На юге, в долине реки Дань, объединенное войско племен – мяомань [46] – подняло мятеж, и отец созвал совет племенных союзов. Когда они единогласно приняли решение отправить войско для подавления восстания, внутри меня вновь закипела злость.

И в тот момент я наконец понял, на что она мне дана.

Я был рожден для битв, мое место там, где льется кровь, – на поле боя.

На том собрании я вызвался возглавить войско. Кроме министра Гунгуна, старейшин Гуня и Хуаня, остальные единодушно меня поддержали и стали спорить с теми, кто был против. Гунь и Гунгун считали, что я как наследник императора должен оставаться в столице. А вожди племен говорили, что старший сын правителя должен подавать достойный пример, совершать подвиги и тем самым воодушевлять людей в походе.

После долгих колебаний отец согласился с вождями и отправил меня в земли племени молан.

– Трон императора должен унаследовать достойнейший и талантливейший человек. Несмотря на то что Чжу мой старший сын, к нему следует относиться так же, как и к остальным. Пусть сам проявит себя.

Впервые на собрании племенного союза был поднят вопрос о наследнике, но отец не подтвердил мой статус престолонаследника. После собрания у меня с Гунем состоялся долгий, серьезный разговор.

– Чжу, ваш отец – великодушный и справедливый правитель, но, по мере того как он стареет, появляется все больше людей, жаждущих занять трон. Потомками вашего прадеда Чжуаньсюя являются восемь вождей, их еще называют «восемь гармоний», и они обладают большим могуществом. Среди потомков вашего деда императора Ку Гаосиня тоже восемь вождей. Они известны как «восемь достойных» и также обладают немалым влиянием. Эти шестнадцать человек именуются «шестнадцатью мудрецами», в них течет благородная кровь императора Хуан-ди, и народ высоко их чтит. У императора Яо десять сыновей, и, хоть вы и старший, вы не росли с ними, и союзников среди них у вас нет, поэтому вы одиноки и слабы. Я выступил против вашего участия в походе, потому что вы никогда не были на войне и не готовы к такому испытанию. Помните, народная любовь прихотлива, и ваше будущее как правителя зависит от того, победите ли вы или проиграете. И это также очень важно для императора Яо. Нельзя проиграть!

Гунь достал меч и вручил его мне. С ним я три года сражался с восставшими у реки Дань, наотмашь разя всех мятежных лидеров объединенных племен мяомань. Рубил, колол, рассекал и отсекал – я был непобедим. При виде смерти врага мои глаза наливались кровью, пламя в груди разгоралось все сильнее. Я ощущал небывалую радость от алой крови и огня, пылающего вокруг.

– Народы мяомань покорены. Теперь задача подчинить чужие народы, заставить их служить нам, а для этого нужно время. Не следует убивать всех без разбора, остановись! – передал приказ отца посыльный, прибывший издалека.

Я казнил и посыльного.

Даже если мяомань покорены, я не мог так просто остановиться! Убивать! Только убив всех из объединения племен мяомань, только проливая кровь, можно добиться мира. Мой отец был слишком великодушен. Я ослушался его приказа ради нашего же блага. Услышав вести обо мне, отец пришел в ярость и приказал мне немедленно вернуться в столицу.

– 4 ~

Я вернулся, пробыв на землях племен мяомань три года и все это время упорно подавляя очаги восстания. Отец не оценил моих стараний. Как только я переступил родной порог, он заточил меня в темнице у подножия горы.

– Чжу, если люди мяомань сдались, то почему же ты продолжил убивать их? Твоя злоба чрезмерна. За бесчисленные убийства тебя прикуют к стене на месяц – будет время хорошенько подумать о том, что ты сотворил!

Что же мне оставалось? Я отказался от пищи.

Каждый день на рассвете ко мне в темницу приносил еду странный юноша. Какое-то время он молча сидел рядом, потом уходил, а ночью забирал нетронутую плошку. Глаза у него были темные, как два омута.

Я лежал в холодной и сырой камере, тихо ожидая прихода смерти.

Сознание помутилось, я не помнил, сколько дней провел в таком положении. Мне было холодно, тепло по капле покидало мое тело. Во сне я возвращался в долину снега и льда, такую близкую к небу, и чувствовал, что постепенно таю, рассеиваюсь, словно дым или туман…

Однажды мою голову обхватили чьи-то теплые руки, а в ушах прозвенел знакомый голос:

– Чжу, не умирайте! В ваших жилах – кровь императора Хуан-ди. Жертвовать собой нужно только ради народа и страны. Разве вы не можете стерпеть столь мелкое унижение? Вы малодушны! Сын императора Яо, недостойный быть принцем Хуася! Объявив голодовку и отказавшись покаяться, знаете ли вы, насколько жалко выглядите, ваше высочество?

Кто-то влил мне в рот ложку теплого рисового супа.

Я услышал женский плач.

– Гунь, Нюйин… – Я медленно открыл глаза, шепотом повторяя их имена, а по моему лицу текли слезы.

Позади Гуня и сестры я увидел юношу с темными глазами, спокойно наблюдавшего за нами.

– Кто он? Пусть уходит, – задыхаясь, сказал я.

– Это Чунхуа [47], – тихо прошептал мне на ухо Гунь.

Чунхуа? Он происходил из знаменитого рода Ююя [48]. Еще находясь в землях мяомань, я слышал, что он из новой знати племенного союза Хуася. Говорили, что он очень благороден, а его моральные принципы поистине достойны восхищения. Его люди возделывали земли у горы Ли, на озере Лэй ловили рыбу, на побережье делали глиняную посуду. Куда бы он ни отправился, люди шли за ним. В какой бы город ни прибыл, тот становился столицей.

Когда мяомань подняли мятеж, двенадцать вождей рекомендовали его в союзники, и мой отец отправился к горе Ли, чтобы лично оценить его таланты. Чунхуа примкнул к нашему племенному союзу.

Он мне не понравился, слишком много непонятного таили его глаза.

С меня сняли оковы и отвели к отцу. Тот пытливо посмотрел на меня, я же, склонив голову, молчал. Затем отец отпустил придворных, чтобы поговорить со мной наедине.

– Сын мой! – Он подошел ко мне. – Ты осознал свою ошибку?

Я медленно поднял голову и упрямо поджал губы. В его глазах промелькнули боль и сожаление.

– Ступай. – Он отвернулся и махнул рукавом, приказывая мне уйти.

В расстроенных чувствах я снял военную форму, оставляя позади все переживания о внутренних делах союза. На собрании я наблюдал, как «шестнадцать мудрецов» при дворе выживали министров, а Чунхуа стоял в стороне и помалкивал. Отец был разочарован во мне и все больше и больше доверял Чунхуа. Ради увеличения его влияния он отодвинул в тень старейшин союза, таких как Гунь и Гунгун, которые внесли большой вклад в объединение племен.

– 5 ~

Шел долгий, непрерывный ливень. Реки вышли из берегов, затапливая дома, скот и поля. Много людей утонуло или погибло от голода.

На собрании союза отец приказал Гуню взять под контроль воду.

– Ваше величество, если ему это не удастся, как вы накажете Гуня? – спросил Чунхуа.

– Я рассчитываю только на успех, неудача карается смертью, – был ответ.

– Если потерплю неудачу, я готов умереть. – Гунь смотрел на императора без тени страха на лице.

– Отец, позволь мне заняться водой, – вызвался я, давно потерявший интерес ко всему, в том числе к жизни и смерти.

Люди не первый год страдали от наводнений. До Гуня много вельмож отправлялись усмирить воду, но возвращались ни с чем. На этот раз отец, подстрекаемый Чунхуа, решил, что неспособность обуздать воду будет караться смертью.

Чунхуа посмотрел на меня, затем перевел взгляд на моего отца и с едва заметной ухмылкой произнес:

– Хуася славится своими архитектурными сооружениями и управляет водами многих рек. Что до способности контролировать реки, то среди князей Гунь самый одаренный.

– Ваше величество, я готов. – Гунь, не давая мне пройти, вышел вперед.

Отец на мгновение задумался, его губы дрогнули. Он отдал приказ Гуню отправляться.

Я поймал взгляд Чунхуа, чьи глаза были все такими же темными, словно глубокие омуты, – и невольно вздрогнул.

Дождь все лил. Я пошел проводить Гуня. Капли дождя падали на наши плащи и на тростниковые шляпы. За всю дорогу мы не сказали друг другу ни слова. Я молча провожал в путь человека, который заботился обо мне и ободрял меня в детстве. С тех пор как умер дядя, Гунь был для меня самым близким и надежным человеком в мире.

– Идите назад, Чжу.

Перейдя реку на границе города, Гунь остановился. Дождь размыл дорогу.

– Дядя Гунь, берегите себя! – Мое сердце наполнялось грустью, я знал тысячи слов, но ни одно не подходило в этот момент.

– Чжу, – обратился ко мне Гунь, – ваш отец добр и мягкосердечен, им легко управлять. Вы старший сын и наследник императора. Задержка в назначении наследника ставит вас в крайне затруднительное положение. Среди вождей у вас нет союзников, «шестнадцать мудрецов» решают свои проблемы, а Чунхуа коварен, поэтому в общении с ним вы должны быть очень осторожны.

– Я все понял, дядя Гунь, вы тоже будьте осторожны! – Я крепко сжал его руку, не желая отпускать.

– Не беспокойтесь обо мне. – Гунь слегка улыбнулся, мягко высвободил руку, повернулся и, не оборачиваясь, зашагал прочь.

– 6 ~

Меч, что дал мне Гунь, всегда был со мной.

Я тосковал по Гуню, который где-то далеко боролся с водной стихией. Прошел год, два, три… борьба с водой трудна. Гунь как мог старался наладить строительство дамб для укрощения водного потока, но плотины смывало водой, и потоп начинался вновь.

Как только Гунь покинул город, позиции старейшин в совете постепенно ослабли. Благодаря благосклонности отца влияние Чунхуа, напротив, становилось все более заметным.

По мнению отца, наводнения случались из-за дисгармонии звуков неба и земли. Он верил, что только с твоей помощью, Синяя птица, можно вновь установить гармонию и устранить напасть. Чунхуа, как любимец отца, отправился вместе с музыкантами в долину Сеси послушать твое пение, настроить гармонию и, добавляя восемь струн к пятнадцатиструнным сэ [49], получить двадцатитрехструнные сэ. Тогда же по-новому ладно зазвучали пьесы «Цзюшао», «Люин» и «Люлэ», написанные в эпоху императора Ку, чему отец был очень рад.

Что нравится высшим, тому следуют низшие. Традиция в важных вопросах полагаться на музыку становилась общепринятой в Хуася. Я не разделял всеобщего восхищения церемониями и музыкой. На собраниях я сидел в углу, подальше от остальных. Меня более не волновало, ценит ли меня отец, презирают ли меня другие из-за моего «внутреннего зла». Я Чжу, моя кровь – это кровь императора Хуан-ди, в ней мужество и дух моих героических предков. С каким бы презрением ни относились ко мне другие и как бы они меня ни отталкивали, я всегда держался гордо.

Однажды отец позвал меня в зал заседаний. Его одинокая фигура на возвышении вызывала почтительный трепет. Услышав мои шаги, он не спеша обернулся и жестом велел мне сесть рядом. Давно я не находился так близко к отцу. С тех пор как я вернулся из земель мяомань, я все больше и больше отдалялся от него. Для меня от стал просто уважаемым императором, восседающим на троне племенного союза. И сейчас, когда он был рядом, на расстоянии вытянутой руки, это ощущение не менялось.

– Чжу, с момента твоего возвращения с берегов реки Дань мы так и не поговорили как должно, – начал он. – Я назначил тебе наказание, желая тебя образумить, но я знаю, что ты все еще не признал своей ошибки.

Его взгляд стал острым. Я отвел глаза.

– Чжу, родившись, ты принес с собой на этот свет зло, притом настолько могущественное, что даже восемнадцать лет, проведенные в снегах, не смогли его укротить. Ты сделал большое дело, подавив восстания мяомань, но в последующих бесчисленных убийствах не было нужды. Их совершала тьма, что сидит в тебе. Если ты хочешь покорить мир, то в основу своих деяний клади добродетель. Если не укротишь зло внутри себя, то не сможешь занять престол. А если и встанешь во главе государства, то вряд ли надолго. Вот что меня беспокоит. Не вини меня, что я строг с тобой. От выбора наследника зависит жизнь народов и безопасность союза.

– Понимаю. – Я опустил голову.

Отец достал деревянный предмет – тутовую доску, поверхность которой была поделена на квадраты. На доске было две коробочки с круглыми белыми и черными камнями. Я взял доску обеими руками.

– Это реликвия, присланная Ци, главой племени Шан. Называется вэйци. Ци сказал, что каждый квадрат на доске символизирует могущество. С помощью этой доски можно учиться управлять любыми земными битвами. Играя в вэйци, можно наблюдать за небом и землей, за положением звезд, за силой гор и мощью речных потоков, можно следить за движением энергий инь и ян, управлять ветром и грозами, направлять войска, получить власть над жизнью и смертью. Хоть ты и не научился обуздывать свой нрав, постарайся через эту игру развить свой разум и развеять зло.

– Вэйци… – Я провел рукой по доске, излучающей холодный свет, и вздрогнул, почувствовав необъяснимое беспокойство.

– 7 ~

Не знаю, откуда Ци взял эту вэйци, она явно не из земного мира, так как я чувствовал в этих квадратах и шашках ту же злобу, что пламенем горела у меня в груди. У них общий источник. Я пристрастился к игре, которая показывает мне мои сильные стороны.

Только увидев доску, я уже знал правила игры. Черные и белые шашки стали двумя противоборствующими армиями, сражающимися на деревянном поле боя.

В вэйци мне нет равных, поэтому я играю сам против себя, держа в одной руке черные, в другой – белые камни. Я беспокоюсь о судьбе белых, но и грущу о положении черных. Закончив партию, я расставляю камни и начинаю заново, продолжая круговращение побед и поражений.

– Брат, если ты играешь сам собой, то кто ты, проигравший или победитель? – спросила Нюйин, обратив внимание на мою одержимость игрой – я не думал ни о еде, ни о питье.

– Всегда проигравший.

– Но ведь можно всегда считать себя и победителем.

Я поднял глаза и долго смотрел на младшую сестру.

– Игральная доска – это всегда лишь доска. Радость побед и горе поражений в этом иллюзорном царстве не имеют значения, даже если здесь ты выиграл целый мир. – Я взмахнул рукавом, и черные и белые камни скатились на землю. – Что толку? Видишь, один взмах – и все исчезло.

Сестра присела на корточки, уставившись на шашки, разбросанные по земле, затем взяла в ладонь черную и белую.

Даже зная, что вэйци – иллюзия битвы, я не мог оторваться от нее. Эта игра непреодолимо влекла, я был ею одержим. По мере того как мои навыки улучшались, мой ум также развивался. Пламя внутри, пылающее вместе с иллюзорным миром игральной доски, освещало мои мысли.

Все людские уловки в борьбе друг с другом теперь казались мне донельзя наивными и смешными.

Я видел, что за пределами Хуася народы мяомань притаились, словно тигр перед прыжком, я знал, что «шестнадцать мудрецов» в сговоре с Чунхуа. А еще я знал, что наводнение не утихнет еще очень долго и что правление моего отца только с виду кажется благополучным, а на самом деле у императора много проблем.

Борьба с внешним врагом нередко усиливает борьбу внутри государства. Я советовал отцу остерегаться «мудрецов» и амбиций Чунхуа, но он не воспринял мои предостережения всерьез, сказав, что я не должен оговаривать других и сеять вражду среди племен. Он окончательно разочаровался во мне. Ради присоединения долины реки Дань отец, последовав совету Чунхуа, отправил меня правителем в те земли. Это также означало, что отец отказался от меня как от наследника престола.

Все действия Чунхуа были не более чем уловками, но отец упорно этого не замечал.

Улыбнувшись, я собрал свои вещи, взял вэйци и отправился в путь. В моем сердце существовала теперь лишь эта игра, и я не собирался соревноваться с Чунхуа.

– 8 ~

Я держался подальше от Центральной равнины, подальше от отца.

Уже третий раз в жизни я расставался с ним. В первый раз он отослал меня в горную Долину Снегов, потом я сам вызвался покинуть родное царство, чтобы на юге подавить мятеж. А сейчас меня не оставляло пугающее предчувствие, что вернуться обратно будет куда как сложнее.

Сердце застыло, как вода зимой.

Прощаясь с отцом, я поклонился, а он стоял прямо и молча смотрел на меня.

– Такой непочтительный сын, как я, не имеет права оставаться рядом с вами. Берегите себя, отец!

На его глаза навернулись слезы, седые волосы трепал ветер. Я впервые осознал, что мой отец уже слаб и стар.

Я встал и медленно покинул зал собраний под внимательным взглядом вождей.

За дверьми меня ждала сестра Нюйин. Она крепко взяла меня за руку и пошла рядом, провожая.

– Брат, не уходи. Чжу, я буду просить отца не отсылать тебя…

Посмотрев на сестру, я вдруг понял, что за последние шесть лет она повзрослела и ей впору думать о замужестве.

Нюйин плакала, а ее слезы, падая на землю, превращались в грушевые цветы.

– Сестра, не плачь, а то ветер поранит твое лицо, – приговаривал я, вытирая ее холодные слезы, которые падали в самую глубину моей души.

– Возьми это с собой. – Нюйин отвязала от пояса свою любимую костяную флейту и вложила мне в руку. – Возьми, мне ее дала Синяя птица, эта флейта способна исполнить самую красивую мелодию в мире и избавить тебя от скуки и грусти.

Мое сердце дрогнуло. Глупая девочка, она забыла, что у меня нет музыкального слуха, но я все же взял флейту и спрятал ее за пазухой.

– 9 ~

Долина Дань изначально принадлежала народу мяо. После восстания и покорения мяо сюда переселился народ из Хуася. Я позволил своим людям остаться здесь и вести сельское хозяйство на плодородных полях, изготавливать посуду. Был основан город Яньчжу. Прохожие уступали друг другу дорогу, младшие уважали старших, а сама долина Дань стала долиной изобилия.

Время шло, я обосновался там и, не отвлекаясь ни на что другое, сосредоточился на изучении философии вэйци. Развивая свои умения, я заметил, что сердце мое твердело, зрение становилось острее, а иллюзии, подаренные вэйци, становились реальнее и иногда совпадали с действительными событиями в мире людей, чему я очень удивлялся.

«Может быть, в этой доске заключен некий дух?» Эта мысль поразила меня, но я не мог удержаться от игры. Казалось, она таит в себе тайны и силы, которые мне неведомы. Если я находился вдали от шашек и игральной доски, то чувствовал себя сонным и усталым. Даже если в ней жил дух, я не желал от него избавляться. День за днем я проводил за игрой и медитацией, которые увлекали меня все больше.

Вскоре после отъезда из Пинъяна до меня донеслись новости, что отец хочет выдать моих сестер Эхуан и Нюйин за Чунхуа, что вызвало переполох среди всех племен в союзе.

Чунхуа сделал все, чтобы из простолюдина стать вождем, затем – доверенным лицом императора и, наконец, зятем императора. Это он убедил моего отца отослать Гуня, великого старейшину и влиятельного министра при дворе, подальше от столицы, а меня отправить в долину Дань. Без нас ему было проще добиться целей.

Теперь, находясь вдали от дворца, я не мог защитить ни сестер, ни отца. Я не присутствовал на свадьбе.

Как-то раз я в одиночестве вышел из дома понаблюдать за течением реки в свете луны. Достал костяную флейту и попробовал на ней сыграть. Флейта журчала, словно речная вода, и глубоко вздыхала. В тот момент мое сердце пронзила печаль, и я увидел тебя под луной, танцующую с ветром.

– Ты звал меня? – прошептала ты.

Неожиданно я уловил ритм, но только лишь на мгновение, и прежде чем полностью это осознал, флейта умолкла.

Мне не нужна была жалость, которую я прочел на твоем лице, Синяя птица.

Я больше не смог сыграть ни одной ноты, поэтому отложил флейту в сторону.

– Синяя птица, путь в его сердце был запечатан огнем и кровью еще при его рождении. Он принадлежит мне… – Из пустоты раздался торжествующий смех.

Плюх…

Флейта вдруг выскользнула у меня из рук и скрылась в речной воде. Ты вскрикнула и исчезла…

Перенесемся на несколько лет вперед. Однажды, сидя за игровой партией, я подумал о Гуне, и мое сердце наполнилось беспокойством и тревогой. Капли пота стекали по лбу, застилая глаза. Прервав игру, я вытер пот и в этот момент заметил, что шашки, словно живые, сами сражаются друг с другом. Белые, одинокие и измученные, из последних сил старались прорваться сквозь окружение черных. Те плотно осаждали белых, доводя их до отчаяния.

С замиранием сердца я наблюдал, как одна из белых шашек превратилась в Гуня, что в поте лица упорно возводил плотину у горы Юйшань. Лицо Гуня стало обветренным за годы трудов. Одна из черных шашек обратилась в Чунхуа в черном одеянии, с безразличным и холодным взглядом.

– Гунь, спасайся! – Прежде чем я успел выкрикнуть, меня охватила паника. Чунхуа взмахнул рукой, и Гунь оказался скован железной цепью, упавшей с неба. Она затягивалась все туже и туже, впиваясь в его плоть так, что на коже выступила кровь.

– Ах! – воскликнул я.

Видение рассеялось, передо мной вновь была игральная доска с незаконченной партией, черные и белые камни занимали свои позиции, готовые внимать моим командам. Промокшая от пота одежда холодила кожу, я вздохнул и прикрыл глаза.





– Все, что я видел, было лишь видением. Просто я очень скучаю по Гуню, – сказал я себе, решив не воспринимать увиденное всерьез.

– 10 ~

Я видел во сне тебя, превратившуюся в женщину в зеленых одеждах.

– Чжу, отложи вэйци, из-за них ты теряешь свою сущность, – говорила ты мне. – Император Хуан-ди, используя силу черноволосой девы-воительницы, пытался принести на землю мир, и это обернулось бедой. После, когда людской мир, вопреки влиянию девы-воительницы, оказался под моим покровительством, беда отнюдь не стала меньше. Желая отомстить людям, Черная птица дала тебе эту вэйци, одержимую духом. Эта игра черпает силу из пролитой крови убитых на полях сражений, за счет чего постепенно порабощает душу играющего, и он теряет свою личность. Со временем сущность вэйци и душа человека становятся одним целым. Никто не знает, насколько могущественной может стать эта игра, после того как сила заключенного в ней духа и сила плененной человеческой души соединятся воедино. Доска и камни для нее были сделаны императором Хуан-ди из волшебного небесного дерева, но император, догадавшийся о злой силе, таящейся в вэйци, не стал ею пользоваться. Чжу, когда ты родился, я запечатала твое сердце, чтобы оно стало невосприимчиво к звукам неба и земли и к колдовству. Я дала обещание твоему отцу, что сделаю все возможное для защиты людей. Я пришла к тебе с предостережением: помни, игральные шашки и доска черпают силу из крови и огня. Каждое кровопролитие или сражение в мире людей придает доске мощи. Уничтожь ее как можно скорее.

– Как я могу доверять тебе?

– Верить или нет – дело твое, но эта вэйци поглотила уже большую часть твоей души, постепенно оживая. Она уже способна предвидеть, что случится в мире людей. Позже ты получишь подтверждение моим словам.

Твой образ растаял, как туман.

* * *

– Господин, у горы Юйшань убит Гунь. – Голос стражника отвлек меня от раздумий.

– Что? Повтори!

– Гунь в течение девяти лет пытался обуздать воду, но вода никак не уходила. За неисполнение приказа император приговорил к смерти Гуня, который все еще усердно возводил дамбу у горы Юйшань, и отправил Чунхуа исполнить приговор.

Небо потемнело, на столике лежала игральная доска, белые и черные камни на ней светились в холодном свете, будто очи какого-то демона. Мое сердце пронзила острая боль, глаза затмила чернота.

– Как он казнен?

– Оставлен умирать, прикованный железными цепями к скале.

Шашки молча и равнодушно стояли на своих местах, я застонал и одним взмахом снес их всех с доски. Они с гулом скатывались со стола. Огонь во мне пылал так яростно, что хотелось разорвать грудь, и я с не меньшей яростью сорвал с себя одежду.

Я заперся в доме, запретив кому-либо беспокоить меня. В темноте со мной был лишь меч Гуня. Я не смог занять место Гуня в том походе и принять на себя вызов, а теперь горько оплакивал свою собственную долю.

Игральная доска засветилась мрачным светом.

– И что с того, что вэйци может предсказывать события будущего? Даже если бы я знал заранее, что случится с Гунем, разве я бы мог хоть что-то изменить? – Я бросил взгляд на лежащие на земле камешки.

– Напитай доску своей кровью, дай ей слиться с ней, и ты сможешь стать ее полноправным хозяином и через партии управлять человеческим миром. – Женщина в черном одеянии медленно появилась из тумана.

Я понял, кто передо мной. Дева Девяти небес, создательница этой игры. Она взмахнула рукавом, и камни, разбросанные вокруг столика, взмыли в воздух и ссыпались в коробки у доски.

Я внимательно посмотрел на нее и спросил:

– Зачем же ты дала мне вэйци?

– Она сама тебя нашла. Ее изготовил твой предок, император Хуан-ди. После того как он навел порядок в мире, вэйци была передана вождю племени Шан и стала реликвией на долгое время. Однако никто не мог постичь ее тайны. Ты стал единственным, кому это удалось без учителя.

– Все в мире идет своим чередом и танцует под свой мотив, поэтому мне не следует вмешиваться в естественный ход вещей.

– Как хозяин шашек ты здесь божество, а доска – это человеческий мир. С помощью шашек ты способен разыграть хорошую партию для мира людей.

– Неужели? – Я поднял на нее глаза. – И что можно считать хорошей партией? Бесконечные сражения?

– Сражения и кровопролития свойственны человеческой истории. Начиная с эпохи императора Хуан-ди мир нуждался в войне. Твой отец был слишком наивен, полагая, что музыка способна изменить животное начало в человеке. Добротой твоего отца пользовались злые люди. Именно поэтому ты, Гунь и остальные потерпели поражение. Чжу, откажись от пути своего отца и присоединяйся ко мне. Воспользуйся мечом Гуня, порежь ладонь, и пусть твоя кровь пропитает доску. От вэйци ты получишь власть, а она получит энергию жизни от твоей крови.

Я закрыл глаза, почувствовав, как огонь, что горит во мне с рождения, воспылал с новой силой.

«Чжу, уничтожь вэйци!» Твой голос звенел у меня в ушах. Замолчи, замолчи!

Я открыл глаза, вынул из ножен меч Гуня, что висел у меня на поясе, и с размаху ударил по доске.

– Демон!

В тот самый момент, когда лезвие коснулось доски, что-то вспыхнуло, мое сердце вздрогнуло, как будто оказавшись на пути у лезвия, а меч вылетел из рук. Доска осталась целой и невредимой. Капли пота стекали по моему лбу, а меч, казалось, вонзился мне прямо в сердце.

– Чжу, ты с шашками уже одно целое. У них три жизни, но только что ты разбил одну, поэтому не советую повторять…

Смех Девы и ее образ медленно растаяли. Она исчезла так же неожиданно, как и появилась.

– 11 ~

У меня болело все.

Во сне мои души хунь [50] покинули тело, взлетев высоко-высоко, пока не достигли Долины Снегов. Я словно вернулся в детство и бездумно бродил в поисках дяди и Гуня.

Ветер и снег резали лицо, как острые кинжалы.

«Помни, ты человеческое дитя, не поддавайся искушению нарушить порядок в мире людей». Я будто снова услышал слова дяди с небес.

– Дядя, Гунь, где же вы? – кричал я в снежное поле, и ответом была мертвая тишина. Снежинки, медленно кружась, падали на землю.

Мои души бродили по заснеженной пустоши.

– Чжу, посмотри-ка, что случилось со столицей, – вел меня таинственный голос.

Снег у моих ног растаял, превратившись в квадратную прорубь. Там, в прозрачной талой воде, отражались голубое небо и белоснежные облака, и изменившаяся за последние несколько лет столица. Чунхуа был помощником моего отца и контролировал назначение и увольнение чиновников в племенном союзе. Он отстранил от дел всех важных государственных мужей – министра земледелия Хоуцзи, военноначальника Ци, главного придворного музыканта Куя, советника по судебным делам Гао Яо – и передал власть «шестнадцати мудрецам». Позволил «восьми гармониям» отвечать за земли, а «восьми достойным» – за культуру. «Шестнадцать мудрецов» разделяли с Чунхуа ненависть к инакомыслящим; согласные с шестнадцатью процветали, а кто были против них – погибали. Вожди не смели высказывать свое мнение. Реальная власть находилась в руках Чунхуа, и спустя годы не осталось никого, кто бы мог ему противостоять.

Отец тоже был под контролем Чунхуа. Тот убедил его выгнать старого советника Гао Яо, славившегося суровостью, справедливостью и самоотверженностью. Оголив меч, чтобы лишить себя жизни, Гао Яо оставил предсмертное послание: «У Чунхуа есть скрытые мотивы, император же дразнит тигров, что принесет свои горькие плоды».

Смерть Гао Яо сильно повлияла на отца.

Чунхуа упорно двигался по намеченному пути, а его стремление занять трон становилось все более очевидным. Отец наконец одумался, но когда решил действовать, то обнаружил себя в плотном окружении сторонников Чунхуа. Император был беспомощен.

Как-то ночью отец медитировал у костра.

– Ваше величество, Гунгун сейчас на горе Гуйцзи. Прикрываясь приказом усмирить потоки воды, он собирает войско для восстания, – сказал подошедший к нему Чунхуа и, поклонившись, спокойно ожидал приказа.

– Что ты имеешь в виду?

– Я отправил людей его схватить.

Отец поднял взгляд на Чунхуа, его глаза горели, как факелы.

– Раз ты уже послал кого-то его поймать, зачем ждешь от меня указаний? – Отец взмахнул мечом и расколол жаровню пополам – горящие угли покатились по земле. Стражники тут же бросились тушить угли.

Пораженный Чунхуа опустился на колени:

– Я виноват!

– Склонись же передо мной! – гордо приказал отец, обернувшись к нему.

* * *

Император остался один в зале. Угольки в разбитой жаровне из ярко-красных постепенно становились темными, теряя свой жар, превращаясь в остывший пепел.

Старейшина Гунгун не был наказан. Отец не оставлял попыток уменьшить влияние Чунхуа. Он начал с детей «шестнадцати мудрецов» Цюн Ци, Тао У и Тао Тэ, которые, пользуясь покровительством союза шестнадцати и будучи высокомерными и властными, вершили злые дела, и никто из соплеменников не смел сказать и слова против. Отец приказал Чунхуа схватить и казнить всех троих, тот не смог ослушаться.

Яо принялся за шестнадцать племен, и их вожди почувствовали запах крови, предвещающий бурю. Чунхуа всю ночь обсуждал с вождями сложившуюся ситуацию.

– Господин, император направил меч на наши шеи, Цюн Ци, Тао У и Тао Тэ были лишь мелкими камешками на его пути. Следующий шаг – это вы, господин. – В один голос вожди племен молили Чунхуа занять трон.

Он не давал ответа, и в зале воцарилась тишина. Чунхуа взглянул на небо, и я увидел его глаза, смотрящие прямо на меня с другой стороны ледяной проруби, темной, как глубокий омут.

Видение исчезло. Прорубь у моих ног быстро уменьшалась, а вода мгновенно застывала. Трещинки на льду превращались в аккуратно расчерченную доску, на которую падали черные и белые камни – зловещие шашки Девы Девяти небес.

– 12 ~

– Чжу, твой отец попал в сложную ситуацию. Теперь перед тобой вэйци, связанная с человеческим миром. Мои шашки обладают силой крови, и только они могут помочь твоему отцу. – Ветер усилился, донося до меня слова Девы-воительницы.

Я с сомнением смотрел на доску.

Тучи сгущались и закрывали солнце. Горный ветер снежинками царапал мне лицо.

Я наблюдал, как шашки двигаются по доске сами собой. Построение у черных было более надежным, в то время как белые отказывались от трех шашек ради спасения остальных. Мое сердце учащенно забилось: я чувствовал, что происходящее на доске может быть как-то связано с моим отцом.

– Чжу, ты ошибся, и посмотри, к чему это привело в мире людей.

Густые тучи закрыли обзор, у меня перехватило дыхание.

* * *

Я резко проснулся, задыхаясь от тревоги, холодный пот пропитал постель.

– Скорее, отправьте кого-нибудь в Пинъян справиться об отце, – приказал я слуге Цзян Пэну и заставил себя встать с постели, хотя чувствовал сильную слабость. В углу комнаты на столе лежала доска с проклятыми шашками. Они приковывали мой взгляд, было невозможно от них оторваться. Я чувствовал их дыхание, их кровожадные желания, во мне снова разгоралось пламя, исходившее из того же источника, – мы с вэйци как будто были одним целым.

«Человеческое дитя, не поддавайся искушению нарушить порядок в мире людей». Я снова и снова повторял про себя последние слова дяди, обнаружив при этом, что голос моего разума был слабее желаний моего сердца.

– Избавься от нее! – приказал я слуге, указывая на зловещую вэйци, и тот спешно вынес из покоев доску. Я долго смотрел ему вслед, испытывая некоторое облегчение.

Пришли новости из Пинъяна, плохие новости.

При поддержке шестнадцати вождей племен Чунхуа поднял восстание против Яо. Отец был вне себя от потрясения, ему не оставалось ничего другого, как объявить заговорщика наследником престола. Чунхуа встал во главе союза племен.

Старейшина Гунгун был одним из немногих, кто выступил против. Он откровенно спрашивал Яо:

– Государь, как вы можете передать престол простолюдину, в котором нет ни капли крови Сюаньюаня?

– Чунхуа – добродетельный человек выдающегося таланта и благородного поведения, – отвечали ему мудрецы, – он более всех подходит для того, чтобы стать лидером Хуася.

Все это время хранивший молчание старейшина Хуань обнажил меч, указал на Чунхуа и с яростью произнес:

– Ах, этот юнец! Он загубил честь многих достойнейших людей, убил Гуня, замучил до смерти Гаотао, разлучил отца с сыном. Уважаемые господа, да как же можно передать трон этакому подлецу?!

Не успел отец ответить, как Чунхуа уже отдал приказ генералам вывести Хуаня из зала.

На юге Саньмяо потомок покоренного Чи Ю отказался присягать Чунхуа и в защиту Яо поднял восстание. Чунхуа быстро собрал войско и отправился подавлять мятеж.

Он сослал Гунгуна в Ючжоу, Хуаня – в Чуншань на юге, Саньмяо – к горе Саньвэй на западе. Эти трое, а также погибший у Юйшани Гунь были объявлены Чунхуа «четырьмя злодеями».

– 13 ~

Я лишился сна и аппетита.

Мой отец был в опасности, но что я мог сделать?

Я слышал зов проклятых шашек и шел на него ночью под светом луны.

– Ты не должен был избавляться от них. – Дева-воительница появилась передо мной с игральной доской в руках. – Гляди же, они поведают тебе все о твоем отце, подскажут как быть. – Голос Черной птицы был нежен.

– Уходи! – Я отвернулся, не глядя на доску.

– Вспомни о Гуне, подумай о том, как трагична была его гибель! И теперь, когда твой отец во власти Чунхуа и его жизнь висит на волоске, как ты можешь так поступать?

Закрыв глаза, я вновь видел Гуня, прикованного к скале железными цепями, его окровавленное тело навсегда отпечаталось в моей памяти.

Я робко шагнул к Черной птице, сердце отчаянно стучало. С моим приближением доска будто оживала, пульсируя вместе с моим дыханием. Да, мы с ней единое целое. Я принадлежу ей, а она – мне. Кажется, я слышал, как она тихо зовет меня.

Дрожащими пальцами я раскрыл доску. И почувствовал, будто огонь прожег в моем сердце путь. Кровь забурлила. Я ощутил, как вэйци забирает энергию из моей крови, но я был готов к этому, взамен желая лишь видеть почаще отца.

И я увидел его.

Он сидел в зале, с седыми висками и постаревший настолько, что я с трудом узнал его. В отдалении, ожидая приказа играть, стояли музыканты с колокольчиками, барабанами и глиняными флейтами. К Яо подошел Чунхуа и поклонился.

– Господин, я пригласил лучших музыкантов Центральной равнины сыграть для вас. – Он махнул рукой, и зал наполнился музыкой.

Отец встал и равнодушно прошел мимо музыкантов к выходу. Стражник у двери преградил ему путь алебардой. Яо гордо взглянул на него, а тот, избегая смотреть на императора, опустил голову, но не алебарду.

– Что такое? Почему меня не выпускают?! – рявкнул отец, обернувшись к Чунхуа.

– Господин, вам нездоровится и у вас плохое настроение. Я специально пригласил музыкантов исполнить ваши любимые произведения. Вы можете со спокойной душой наслаждаться музыкой здесь, в этом зале. Отложим вопрос о союзе племен и не будем больше тревожиться.

Яо усмехнулся, долго не решаясь ответить.

– Забудь об этом, я хоть и стар, но у меня еще достаточно сил, чтобы участвовать в делах союза. Ты наследник и можешь только высказывать свое мнение по важным вопросам.

– Это верно. – Чунхуа покорно склонил голову.

– У меня к тебе одна просьба.

– Говорите, господин.

– Я волнуюсь о Чжу… Как он там, в долине реки Дань…

Услышав слова отца, я едва не заплакал и наклонился к доске, поближе к нему.

– Я скучаю по Чжу, позволь мне увидеться с ним.

– Ах, это… Боюсь, что сейчас это неуместно… – Чунхуа колебался. – Господин, вы не можете покидать столицу.

– Тогда приведи его сюда ко мне. – Яо пристально смотрел на Чунхуа.

– Это абсолютно невозможно.

– И почему же?

– Чжу – глава долины Дань, а ее жители не могут оставаться без его присмотра.

– Ха-ха-ха-ха-ха! – рассмеялся отец, а затем резко сказал: – Ты не хочешь, чтобы я встречался с сыном, потому что боишься за свое положение! Но я собираюсь передать трон тебе, поэтому не переживай. К тому же с чего ты решил, что человек, лишенный добродетели, может претендовать на трон?

Лицо Чунхуа исказилось от ярости, взмахом руки он остановил музыку.

– Что ж, хорошо! – Чунхуа развернулся и вышел из зала, прежде чем отец успел что-то ответить. Дверь главного зала с шумом захлопнулась. Снаружи дежурила стража, подчиняющаяся приказам Чунхуа. Без его повеления дверь останется закрытой.

Главный зал дворца Пинъяна стал темницей для отца.

* * *

– Отец! – Боль пронзила меня. Видение растаяло, игральная доска засияла в лунном свете.

Опрокинув доску, я, пошатываясь, пошел прочь.

– Чжу, ты можешь влиять на людей с помощью вэйци! Чжу! Спаси отца! – Голос Девы сопровождал меня в темноте.

Я остановился и обернулся на опрокинутую доску.

– Чжу, возьми в руки вэйци!

У меня закружилась голова. Развернувшись, я медленно подошел к доске и протянул к ней руку.

«Помни, человеческое дитя, не поддавайся искушению…» Последние слова дяди пронзили мое тело, как молния, вызволив меня из морока.

От боли я зажмурился, достал меч Гуня и со всего размаху ударил по расчерченной доске.

– Демон!

Вспышка холодного света, и доска исчезла. Сердце стонало, я осел на землю и свернулся клубком. Нескончаемая боль не давала мне ни думать, ни двигаться.

– Ха-ха-ха! Чжу! Это уже второй раз, когда ты пытаешь уничтожить вэйци! У нее три жизни, и на третий раз ты погибнешь вместе с ней. Хочешь ты того или нет, но вы с ней одно целое, и погибнете вы вместе. – Черная птица крутанулась на месте и исчезла в лунном свете.

– 14 ~

Вооружившись мечом Гуня, я начал собирать войско долины Дань.

Старый министр моего отца Саньмяо, который был сослан в горы Саньвэй, шел много дней, чтобы присоединиться ко мне и вернуться на родину в южные земли народа мяо. Мы двигались с севера на юг, прямиком к Центральной равнине.

Потомок Хуан-ди, китайский принц чистой крови, текшей в жилах моих великих предков, я был старшим сыном своего отца, императора Яо, а теперь был вынужден жить на чужой земле и вести людей воевать против таких же людей. Это не могло не печалить.

Чунхуа лично возглавил войска. Армия Хуася отчаянно сражалась с моими воинами в пустыне. Песок стал красным. Чужая кровь обагряла мое лицо. Я видел, как мои люди теряют свои силы и свои жизни, и мое сердце слабело вместе с ними.

Ряды моих воинов редели, враг был неутомим, а мы выдыхались. Я ожидал неминуемого конца.

Воины мяо, настоящие храбрецы, вновь и вновь бросались в атаку, встречая смерть. Я чувствовал глубокую вину перед ними, когда думал о том, как поступил с народом мяо в долине реки Дань. Будет ли у меня возможность искупить свое преступление? Нет, ни единого шанса.

Они падали замертво один за другим, мои отважные бойцы, сражавшиеся до последнего вздоха.

Вытащив меч Гуня, я с ревом бросился в строй Чунхуа. Он стоял в первых рядах, молча наблюдая за мной. В его глазах отражалось столько непонятных мне эмоций. Кровь со лба заливала глаза, но я все же видел, как позади Чунхуа наливался красным закат, и чувствовал в воздухе едкий запах крови…

Стоявший рядом с Чунхуа военноначальник в маске, закрывающей все его лицо, кроме глаз, поднял алебарду и пронзил мое плечо. Я бросил взгляд на Чунхуа и заметил в его глазах страх – это было последним, что я увидел перед тем, как потерял сознание.

Меня бросили в темницу. Здесь было холодно и темно. Рана на плече загноилась и терзала меня мучительной болью, но по большому счету все это уже не имело для меня значения. Я смотрел под потолок камеры, где находилось маленькое, не больше кулака, окно, сквозь которое пробивался слабый свет. Так проходили дни. Время в заточении тянулось медленно, жизнь потеряла для меня всякий смысл. Я все ждал, когда свет померкнет в моих глазах.

Однажды дверь в камеру распахнулась, впуская кого-то. Около меня присел человек, заслонив тусклый свет из окошка. Мы оба молчали. Потом он аккуратно снял с моего плеча повязку из порванной рубахи и чем-то помазал рану. Боль была ужасная. Морщась, я взглянул на него.

Человек этот был очень молод, и я узнал его глаза – это он ранил меня алебардой. Я встрепенулся от неожиданности, жалея, что нет сил схватиться за меч. Из раны потекла кровь, смешанная с гноем.

– Не шевелись! – Его сильная рука удержала меня на месте. Я замер и вновь посмотрел на него.

Сейчас и жизнь, и смерть для меня – лишь состояние тела, и пусть все идет как идет, подумал я.

На следующий день он вновь пришел и так же молча смазал мою рану. И на третий, и на четвертый…

– Скажи мне свое имя, – прошептал я.

Он промолчал.

Я достал меч и приставил острие к его шее.