«Тревога», – просигналил Гладыш, глаза и уши команды. Показал три пальца. «Вижу троих».

Иван жестом ответил – «Принял». Приставил автомат к плечу. Ну все, понеслась…

Санузлы в метро вообще особая история. Их строили с запасом, чтобы хватило на всех, кто по тревоге окажется в туннелях. Сейчас численность человечества не слишком велика, поэтому санузлы по большей части заброшены. И еще их надо чистить. Вообще, дерьмо и трупы – основная проблема замкнутого пространства.

Особенно остро это вопрос прочувствовали на себе люди при Саддаме Кровавом – и сразу после, когда население на станциях сократилось раза в три-четыре-пять. Никто точно не знает, насколько. После смерти Саддама по метро прокатилась волна насилия. Народ крови не боялся, убивали ни за что… Просто так. Отмороженных ублюдков со сдвинутой крышей оказалось столько, что народ начал сбиваться в стада, чтобы уцелеть, под любую сильную руку. Тогда и поднялись криминальные кланы – те же кировцы. Только в кланах можно было рассчитывать на некоторую защиту. И только если ты не женщина и не ребенок…

Это без вариантов.

Насилие над ними творили страшное.

И трупов в метро стало до фига. Есть их нельзя, ведь отведавший человечины переступил черту, он конченый человек, нелюдь, таких убивают без разговоров, а девать некуда. Наверх тоже никак – во-первых, радиация, во-вторых – попробуй на семьдесят метров поднять труп на веревке… да даже на пятьдесят. А в-третьих, наверху сам рискуешь стать трупом.

В общем, все сложно. К тому же разлагающиеся тела грозят серьезной эпидемией.

И тогда выделили станции под кладбища. Похоронные команды собирали умерших и везли в определенные места, где складировали… или что они там с ними делали?

Сжигали, как Иван слышал.

Мортусы обитают на юге, на фиолетовой ветке. «Бухарестская», «Международная» – это все мортусы. По слухам, тупик к недостроенной станции «Проспект Славы» – целиком забит обугленными человеческими останками.

«Да ну, ерунда, – подумал Иван. – Столько трупов даже в метро не бывает, чтобы целый тупик забить».

Впрочем, все еще впереди. Иван вздохнул. «Отбой», – просигналил вдруг Гладыш.

Иван выпрямился, луч фонаря скользнул по грязному зеркалу, высветив на мгновение темную фигуру диггера. Иван вздрогнул. Обернулся.

Дверь в кабинку была открыта.

Мертвецы сидели и стояли. Иван опустил автомат. В висках стучало. Тьфу ты, черт…

– Странно. – Гладыш покачал головой.

Иван покосился. Обычно непробиваемый Гладыш стоял и морщил низкий лоб.

– Что странного?

– Тут сыро, командир. А покойнички – как сушеные.

– Да уж, – сказал Иван.

Он подошел и аккуратно притворил дверь кабинки. Скрип ржавого металла. Даже мертвые имею право на личную жизнь.

* * *

Они вернулись в туннель. «Чертов адмиралец, – подумал Иван. – Теперь нам тащиться в хвосте колонны».

– Бей москвичей! – вдруг выкрикнул вдалеке одинокий голос.

– Ур-рааа!

– Мочи питерцев! – донеслось в ответ.

Навстречу атакующему потоку ударили вспышки. Чудовищный грохот раскатился, словно гора чугунных шаров, заполнил туннель до отказа – до самой «Гостинки». Закричали люди. Свист пуль, визг рикошета… Ивану некогда было думать, он инстинктивно присел, поднял автомат.

Мелькающие вспышки.

По туннелю лупили из «корда». Калибр 12,7 – маленький снаряд. Не важно, куда такая пуля попадет, даже в руку – все равно смерть от болевого шока обеспечена…

– Ложись! – Мгновением позже Иван сообразил, что так их затопчут бегущие. – Назад, к сортиру! Быстрее!

Они едва успели вернуться к проему, когда мимо пронеслись обезумевшие люди. Мимо двери пролетело несколько трассирующих пуль, оставив светящийся след на радужке.

Пиздец.

«Вот и сортир пригодился, – подумал Иван. – А я еще жаловался».

Мясорубка. Повезло, что адмиралец отправил их сюда, а то попали бы под огонь. Бордюрщики выкосили первую волну нападающих, точно сняли урожай свежих грибов. Одна голая грибница осталась. Вдалеке прогремел взрыв. Горячая волна прокатилась по туннелю. Граната! Мимо санузла, подгоняемые выстрелами, бежали люди.

Один из бегущих упал и забился в конвульсиях.

Вспышки.

Словно какой-то безумец добрался до прожектора и теперь щелкает выключателем со скоростью звука.

Та-та-та-там. Та-та-та.

– Вытягивай на себя! – сказал Иван.

Дотянулся и схватил за рукав белобрысого, в камуфляжной куртке не по росту, мальчишку. Лет пятнадцать, глаза совершенно стеклянные. Тот закричал, начал вырываться. Твою мать… Иван качнулся и отшвырнул его вглубь сортира. Гладыш поймал паренька и выдернул у него из рук автомат. Парень начал беспорядочно отмахиваться кулаками. Гладыш заломил ему руку за спину, прижал к полу. Парень закричал. Черт. Иван сжал зубы. Такого жуткого, вынимающего душу, что аж мороз по коже, воя он давно не слышал.

По туннелю летели пули. Одна отрикошетила от выемки тюбинга, ударила в стену над головой Ивана. Его засыпало бетонной крошкой. Диггер запоздало пригнулся. «Бля. А могла ведь и в голову».

Парень продолжал выть. Гладыш перевернул его, закатил пощечину. С виду мягко – но голова парня мотнулась. Еще одну…

– Хватит! – приказал Иван.

Пулемет замолчал. Первые несколько минут Ивану казалось, что он оглох – словно пространство вокруг забили ватой. В ушах звенело. Иван провел по лицу ладонью, стянул шапку – волосы стояли дыбом. – Ну, пиздец, – сказал Иван. Диггеры молчали. Голос казался чужим.

«Повоевали, блин. Большой кровью нам станет наш дизель».

* * *

Из расколотой фляги вытекала вода. Сочилась через тонкую трещину. «А хорошая была фляга. Когда-то. Все приходит в негодность – рано или поздно».

Иван наклонился, подставил руки.

– Лей, – скомандовал Пашке.

Тот наклонил флягу, порция воды выплеснулась Ивану в ладони, намочила рукава армейской куртки. Иван быстрым движением растер руки, отряхнул.

Полетели брызги.

– Еще, – сказал он. Вода полилась. Глядя на прозрачный ровный поток, падающий в ладони, Иван вдруг подумал о Кате. Набрал воды и с фырканьем растер лицо. Хорошая вода, вкусная. На третий раз он набрал воды в лодочку из ладоней и выпил. Да, отличная.

Повезло невским со станцией. Две артезианские скважины плюс две запасных – чем не жизнь? Дизель-генератор у них до сих пор родной. Старичок, но дышит. По мощности этот старичок делает василеостровский одним мизинцем. Правда, здесь генератор стационарный, его на случай ядерной войны делали – со всеми сопутствующими постройками. Машинный зал, топливный зал, зал для хранения запчастей и инструмента, вытяжка и поддув. Комната механика и тамбур. Живи и радуйся.

Но топлива жрет, зараза, немеряно.

Богатая станция. На «Василеостровской» столько соляры отродясь не водилось.

Иван кивнул Пашке – хватит пока. Потом вытер руки о полотенце, вернулся к своим вещам и отыскал железную кружку. Пора было напиться по-настоящему.

Налил воды и, стоя у края платформы, начал пить маленькими глотками. Иван пил и смотрел, как приходят в себя бойцы Альянса. Кто-то болтает, кто-то ест, но большинство спят – эта сторона платформы плотно застелена телами в зеленых бушлатах и черных куртках. Оно и правильно. Сон – лучшее лекарство.

Дыхание и храп. Справа, из-за некогда белых колонн, окаймленных алюминиевыми поясками, доносились стоны. Там раненые. Лазарет.

Атака на «Маяковскую» сорвалась. Бордюрщики были готовы к нападению.

Потоку, шедшему по параллельному туннелю, повезло больше. У бордюрщиков был только один «корд», поэтому там нападавших встретил всего лишь огонь автоматов и ружей.

Поэтому и потери у них были меньше.

Кулагин с невскими сумел взять первый блокпост и готовился штурмовать второй, когда ему приказали отступать.

Первый неудачный штурм обошелся Альянсу в четырнадцать убитых и тридцать с лишним раненых.

* * *

– Меркулов, к генералу!

Да что опять? Иван нарочно неторопливо повернулся, вздохнул, нехотя поднял взгляд.

Перед ним стоял хлопец. Круглощекий, сытый. Лет восемнадцати, в ладной камуфляжной форме.

– Меркулов! – сказал хлопец. – Ты оглох, что ли? К генералу тебя.

– Оно мне надо? – Иван зевнул. Вытянул ноги, потянулся. Аж зарычал от удовольствия. – Мне и так хорошо.

– Ты еще и поглупел, Меркулов, – сказал хлопец. – Смотри, допрыгаешься. Тебя генерал зовет. Сказал срочно, одна нога здесь, другая…

– В заднице, – отчетливо закончил за спиной Ивана голос Гладышева. – А мы червями… н-ня! – продолжал голос. – Вот такие кренделя. Н-ня! И ватрушки с маком… Н-ня! Вот такая вот…

В деревянную столешницу с треском впечатывались замусоленные карты.

– Что?! – Хлопец побагровел. Казалось, еще чуть-чуть, и он лопнет, так его раздуло от ярости.

– …хуйня! И семь тысяч с гаком!

Хлопец повернулся к Ивану, пылая гневом праведным и неправедным сразу, и заорал:

– Приструните своих людей, диггер!

– Ну, – сказал Иван и только сейчас заметил у хлопца на камуфляжных плечах полковничьи погоны. Прямо как у старой милиции. Это ж что получается, они уже и звания ввели? Мы тут сидим-то всего четыре дня. – Давайте, что ли, потише, мальчики, – произнес Иван нарочито томным голосом. Полковник вздрогнул. – Ну… как бы… э-э-э… спать пора.

Дальше Ивану стало лень ломать комедию, поэтому он замолчал. Пойти действительно поспать, что ли? Штурм все равно отложили.

– Что вы несете, диггер?!

Иван поднял брови.

– Ну не орать же мне, как какому-то дебилу? – сказал он вежливо. – Верно? Гладыш, – повернулся Иван к пожилому диггеру, – у нас гранаты остались?

Хлопец Помидор поперхнулся.

Гладышев лениво поднял руку и почесал небритую морду. Жесткий металлический скрежет щетины.

– Да вроде…

– Не слышу, – сказал Иван.

– Есть, говорю… – Гладыш повернул голову и натолкнулся на Иванов взгляд. Подскочил как ужаленный, выпрямился до хруста, руки по швам, глаза стеклянные. Заорал – слюни аж до другого конца комнаты долетели.

– Так точно! Замочу любую тварь за милую душу! – И смотрел при этом на хлопца.

– Другой разговор, – согласился Иван. – Вольно, солдат. Так что вы говорили, товарищ полковник? – Он повернулся к посланнику из штаба.

– Вас просят к генералу, – вежливо сказал юный полковник. А в глазах белым огнем плавилось бессильное бешенство. – Товарищ диггер, прошу следовать за мной.

Иван улыбнулся. Бодро поднялся:

– Слово генерала для меня – закон, полковник. Ведите.

* * *

– Позиционные бои… – начал Орлов.

Иван не выдержал.

– Какие к черту бои?! – сказал он резко. – Там бойня натуральная. Мы не можем пробиться через туннельные блокпосты. Пробовали, наших укладывают в легкую. Я потерял уже двоих. Позиционные, говорите? Точно, позиционные.

Мемов спокойно смотрел на командира диггеров.

– Что вы предлагаете, Иван Данилыч?

По имени-отчеству, блин. Иван оглядел присутствующих – невские кто дремлет, кто равнодушен, кто в носу ковыряет. Адмиральцы не лучше. Лица – прикладом бы, да нельзя.

– Штурм, – сказал Иван.

Сработало. Зашевелились, как крысиное гнездо, куда бросили «зажигалку».

Мемов поднял брови.

– Понятно… спасибо, сержант. Вы, – обратился он к Иванову соседу, с «Невского». – Ваше предложение?..

Тот испуганно поднялся, забормотал. Генерал спокойно выждал, когда невский запутается в собственных словах, затем обратился к следующему.

Иван слушал. Большинство присутствующих высказывалось за продолжение медленной войны. На истощение, угу. Первая бесславная попытка многих напугала.

«Да меня самого напугала, – подумал Иван. – Порвем – меньше надо было орать про «порвем»…»

– Итак, решаем. Во что нам выльется немедленный штурм? – Мемов оглядел собрание, останавливая взгляд на каждом по отдельности – словно булавкой к стене пришпиливал. Иван поежился, когда взгляд верховного остановился на нем.

Водяник рассказывал на уроках про Северный ледовитый океан. А здесь северный ледовитый взгляд. Застывший. Парящая черная вода. И куски льда плавают.

– Чего, господа полководцы, притихли? – Мемов усмехнулся. – Что скажете? Во что нам станет штурм Восстания?

Иван мысленно напряг мозг. Все-таки жаль, что мозг – это не мышца. Было бы гораздо проще. Накачал как следует, и знай себе думай…

Мысль не шла.

– Иван Данилыч, прошу, – теперь генерал смотрел на него.

Иван вздохнул. Единственный способ – встать и по-быстрому отделаться.

Только не говори ничего лишнего. Пускай господа полковники сами отдуваются.

– Первое, – сказал Иван, – распространить слухи, что наступать мы будем дня через три. Второе: отправить бордюрщикам ультиматум с требованием вернуть дизель и выдать виновных в убийстве Ефиминюка. На размышление дать те же три дня. Третье… – Он остановился.

В комнате нарастал возмущенный гул. Выкрики: «какие еще переговоры!», «кто это вообще такой?», «дело говорит!», «чушь!», «бред!»

Один Мемов спокойно ждал, когда Иван закончит. Лицо генерала ничего не выражало.

– Я слушаю, Иван Данилыч, – напомнил он, когда пауза затянулась.

– Третье, – сказал Иван. – Сделать все это… и атаковать сегодня ночью.

Гвалт стих, словно отрезало.

Люди начали переглядываться.

– Во время срока на размышление? – Мемов смотрел внимательно. – Я правильно понимаю?

– Да.

– Каким образом?

– Снять посты диггерскими группами, – сказал Иван. – Затем немедленный штурм. Быстрый захват «Маяка» – наш единственный шанс. Если бордюрщики побегут – прорваться на их плечах на «Площадь Восстания». А там им не удержаться. Но если они запрут нас в переходах… – Иван повел плечом. – Перекроют туннели гермой… то это надолго. Не знаю как вам, – он прищурился, оглядел собравшихся, – а мне лично тут рассиживаться некогда.

Когда военный совет закончился и все расходились, с грохотом сдвигая скрипящие стулья, Ивана оклинул генерал:

– Иван Данилыч, вы могли бы задержаться?

«Ну вот, – подумал диггер. – Допрыгался. Умник, бля».

Когда они остались наедине, Мемов выставил на стол бутылку коньяка и два металлических стаканчика. Разлил. Кивнул: давай, сержант.

Коричневое тепло протекло Ивану в желудок и там разошлось на всю катушку.

Стало хорошо.

– Моему сыну было бы как тебе, наверное, – сказал генерал. – Возможно, вы даже стали бы друзьями. Я плохо его помню, к сожалению. Он все время с матерью, я всегда в разъездах… Теперь я об этом жалею. А мы с тобой похожи. Только, кажется, в твоем возрасте я все-таки был помягче.

Иван дернул щекой.

– И что? Теперь я должен расчувствоваться и заменить вам сына?

Мемов хмыкнул. Покачал головой:

– Ты слишком резкий, Иван Данилыч. Оно и неплохо бы, но временами смахивает на хамство. А я не слишком люблю хамов.

Вот и поговорили. По душам.

Иван не выдержал. «Чертов коньяк!»

– Знаете, сколько я таких исповедей выслушал? – сказал он. – Каждый третий из вашего поколения, генерал. И это правда. У каждого из вас были дети – знаю. И у каждого из вас они погибли – понимаю. И каждому из вас тяжело… верю. Но знаете, что я думаю? Хотите откровенно? Готовы выслушать?! – Иван наступал на Мемова, в глазах генерала зажегся опасный огонек. – Вы сами просрали свой прекрасный старый мир. А теперь пытаетесь превратить наш новый, не такой уж, блин, прекрасный, в подобие своего, старого. Не надо. Потому что это жалко и мерзко – все равно, что гнильщик, копающийся в отбросах… Мы как-нибудь разберемся без вас. Слышите?!

– Не кричи, – поморщился Мемов. – Слышу. Ты мне вот что скажи… – Он помедлил. – Ты сейчас на совете наговорил разного – ты действительно так думаешь?

Иван помолчал.

– Зло, – сказал он наконец. – Должно быть наказано. Справедливость может быть корявой, дурной, но она должна быть. Я так считаю. Бордюрщики должны заплатить за сделанное.

Пауза.

– Мой револьвер быстр, – задумчиво произнес Мемов, глядя на диггера.

– Что?! – Иван вскинул голову.

– Фраза из одного старого фильма. Про американских ковбоев. – Мемов покачал головой. – Ты прав, Иван Данилыч, сейчас новый мир. Скорее даже – безмирье. Полоса между старым миром и новым, что рождается у нас на глазах. Завоевание Америки. Освоение целины. Молодая шпана, что сотрет нас с лица земли. Метро стало зоной Фронтира.

– Я не понимаю.

Мемов словно не слышал.

– Как же я раньше не понял… – Он в задумчивости потер подбородок. – Фронтир. Пограничная зона. Место, где правит револьвер. Спасибо, Иван Данилыч, за интересный содержательный разговор. Можете идти, сержант!

Иван резко кивнул и пошел к двери. На пороге помедлил. «Да уймись ты, наконец! – приказал он себе в сердцах. – Всего глоток коньяка – и ты уже пьяный».

Генерал, сидя за столом, читал бумаги.

– Что-то забыл? – Мемов поднял голову.

– Не револьвер, – сказал Иван.

– Что?

– Вы ошибаетесь, генерал. Этим местом правит не револьвер. – Иван помедлил. Неужели не поймет? – Этим местом правит отвага.

Мемов выпрямился. С интересом оглядел Ивана.

– Я запомню ваши слова, сержант.

– И еще, – сказал Иван.

– Да?

– Ваш Фронтир по-нашему – Межлинейник.

* * *

К станции выдвинулись под утро, когда бордюрщики смотрели последний сон. «Час быка» назвал это время Водяник. «Время, когда скот ложится на землю». Час мо́нтеров, когда темные силы особенно сильны. В густом тумане, образовавшемся от дымовых шашек, на ощупь двинулись группы Шакилова и Зониса, мелкого въедливого еврея, способного убить ребром ладони одного человека, а пространными речами задолбать всех остальных.

Команду Ивана поставили в штурмовой отряд. Если вдруг у диверсионных групп не получится бесшумно снять часовых и открыть дорогу наступающим силам Альянса, в бой пойдут именно они.

«В темноте идем, как гнильщики». Ивана передернуло. Его маленькому отряду выдали по две гранаты на бойца, всего десять, одиннадцатая запасная, у Ивана. Вообще, оптимальная пехотная группа для действий в узких помещениях – четыре человека, но выбирать не приходится. Наблюдателя из адмиральцев ему всучили почти насильно.

Так, еще раз проверим. Иван потрогал пальцами холодный металлический корпус гранаты. Шоковая – из омоновских запасов, боевые-то в городе дефицит. Но так даже лучше. Еще Ивану выдали сигнальную ракетницу и десяток патронов к ней. Завалить гранатами. Ослепить ракетами. Оглушить. Сбить с толку. Взять станцию нахрапом, с бою. И плевать на потери…

Иван вглядывался в темноту до боли в глазах. Ни проблеска. Время тянулось медленно.

Рядом с ноги на ногу переступал Колян с «Адмиралтейской». Фанат, как его прозвали диггеры за страсть к восточным единоборствам. Ему не терпелось драться.

Сегодня, подумал Иван, вглядываясь в темноту. Дымный воздух создаст пелену, сквозь которую защитники станции не увидят нападающих… будем надеяться. В желудке была сосущая пустота, словно падаешь в огромную яму. Сегодня все решится. Если соединенным силам Альянса удастся захватить «Маяк», то «Площадь Восстания» взять будет уже проще. «Маяковская» – станция-крепость. Как и «Василеостровская».

Иван вздохнул. Почему-то вспомнилось выражение Таниного лица, когда он сказал: извини, война.

Недоумение. Не потому, что он уходит, а потому что: как это? На одной чаше весов – и война, и счастье? У женщин свои критерии счастья. «Мы, мужчины, не так привязаны к формальным символам. Что для нас кольцо на пальце? Мы и так знаем, когда женщина наша. Или не наша. И кольцо тут ни при чем. Это чисто женские штучки. Женщины! Пока не скажут «можно», счастливой быть нельзя».

Рядом звякнул металл. Ивану захотело подойти и отвесить виновнику хорошего пинка. Придурок, блин. Туннель простреливаемый, наверняка бордюрщики заранее пристреляли пулеметы, чтобы бить вслепую. Я бы так и сделал. Или их уже нет в живых, этих часовых? Но где же тогда Шакил?

И где сигнал к началу атаки?

Ладони вспотели, Иван вытер их о куртку. Планы никогда не выполняются от и до. Всегда что-нибудь пойдет не так.

Только бы получилось. Только бы…

Иван посмотрел на часы. В темноте метки едва заметно светятся зеленым, он взял часы в магазине на 5 линии. Хорошему механизму что сделается? Завел, и отлично. Поэтому когда Мемов сказал «сверим часы», Иван их сверил. Сейчас четыре тридцать две утра.

Шакилов ушел двадцать минут назад. Вечность.

Но сигнала все нет.

Что делать?



– Пора? – шепот рядом. – Командир, пора?

Ивану хочется дать пинка все сильнее.

– Тихо, – сказал он одними губами. – Молчать.

Гермозатвор – совершенно необходимая штука при угрозе затопления метро. Огромная металлическая дверь, квадратная, толщиной с полметра, такие стоят в перегонных туннелях и на выходах к эскалаторам. На каждый туннель по две-четыре таких двери.

Механизмы автоматического закрывания уже не работают, зато там есть ручной привод. С помощью специального ключа и ручки можно запереть такую дверь примерно за восемь-десять минут. По нормативу минут за пять.

То есть если бордюрщики очухаются и сумеют продержаться достаточно долго, чтобы закрыть гермодверь на выходе из туннелей и в переходе от «Маяка» к «Восстанию», то война ими, считай, выиграна.

Потому что с этим ничего не поделаешь. Кто в здравом уме будет взрывать гермозатвор? Иван покачал головой. А кто в здравом уме будет похищать генератор?

Проклятые уроды. Торчишь тут с вами.

Напряжение стало твердым, как стекло. Не ровен час, порежешься. Иван зажмурил глаза, давая им отдохнуть, снова открыл. Штурмовая группа ждала команды. Водяник, когда они уходили со станции, назвал их гренадерами Петра Великого. Сам профессор сейчас в отряде основных сил. Бегает он плохо, а быстрым разумом покарать бордюрщиков не сумеет – они раньше пристрелят его, чем выслушают.

Иван хмыкнул. Вспомнилось вдруг лицо Косолапого, его прощальная улыбка.

Вот, блин. Не вовремя.

* * *

Иван вздрогнул. Сигнал!

В следующее мгновение он побежал вперед с «калашом» наперевес.

– Приготовить гранаты! – приказал на бегу.

Нестройное буханье сапог напомнило о том, что людей у него не так уж много. Иван слышал рядом хриплое надсадное дыхание. Адмиралец Колян бежал, дыша, как загнанный. Вооружен он был карабином СКС под патрон «пятерку» – охотничий вариант, полуавтомат, весело стрелять. Неплохое оружие. Только вот доверия адмиральцу никакого.

Лишь бы все не испортил.

Иван сжал зубы. Впереди мелькнуло, вспышка, зазвучали выстрелы. Душераздирающий крик. Иван прибавил хода, подгоняя остальных.

– Ур-р-ра-а-а! – чего уж тут скрывать.

С налету проскочили через блокпост, пробежали по мешкам с песком. За баррикадой – несколько тел в серой форме, лежащих на рельсах. Мертвые бордюрщики. Еще бы. Иван краем глаза заметил молодого парня – тот сидел, прислонившись к стене туннеля. Горло у бордюрщика было рассечено, грудь залита темным. Из безвольной руки выпала белая кружка.

Вперед!

Второй блокпост. Здесь трупов еще больше. Впереди – вопли ярости и выстрелы.

Дымная пелена. Запах горелой пластмассы.

Они вырвались на платформу. Ярко! От обилия света голова закружилась. Пожилой бордюрщик в оранжевом пуховике выскочил навстречу, совершенно ошалевший. В руках вертикалка. Иван выстрелил в него – пум! Промазал. Выстрелил еще раз. Пум! Попал.

Уже подбегая, увидел, как тот начинает заваливаться. Лицо растерянное.

Перед наступлением они надели пластиковые бутылки на стволы винтовок и автоматов. Бутылки набили стекловатой. Самодельные глушители. Тем не менее неплохо работают. Оранжевый упал. Иван перескочил через тело – навстречу диггеру бежали трое в серой форме МЧС, древней, как само метро. Выстрел. Пуля взвизгнула, отскочив от гранита. Искры. Иван в прыжке перекатился к кроваво-красной стене. Плавным движением – раз! – оказался за выступом. Очень удобная станция, за каждым выступом можно спрятать по стрелку. Ну, не спать. Иван опустил руку к ремню. Снял с пояса холодный железный шар. Кольцо, рычаг, раз – два!

– Закрыть глаза! – орет Иван.

Полетела.

Граната. Иван садится на пол и затыкает пальцами уши. Глаза закрыты. Буммм. Вспышка видна даже сквозь сомкнутые веки. Иван открывает глаза, вскакивает…

– Вперед!

Он добегает до спуска в подземный переход. Тот обложен мешками с песком. Из щели между мешками высовывается дуло автомата…

– Ложись! – кричит Иван.

Очередь бьет в бегущего первым Коляна, срезает его начисто. Иван падает на пол и перекативается в сторону.

Нащупывает на поясе вторую гранату. Так, кольцо, рычаг…

– Глаза! – орет Иван и бросает.

Бдуммм. Сквозь ладони просвечивает красным, свет достигает задней стенки черепа и отскакивает. Перед глазами – цветные пятна.

Иван поднимает «ублюдка» к плечу. Почти беззвучные в таком шуме выстрелы. «Ублюдок» долбится прикладом в плечо. Попал, нет? Иван не знает. Вперед, не задерживаться.

– Ур-р-ра-а-а! – орут рядом. На светлом граните платформы чернеют тела. Грохот выстрелов оглушает.

Иван пробегает мимо упавшего адмиральца – конец Коляну – и прыгает к баррикаде вокруг спуска в переход, она высотой по пояс взрослому человеку. Иван переползает вдоль стены мешков, пригнувшись, почти на четвереньках. Поднимает автомат над головой и стреляет за стену вслепую. Рикошет по граниту. Стон. Неужели попал?! Иван отползает назад, выглядывает за баррикаду. Неподвижное тело. Хорошо. Иван рывком переваливается через стену. Зацепившись, падает грудью на мешки с песком. Твою мать. Дикое ощущение, что штурмуешь собственную станцию, «Василеостровскую». Вперед, не думать – он вскакивает…

И оказывается лицом к лицу с человеком в помятой серой форме, выбежавшим из перехода.

Рыжие волосы, пористая бледная кожа.

Бордюрщик поднимает голову, мгновение смотрит на Ивана. Светлые глаза его расширяются… Иван вскидывает автомат к плечу. Щелк. Патроны кончились. Иван нажимает на спусковой крючок еще раз, словно патроны вот-вот появятся. Палец сводит от напряжения. Бордюрщик начинает поднимать оружие. Иван прыгает к нему, бьет в лицо автоматом – плашмя, как держал. Н-на! Лязг зубов. Бордюрщик отлетает назад, задирая подбородок… Смотрит на Ивана. Открывает рот, словно собирается что-то сказать. Из носа у него вырывается темная струйка. Рыжий бордюрщик моргает. Удивление. Иван поворачивает «ублюдка» и бьет еще раз. Н-на! Под пальцами мокрый металл. Н-на! Да падай же! Бордюрщик наконец падает.

Стоя над поверженным врагом, Иван оглядывается.

Красное.

Белое лицо Маяковского на кровавой стене – чудовищное, огромное – качается перед глазами Ивана. Кажется, оно проступает сквозь слой крови.

Полстанции заволокло дымом. Ревет пожарная сирена. И света – сколько все-таки здесь света!

Очередь бьет в проем снизу, из подземного перехода. С визгом рикошетят пули, выбивая из стен куски кроваво-красной смальты. Одна из пуль попадает в световой карниз, тук, с громким хлопком взрывается лампа. Меньше света. Иван пригибается. В сверкающем облаке осколков и дымки Иван видит силуэт бегущего тигра. Дергает головой. Моргает. «Не сейчас». Мимо бегут люди в камуфляже. Иван дергается было… выдыхает. Это свои.

Резкая вонь пороха и ржавый запах крови. Дым.

Красное.

* * *

Из дыма, заполнившего станцию, выходит Шакилов, морщится, держится за щеку. Лицо у него залито кровью, левая сторона – один громадный синяк.

– Что с тобой? – спрашивает Иван. Шакилов сплевывает кровь.

– Да, пофкольфнулфя, – говорит он. – Мордой прямо в фтупеньки. Фидишь? – Шакил обнажает зубы в улыбке. Двух передних нет. Еще парочка стоит криво, розовые от крови. – Ну как, фмефно?

– Еще бы, – говорит Иван. – А что со станцией?

Шакилов поднимает руку. Взявшись пальцами, расшатывает и выдергивает зуб – лицо диггера перекашивается от боли, багровеет от усилий. Р-раз.

Он бросает зуб на пол. Сплевывает – сгусток крови алеет на светлом мраморе пола. Белый зуб, точно кусок пластмассы…

– Фсе, – говорит Шакилов. – «Маяк» нафа. Блин.

Поднимает руку и начинает расшатывать следующий зуб.

– А Восстания?

Шакилов качает головой. Убирает руку, сплевывает красным. Его куртка запачкана кровью и серой глинистой грязью. Он смешно двигает губами, языком проверяет зубы. Потом смотрит на Ивана с кровавой ухмылкой и говорит:

– Уфпели, ффолочи. Это тебе не фалаги какие-нибудь. Они там баррикаду уфтроили.

– На обоих выходах?

– Ага. – Шакилов морщится: – А ну их на фуй. Прикладом-то за фто?

Глава 6

Химики

Похороны нужны для живых.

Иван смотрел, как укладывают тела на платформе – ровными рядами. Спохватился, стянул с головы шапочку. Волосы грязные и давно немытые. Ветерок, приходящий из туннелей, непривычно холодил затылок.

Мортусы – в брезентовых плащах, в белых масках на лицах. У некоторых респираторы. Зловещие, как… как и положено служителям смерти, в общем-то. Иван смотрел. Мортусы заворачивали каждое тело в пленку, заделывали скотчем. Потом закрывали брезентом. Была в их неторопливых движениях особая сдержанность, даже чопорность.

Сегодня им предстояло много работы. Одних убитых на станции больше трех десятков.

И будут еще.

Говорят, в заброшеной вентшахте у «Проспекта Славы» мортусы построили гигантскую печь-крематорий, чтобы сжигать трупы. Вывели подачу воздуха с поверхности, дымоход. Пятьдесят метров труба. Тяга такая, рассказывал дядя Евпат, что рев пламени слышно за пару перегонов.

Но все равно это не настоящий крематорий, потому что кости не сгорают. Для этого нужна температура гораздо выше.

Поэтому в туннельном тупике за станцией «Проспект Славы» мортусы складывают обожженные, голые костяки один на другой. И теперь их там тысячи. Целый город скелетов.

А будет на тридцать с лишним больше.

– Приготовиться отдать последние почести, – глухо скомандовал главный мортус. – Минута молчания в память о павших. Сейчас.

Иван склонил голову. Тишина расползлась по станции, поглощая отдельные очаги разговоров и шума.

Василеостровцы, адмиральцы, невские, с Гостинки, наемники – все стояли и молчали. Вот что по-настоящему объединяет людей, подумал Иван. Смерть.

«Я хочу домой». Иван стоял, ветерок обдувал затылок и шею.

«Я. Хочу. Домой».

– Минута закончилась, – сказал главный мортус. – Прощание закончено.

Иван надел шапку, посмотрел, как уходит в туннель караван мортусов. Потом двинулся к своим.

Жрать охота, просто сил нет.

* * *

Над железной кружкой с толстыми стенками поднимался пар. Иван втянул его ноздрями – влажный, терпкий – и поднес кружку к губам. Аккуратно отхлебнул, обжигаясь. Кипяток едва-едва, на самой границе чувствительности, отдавал сладостью. Стенки кружки не горячие, особая технология времен до Катастрофы – двойные, между ними вакуум, он не проводит тепло. Когда-то давно, когда еще был жив Косолапый, Иван нашел кружку в заброшенном супермаркете среди других полезных вещей. Складной топор. Термос защитного цвета. Оранжевые футболки.

Еще там был огромный глобус из желтого камня. Иван тогда провел пальцами по гладкому боку Земли. Города, которых больше нет. Нью-Йорк, Мехико, Буэнос-Айрес, Сантьяго-де-Чили. Тверь, Бологое, Нижний Новгород. Москва. «Это магазин для путешественников, – сказал Косолапый. – Вернее, для тех, кто хочет почувствовать себя путешественником – сидя при этом дома».

Да, Москва…

Что-то не спешат москвичи на помощь к бордюрщикам, а? Иван хмыкнул. Еще бы.

После взятия «Маяка» прошло пять дней. Бордюрщики отбили все атаки Альянса и даже пытались контратаковать. Что они там орали в прошлый раз? Иван поморщился. «Царь Ахмет предлагает вам сдаться, питерцы! Тогда вас пощадят». Ага, держите карман шире. На самом деле – патовая ситуация. И еще чай, блин, закончился.

Иван отхлебнул, поставил кружку на пол. Его команду отвели на отдых на Невский. Иван обмакнул галету в чай, откусил кусок размокшей пластинки, начал жевать.

Кружка кипятка, кусок сахара и пара твердых, как мрамор, галет – главное солдатское лакомство.

А кому-то и этого не досталось. Иван снова вспомнил похоронную церемонию.