняли, что я имела в виду.

– Ветер крепчает, – посетовал Жун Чуньтянь. – Он сильнее, чем когда-либо.

– Нам нужна лодка, – сказал Жун Сятянь и немного подумал: – Десять лодок.

Если шторм продержится пару дней, Даньчжэнь превратится в безбрежный океан, и, конечно, чтобы передвигаться по нему, потребуется лодка. Но где найти столько лодок? Сможем ли мы построить лодку? Я подумала о той белой колесной лодке. Она могла вместить много людей, а заодно и Жун Яо прихватить. И поплыть по Мангодацзе в сторону хребта Могулин.

Возможно, мы все сосредоточили основное внимание на тайфуне и не заметили, что некоторые вещи вокруг нас странным образом исчезли или претерпели печальные изменения. Например, необъяснимым образом пропал чемодан, висевший на балке моей комнаты. Позже его нашли на балке комнаты Жун Яо, но он оказался полон воды; череп обезьяны, находившийся на стене комнаты Жун Цютяня, растворился в воздухе; оборудование и сырье для экспериментальной газировки Жун Чуньтяня разметало ветром, обратив прахом все его усилия; тщательно украшенная для встречи невесты комната Жун Сятяня была перевернута вверх дном, даже каркас кровати развалился, а красная москитная сетка снесена в угол; тесак Жун Дунтяня в углу двери разбился без всякой причины на три части. Чжао Чжунго спрятался в углу, но ветер и дождь не отпускали его, стегая и позоря его тысячью плетей. Его лицо было полно скорби. Взгляд Жун Дунтяня проник сквозь дождевую завесу и увидел расплывчатое лицо за внешней стеной, он сказал, что это Сяо Мо – Мо Чжэньдун. Судя по испуганному выражению его лица, он не врал, и я посмотрела туда, куда он указывал, но не увидела ничего, кроме дождя.

В полдень Жун Цютянь первым осознал, что Чжао Чжунго внезапно исчез. Мы обыскали весь двор, а также окрестные канавы, мусорные свалки и кусты, но Чжао Чжунго нигде не нашли. Только развалившееся инвалидное кресло, опрокинутое в углу. Жун Цютянь и Жун Сятянь побежали на овощной рынок и в кинотеатр, обыскали вдоль Мангодацзе в направлении автобусной станции, но не обнаружили никаких следов Чжао Чжунго.

Жун Чуньтянь сказал, не стоит искать, он ушел вместе с тайфуном и наводнением, тем же путем, каким пришел, он не такой, как мы, он дух – но он должен был проститься с нами.

Мы разбирали вещи почившего Жун Яо. Жун Цютянь не смог найти его военные медали. Он сказал, что в детстве видел их – три штуки, увесистые, железные. Быть может, Жун Яо давным-давно выбросил этот металлолом. Жун Сятянь нашел военные часы в потайном отверстии в стене в комнате Жун Яо. На часах снова вырос толстый слой ржавчины, но стрелки все еще вращались, да еще и время показывали то же, что и электронные часы Жун Сятяня. Он отдал военные часы Жун Чуньтяню, а тот тщательно вытер их и положил в карман Жун Яо.

Я заметила, что городской кинотеатр заранее вывесил афишу – вечером будет показан бесплатный фильм, чтобы почтить память Жун Яо, и внезапно это оказалась «Танцовщица из Идзу». Жун Яо никогда не смотрел кино. При жизни он не интересовался фильмами, но я надеялась, что после смерти что-то изменится. Плакат был приклеен к стеклу витрины изнутри и выдерживал удары ветра и дождя. Несмотря на штормовую погоду, люди в плащах поднимали головы, чтобы взглянуть на афишу, и при виде новости о показе их лица, как и раньше, расцветали яркими улыбками. А возле мясных рядов под прилавком свернулся калачиком человек, который уставился в сторону кинотеатра. Я не могла разглядеть его из-за дождя и тумана, на первый взгляд он был похож на Сяо Мо, но я не верила, что у него хватило бы смелости появиться под носом у Сун Чанцзяна. Даже в такую плохую погоду Сун Чанцзян, который всегда был самоотверженно предан делу, продолжал бы безостановочно искать убийцу. Я не стала к нему подходить. Не нужно было, чтобы он увидел мою грусть.

Чтобы устроить достойные похороны, нам еще многое предстояло сделать. Например, возвести огромный и прочный траурный навес и высоко повесить знамена с текстами канона, закупить много курицы, утки, рыбы и свинины, а также соевой спаржи, грибов муэр, тофу, муки, крепкой водки… наготовить еды для сотен людей в городе. Вечером и завтра утром они, несмотря на ураганный ветер и дождь, приведут своих сыновей дочерей в наш дом и дважды преспокойно поедят, как будто ничего не случилось. Они будут привередливы к еде, примутся укорять повара и даже завуалированно бранить нас, чтобы выразить свое недовольство. Овощной рынок был закрыт, магазины не принимали клиентов, и нам приходилось стучаться в их двери, одну за другой. А еще нужно было озаботиться тем, чтобы собрать больше денег. Но Жун Цютянь, похоже, совсем не беспокоился, он спрятался в комнате Жун Яо и собирался снова сесть за письмо.

– Это последний раз, когда я буду писать в Центральный военный комитет, – сказал Жун Цютянь. – Я хочу подать жалобу вместо Жун Яо. На самом деле он был героем, только мы не верили в это, и страна не желает этого признать.

Дождь и ветер не добрались до комнаты Жун Яо, место-то для написания писем было подходящим. Но я не понимала, что означает «подать жалобу вместо Жун Яо». И, что самое главное, почтовый грузовик перевернул тайфун. Когда это письмо можно будет отправить?

Жун Цютянь не смог найти ни одного пригодного листа почтовой бумаги. Она вся промокла. Насквозь. Жун Цютянь не стал ругать свою мать, а тихо смотрел на стопку мокрых листов, впав в глубокое замешательство.

Группа музыкантов примчалась сквозь ураганный ветер и проливной дождь, изрыгая беспрерывный поток брани. Они галдели, жалуясь на чертову погоду и одновременно обвиняя Жун Яо в том, что ему приспичило умереть не ко времени. Но при этом они вели себя профессионально. Они сняли плащи, один за другим вынули из-за пазухи свои инструменты, чтобы проверить и протереть, и сказали нам, что нужно приготовить. Жун Чуньтянь откликнулся на их требования и приложил к тому все усилия. Несмотря на то что денег у нас было мало и каждое требование заставляло нас вздрагивать, Жун Чуньтянь неоднократно обещал им удвоить вознаграждение.

Как только музыканты нашли достаточно просторное место, чтобы рассесться и подготовиться к заупокойной службе, к нам в дом ворвалась разгневанная Ван Цин, жена Сморчка Хэ. Когда она влетела, мы даже не узнали ее, потому что она плотнехонько закуталась в дождевик. От волнения она не выбирала выражений:

– Жун Яо, Жун Яо, золотые зубы Хай Куй фальшивые, ты должен вернуть деньги Сморчку Хэ!

Ван Цин сняла дождевик, открыв спутанные волосы и мокрое от дождя лицо. Когда она поняла, что Жун Яо больше не может говорить, то сменила тон:

– Жун Чуньтянь, золотые зубы Хай Куй фальшивые, а деньги мои настоящие. Я верну тебе фальшивые зубы, а ты верни нам деньги.

Ван Цин достала из кармана несколько золотых зубов и сунула их Жун Чуньтяню. Тот был застигнут врасплох, и пока колебался, зубы выпали у него из рук. Они на самом деле не сверкали и были совсем тусклыми.

– Я сегодня прямо с утра попросила стоматолога Дуна вставить мне золотые зубы, – сказала Ван Цин. – А он сказал, что они все фальшивые, металлолом какой-то, а два из них вообще собачьи! Я только что ходила рассказать об этом Хай Куй. Во рту у нее совсем нет зубов, пустехонький рот, и кровью плевалась, но говорила она резво, умоляла меня не беспокоить Жун Яо – она предпочла бы сама там прямо умереть и показать мне…

Стоматолог Дун – пришлец, явившийся к нам недавно. Прямо перед тайфуном он открыл стоматологическую клинику рядом с ветеринарной станцией. Я думаю, он ничего не знает о Даньчжэне. Разумеется, как и мы о нем.

– Ты веришь кому-то по фамилии Дун? – спросил Жун Чуньтянь.

– Он был военным врачом в армии. Стал бы он врать? – спросила Ван Цин.

Жун Чуньтянь наклонился, поднял зубные протезы, которые едва не сдувало ветром, сжал их в руке и взвесил, а затем покачал головой и беспомощно, горько усмехнулся.

– Стоматолог Цзинь Дачэн всю свою жизнь обманывал Хай Куй. Мы все думали, что его отец привез из Наньяна настоящие золотые зубы, и кто знал, что душа у него гнуснее тайфуна, тьфу! – Ван Цин прикрыла левую щеку рукой, притворяясь, будто у нее снова разыгралась зубная боль.

– Это не имеет к нам никакого отношения… – сказал Жун Чуньтянь. – А деньги мы полностью передали Кривому Ли. Прямо сейчас нам правда нужен гроб.

– Это ваше дело, – ответила Ван Цин. – Я признаю только деньги. Эти деньги я много лет у себя в мотне продержала, даже если у меня кто их выманит и в Пекин увезет, я все равно унюхаю их дух – если вы не признаете долг, я пойду к Кривому Ли. Он разломает готовый гроб и вернет мне деньги!

Ван Цин была в ярости и, даже не доорав, нырнула в тайфун.

Мы не стали сомневаться, что она отправилась прямиком в гробовую лавку Кривого Ли. Если он поторопился и работал ночь напролет, то гроб скоро должен быть готов. И сделан он по размерам Жун Яо. И в соответствии с требованиями Жун Цютяня сделан как можно более внушительным.

Мы оказались в тупике и не знали, как поступить, нам казалось, что дом сейчас рухнет. Когда наступил пик паводка, Даньхэ стала более обширной, необозримой, как река Янцзы, как Хуанхэ, как все реки мира. Речная вода перехлестнула набережную, хлынула на улицы, разлилась по всем углам и снова затопила Даньчжэнь. Мир снова погрузился в отчаяние и скорбь, как во время конца света. Это был цикл перевоплощений, долгий и печальный. Только на этот раз, без Жун Яо, мы явно еще не привыкли.

– Не волнуйтесь, мы устроим достойные похороны, – сказал Жун Чуньтянь с хладнокровием и уверенностью, подобающей старшему брату, и выдавил из себя улыбку, которая так нечасто появлялась на его лице.

Но его слова были слабыми, как мыльные пузыри, и их развеяло ветром, как только он их произнес.

Май 2015 – май 2016, Наньнин