– Короче, слушай сюда, гребаный Лейбниц-Хрейбниц – перебивает меня Салми, и в его голосе снова слышится угроза, но, возможно, и легкое разочарование. – Мы все это и без тебя знаем. Ты сечешь в арифметике, а еще умеешь запудривать мозги. Звездобол, короче. Только осталось тебе недолго.

– Очень, очень недолго тебе звездоболить, – кивает Ластумяки.

– Когда мы придем в следующий раз, – продолжает Салми, – будет уже не до болтовни. То есть мы вообще разговаривать не станем. Тогда ты будешь соловьем заливаться. Когда во всем сознаешься.

Ластумяки явно одолевают сомнения, но потом он все-таки выдает:

– И никто не станет слушать твою мутоту про иксы и игреки.

Они остаются на месте еще какое-то время, затем с подчеркнутой медлительностью отходят на несколько шагов, по-прежнему пристально глядя на меня. Наконец поворачиваются и почти шаг в шаг направляются к дверям. Я нажимаю кнопку на стене, двери открываются и плавно закрываются за ними.

11

Мне надо спешить.

В этом почти не приходится сомневаться. Я иду из вестибюля в свой кабинет, сажусь в кресло и открываю компьютер. Начинаю составлять письмо – я планировал заняться этим еще до неожиданного визита Ластумяки и Салми. Однако шестнадцать минут спустя прерываюсь, встаю со стула, делаю несколько шагов к окну и выглядываю наружу.

День еще не наступил. Самое темное время года… Парковка пуста. На снегу видны следы «БМВ» – молодые полицейские покружили и погоняли тут на славу, оставив начертанные колесами круги и другие следы, словно гигантские письмена, которые последующие поколения смогут интерпретировать, как им заблагорассудится.

Я, разумеется, не очень хорошо знаю Осмалу, не говоря уж о том, что у нас никогда не было близких отношений, но заранее буквально слышу его голос, когда он, получив по электронной почте письмо, которое я только что сочинил, явится ко мне. «Интересно», – скажет он и замолчит. Затем по кабинету процокают его микроскопические туфли, и снова воцарится тишина. Мое письмо не приблизит арест Нико Орла. Потому что все, о чем я написал в этом письме, – все это не только логично, но и безупречно укладывается в общую картину, а вдобавок опирается на очевидные факты и серьезные расчеты – и, к сожалению, не доказывает моей невиновности. А главная моя проблема заключается в том, что я не могу рассказать обо всем откровенно.

«Итак, вы говорите, колун для льда, фаллоимитатор и безголовый водитель на снегоходе. Всему этому, вы полагаете, есть вполне разумное объяснение…»

Нет.

Еще с минуту я таращусь на парковку, потом возвращаюсь к письму.

Пытаюсь кое-что уточнить, добавить какие-то пояснения, но по прошествии семи минут все-таки сдаюсь. Мне ясно, что придется сделать то, чего очень не хочется делать, – снова навестить Нико Орла. Я должен раздобыть нечто убедительное, существенное, совершенно конкретное. Я вынужден подобраться к нему вплотную.

Причем – чего я не осознавал раньше – для этого мне вовсе не нужен сам Нико Орел.



Январским утром в среду в Лауттасаари тихо, холодно и, к счастью, пустынно – по крайней мере, на западной стороне полуострова и в его южной части Ваттуниеми, где преобладает жилая застройка. Я оставляю машину, не доехав до места, и остальную часть пути иду пешком.

Ветер дует с моря. Голые деревья, покрытая льдом земля. Никуда не деться от пронизывающего ветра; холод быстро проникает под куртку и пробирается под штанины. Солнце уже взошло, но осталось за облаками, как лампа, поставленная за ширмой. Все равно я должен постоянно щуриться. Я слышу свои шаги. Где-то вдалеке работает снегоуборочная машина, которая, должно быть, только что проехала здесь – по тротуару легко идти, сугробы по сторонам высокие, белые, из рыхлого, еще не слежавшегося снега. Эту часть пути можно считать приятной прогулкой. Дальше – неизвестность.

Я поправляю шарф, глубже натягиваю на голову шапку.

На самом деле мне не нравится, что приходится так много импровизировать. В большинстве видов человеческой деятельности спонтанность увеличивает риски и даже кратно их умножает. Страховая компания заинтересована в стабильности, предсказуемости. Наилучшие результаты достигаются при минимуме изменений в работе, а если что-то и менять, то только в том случае, когда вероятность успеха составляет сто процентов. Несмотря на все недавние события, я остаюсь в душе страховым математиком. Мне нравится стопроцентная уверенность, я не люблю…

Ловлю себя на том, что прибавляю шаг, и знаю почему. Вдалеке виднеется таунхаус, который по мере приближения все отчетливее проступает за черными стволами голых деревьев, и кажется, что дом движется. Конечно, он стоит на месте, это я перемещаюсь. Таунхаус – последний в этой части улицы, практически на берегу залива, хоть и отделен от кромки воды дорогой. Как я и предполагал, в это ветреное морозное утро дорога не выглядит особенно оживленной. Я подхожу к дому со стороны застроенной части улицы, готовый при необходимости быстро изменить и скорость, и направление движения. Однако на улице никого нет, да и около дома, стоящего по правой стороне, я не вижу никаких признаков жизни, поэтому дохожу до ворот, но следую мимо и одновременно смотрю на фасад таунхауса. Внедорожник Нико Орла одиноко стоит во дворе, других машин вроде бы нет. Быстрый вывод: жители Ваттуниеми в основной своей массе отправились на работу, а Нико Орел решил поспать подольше.

Это некстати…

Иду дальше и останавливаюсь только за торцевой стеной таунхауса. В ней нет окон, поэтому из дома меня никому не увидеть, даже если именно в этот момент кому-нибудь из жильцов приспичит выглянуть на улицу.

Не исключено, что мы стоим (возможно, впрочем, что Нико Орел занимается чем-то еще; он, как мне уже известно, большой затейник) в каких-нибудь пятнадцати метрах друг от друга – я на морозе, а он в помещении с центральным отоплением: двухэтажная квартира Нико Орла расположена в торце таунхауса со стороны улицы.

Первоначальный мой план строился на том, что Нико Орел уже уехал заниматься преступной деятельностью, удовлетворять свои сексуальные фантазии и, в первую очередь, портить жизнь честным предпринимателям в индустрии парков приключений. Так что присутствие Нико Орла меня расстраивает. Пойти обратно к своей машине и подождать? Я успеваю сделать четыре-пять шагов, но останавливаюсь.

Теперь внедорожник Нико Орла виден мне под другим, чем несколько минут назад, углом, и я замечаю важную деталь – стекло пассажирской двери не бликует, хотя должно. Оно либо выбито, либо опущено. Довольно странно – кто будет проветривать салон машины в двадцать градусов мороза? Обычно в январе окна автомобилей не оставляют открытыми. Тут что-то другое.

Осматриваюсь по сторонам – никого. Звук снегоуборочной машины доносится откуда-то издалека. Еще несколько мгновений, и слышен только шум ветра.

Да, спонтанность повышает риски, это правда. Но, анализируя факты, я напоминаю себе, что время-то идет. Решение приходит почти сразу. Я иду по дорожке, ведущей к дому, как будто направляюсь к другой его части, но, минуя квартиру Нико Орла, поворачиваюсь лицом во двор – это также соответствует моим целям. Окно машины открыто, а не разбито. По крайней мере, ни на снегу рядом с машиной, ни внутри нее не видно осколков стекла. И тут меня неожиданно посещает еще одна мысль. И одновременно в памяти всплывает наставление Лауры Хеланто: «Плыви по течению».

Возвращаюсь немного назад, делаю несколько шагов к машине и пробую открыть дверь. Она не заперта. На первый взгляд, в салоне пусто, но потом на полу перед передним пассажирским сиденьем я замечаю коричневый бумажный пакет. Наклоняюсь и заглядываю в пакет. Нетронутый бургер «Гриль гурмэ» и напиток-поливитамин. Захлопываю дверцу и возвращаюсь в укрытие в торце дома. Вывод напрашивается сам собой: здесь что-то произошло.

У меня не очень богатое воображение, но в данной конкретной ситуации я обнаруживаю, что готов строить предположения. Впрочем, одно то, что я стою на двадцатиградусном морозе в тонких брюках и занимаюсь расследованием убийства, похоже, ускоряет полет моей мысли.

Итак, что тут могло произойти?

Голодный Нико Орел, вернувшись домой из загородной поездки, заехал на машине во двор и опустил стекло пассажирской дверцы. Логично предположить, что кто-то постучал ему в окно. Орел узнал этого человека, и они стали разговаривать. Потом случилось что-то, в результате чего Орел, забыв о пакете с едой, выскочил из внедорожника и даже не запер его. Последнее обстоятельство наталкивает на мысль, что Нико Орел покинул машину чрезвычайно быстро. Возможно, постучавший в окно угрожал ему. Как бы то ни было, Нико Орел вышел из машины. И в данный момент незваные гости либо вошли в квартиру Нико Орла и до сих пор находятся там, либо уже уехали из Ваттуниеми. Если события развивались по первому варианту, то, возможно, Нико Орел навсегда расхотел и есть, и пить, и даже закрывать окно своей машины, невзирая на неблагоприятные погодные условия. И этот вариант не сулит ничего хорошего для самочувствия Нико Орла в целом. Если же реализовался второй сценарий, значит, квартира Нико Орла пуста, на что я с самого начала и рассчитывал.

А раз так…

В этом и заключается одна из главных проблем воображения. Число неизвестных постоянно растет и ширится, как сама Вселенная, вместо ответов порождая все новые вопросы. По сравнению с рациональным мышлением это все равно что гонять без шлема на супермощном мотоцикле – финал все равно будет печальным, и когда он наступит – лишь вопрос времени.

Однако мороз не позволяет мне вволю пофилософствовать на эту тему, и мои мысли возвращаются к более насущным вопросам. Как ни крути, я иду на серьезный риск, но нисколько не продвинулся в реализации первоначального плана, не говоря уже о том, чтобы хотя бы приблизиться к поставленным целям. Поэтому еще один дополнительный риск не очень существенно повлияет на общую сумму рисков.

Я внимательно оглядываю высокий забор из досок, отделяющий меня от заднего двора перед квартирой Нико Орла, и быстро принимаю решение. Осматриваюсь – вокруг никого. Делаю несколько шагов по глубокому снегу. Я у забора. Снова осматриваюсь, перелезаю через забор и оказываюсь во дворе Нико Орла. Честно говоря, когда я выбирал профессию страхового математика, мне и в голову не приходило, что я способен на нечто подобное.

Площадь дворика – около сорока пяти квадратных метров; он со всех сторон огорожен. Это обеспечит мне защиту от ненужных глаз. Я иду к двери в квартиру и внезапно останавливаюсь.

Я не единственный, кто топтался тут на снегу.

Кто-то, выйдя из задней двери, направился прямо к заливу, а не к дороге, и перемахнул через забор. По следам на снегу видно, что человек шел только в одну сторону. Если вспомнить о несъеденном гамбургере и незапертой машине, то допустить, что это следы Нико Орла, затруднительно. Конечно, теоретически Орел под впечатлением от событий вчерашнего дня – у меня до сих пор стоит в ушах его ржание и фырчание – мог тронуться рассудком, голодным выскочить из квартиры и броситься на берег залива или убежать куда-то еще. Но мне это кажется маловероятным.

Я одолжил у Эсы небольшой набор инструментов, который должен облегчить мне проникновение в дом. Но, похоже, рюкзак с инструментами не потребуется. Я берусь за ручку двери, и она свободно поворачивается. Открываю дверь и снова оказываюсь перед необходимостью выбора: уйти с пустыми руками или поискать доказательства того, что Вилле-Пекку Хяюринена убил Нико Орел. Останавливаюсь на последнем варианте. Распахиваю дверь почти полностью и прислушиваюсь. Откуда-то с берега раздается воронье карканье, но, кажется, ворона разговаривает сама с собой. Поэтому я захожу внутрь.

Интерьер каминного зала представляет собой образчик стиля, в котором сочетаются приметы холостяцкого образа жизни и высоких доходов хозяина. Черная кожаная мебель, гигантский телевизор, музыкальные колонки, ковер, имитирующий тигровую шкуру. Самым интересным предметом обстановки мне представляется низкая, но широкая подставка под телевизор, в которой имеются ящики. Но, прежде чем начать знакомиться с их содержимым или заняться еще чем-то полезным, я должен убедиться, что меня не ждут никакие сюрпризы. Для этого нужно проверить, один ли я в квартире. Стараясь не шуметь, осторожно пересекаю комнату и осматриваю прихожую. С левой стороны вижу лестницу на второй этаж. Снова прислушиваюсь и начинаю подниматься по ступенькам.

Лестница собрана на металлическом каркасе; она очень прочная и, главное, не издает ни звука. Я вхожу в холл, откуда целиком видна гостиная с фиолетовыми стенами, большая часть двух спален и половина кухни, обставленная черной мебелью. Все, что я вижу, выдержано в том же стиле, что и первый этаж. А вот Нико Орла нигде нет. Еще раз на всякий случай обхожу второй этаж, но сомнений не остается – я в квартире один. Значит, можно приниматься за дело.

Решаю начать со спальни, но замечаю, что пропустил одну закрытую дверь. Я останавливаюсь. Сердце бешено колотится. Разумеется, я в таких делах новичок, но налицо самая очевидная ошибка, какую только можно совершить. Незамеченная поначалу дверь явно ведет в ванную комнату, и я не сразу понимаю, почему не обратил на нее внимания. Но в следующий момент догадываюсь. Обычно пребывание в санузле связано со звуками. Льющейся воды, когда люди чистят зубы или прополаскивают разные части своей анатомии; шлепков или похлопываний, и так далее. Если в ванной тихо, значит, там никого нет. Инстинктивный вывод. Я прижимаю ухо к двери и прислушиваюсь. Долго. Ничего. Сердце начинает успокаиваться. Делаю глубокий вдох один раз, второй, третий. Ложная тревога, думаю я, и отступаю на пару шагов. В следующий раз.…

Дверь даже не открывается, а распахивается. Передо мной стоит Нико Орел в полный рост. И сразу же наваливается на меня. Он обхватывает меня руками прежде, чем я успеваю что-либо сделать, и мы прижимаемся друг к другу, как будто танцуем невероятно медленный танец. Мы двигаемся, но я быстро понимаю, что Нико Орел не пытается повалить меня или еще каким-то образом утвердить свою победу. Он висит на мне и ищет опоры, точно так же, как я.

Когда я снова обретаю способность мыслить и анализировать увиденное, то понимаю, почему так происходит. Во лбу у Нико Орла, словно рог, торчит стальной стержень. Я фокусирую на стержне взгляд, и в первый момент мне кажется, что он как-то связан с интерьером ванной комнаты: Нико Орел налетел на что-то лбом, его мозг умер, но тело по инерции еще движется. И вот мы в полной тишине танцуем в холле. Нико Орел ведет в этом танце. При этом его объятия становятся все крепче, и он прижимается ко мне все сильнее. Его глаза прямо передо мной, но они ничего не видят, хотя широко открыты. Он тяжело дышит, как будто занимается спортом или чувствует возбуждение от нашей близости. Я пытаюсь вырваться из его железной хватки, но она становится еще более жесткой, прямо медвежьей. Наконец он сжимает меня так, что мне уже трудно дышать, прижимается носом к моему, открывает рот так широко, как не позволял себе в течение всего нашего танца, – и издает вздох.

Долгий вздох. После этого Нико начинает валиться на пол, и теперь я удерживаю его на весу, крепко обняв. В тот момент, когда мне кажется, что хуже уже ничего случиться не может и неприятных сюрпризов сегодня больше быть не должно, раздается звонок в дверь.

Один раз, другой.

Затем кто-то вдавливает палец в кнопку звонка и больше ее не отпускает.

У меня нет никаких идей, кроме как положить Нико Орла на пол, спуститься по лестнице, выйти через заднюю дверь, пробежать по снегу по следам своего предшественника, перелезть через забор и броситься в сторону залива.

Нико Орел убит.

Нико Орел не убийца.

12

В течение следующих нескольких дней я избегаю любого общения. Конечно, это неправильно, тем более в моем статусе новоявленного семьянина. Но дело обстоит именно так, и я начинаю понимать, что значит выражение «витать мыслями в облаках». Я принимаю участие в повседневных делах, занимаюсь домашним хозяйством и даже разговариваю, но не могу сосредоточиться на содержании разговора.

Виной всему сложившаяся экстраординарная ситуация.

Лаура погружена в свой проект; она работает допоздна и по вечерам приходит домой такая измотанная, что просто не в состоянии уделять мне внимание. И если за завтраком или ужином мы молчим, Туули благодаря своей неистощимой изобретательности немедленно заполняет тишину и занимает нас беседами на темы, далекие от текущих проблем. Я предпочитаю помалкивать и слушать.

По ночам мне не спится.

А если я все-таки засыпаю, то мне снятся кошмары: безголовые мужчины гоняются за мной по бескрайним снежным просторам, или плейбои с торчащими изо лба, как у единорога, металлическими штырями прижимаются ко мне в танце; или я смотрюсь в зеркало и вижу, что лицо у меня ярко-голубого цвета. Когда я просыпаюсь, сердце молотом колотится в груди, и я комкаю в руках одеяло.

Уклоняться от ответов на вопросы сотрудников парка оказалось проще, чем я думал.

Я объяснил всем, что график претерпел некоторые изменения и выполнить обещание про три дня стало невозможно из-за обстоятельств непреодолимой силы (подробно рассказать о которых мне не позволяют соображения коммерческой тайны). Признаться, я опасался протестов, но их не последовало, и сотрудники оставили меня в покое. В любом случае на данный момент это кажется мне наилучшим выходом. Я ведь понятия не имею, что им говорить – ни о текущих делах парка, ни о финансовой ситуации в целом, ни о нашем будущем, которое остается таким же туманным, как и все остальное. Из того, что я слышу о «Сальто-мортале», никоим образом не следует, что после ухода из жизни Нико Орла в парке возникли проблемы. Напротив, число посетителей бьет рекорды – к ним уже валит публика со всей страны. В отличие от нас, не способных заманить к себе и пару клиентов. (Трудно представить себе более нелепое зрелище, чем пустой парк приключений, в котором с тринадцати горок скатывается один-единственный посетитель, и вид у него при этом такой, словно он выпал из корабля в безвоздушное космическое пространство.) Вследствие всего вышеописанного у меня появилась возможность много времени проводить в одиночестве, ни с кем не разговаривая. Впрочем, никто моего общества и не ищет.

Я прекрасно знаю: долго так продолжаться не может.

Но пока…



Тихо, как мышь в норе, я сижу в своем кабинете в юго-восточном углу безлюдного парка приключений «Заходи, здесь весело!». Уже вечер, в комнате и за окном сгущаются сумерки. От раздумий меня отвлекает эсэмэска от Лауры Хеланто.

«Будет здорово, если сможешь ко мне заглянуть. Интересно твое мнение».


Мгновение я вчитываюсь в сообщение и возвращаю телефон на стол, ничего не ответив. У меня нет сил на самую элементарную коммуникацию. Не говоря уже о том, чтобы составить целостную картину недавних событий и спланировать свои последующие шаги: этот пазл не складывается, как ни тасуй фрагменты.

Откуда же мне взять мнение, которое так интересует Лауру Хеланто?

В голове ни одной идеи. Лишь панические расчеты, которые ведут в один и тот же тупик, и пользы от них ноль. Версия, призванная доказать мою невиновность и спасти мой парк, оказалась несостоятельной. А другой у меня нет. Это значит, что каждый раз, возвращаясь мыслями к началу, я упираюсь в тот же тупик.

Зато мне легко представить себе, что будет дальше.

Ластумяки и Салми арестуют меня за убийство, парк «Заходи, здесь весело!» разорится. Йоханна, Эса, Самппа и Минтту К потеряют работу, а «Сальто-мортале» станет единственным парком приключений в столичном регионе и лидером на рынке развлечений. Порядок событий может меняться, но для меня исход один – крах.

И ничего тут не поделаешь.

Это действительно конец.

А отвечать за все мне.

Ситуация выглядит безнадежной. Я не нахожу удовлетворительного решения задачи. Но, по крайней мере, в ней должна быть какая-то логика. Я вздыхаю, беру в руки телефон и пишу Лауре, что буду в Отаниеми примерно через полтора часа. Преодолеваю искушение добавить, что, может быть, и не приеду, потому что попал в такую передрягу, что даже математика не в силах меня спасти. Я на нее рассчитывал, но она меня подвела. Итог: я убийца и предприниматель на грани банкротства, хитростью проникший к Лауре в дом.

Настроение у меня паршивое. А каким еще ему быть? В так называемое позитивное мышление я не верил никогда, даже когда не управлял парком приключений. Теперь же оно представляется мне особенной бессмыслицей. Реальная угроза не превратится в абстракцию просто оттого, что я скажу себе: да будет так. Должны измениться фактические обстоятельства. Пока они остаются прежними, я могу сколько угодно фальшиво уверенным голосом повторять, как это делал мой бывший начальник Перттиля, что в каждом из нас живет спящий медведь, который ничего не боится и готов в любой момент заявить свои права. Все, что надо, чтобы его разбудить, – собраться группой и начать хором рычать. Я помню, как противно мне было слушать это рычание, на котором настаивало начальство страховой компании, когда мои коллеги по отделу управления рисками целыми днями послушно рычали друг на друга. Я не стал медведем тогда, не стану им и сейчас.

Я страховой математик, актуарий.

Актуарий, который допустил ошибку в расчетах. И подвел всех остальных.

Пора им услышать правду.



Я начинаю со своих сотрудников. Собираю их в пустующем «Крендельке». Йоханна частично погасила свет; мы сидим в освещенном углу кафе и ждем Эсу, который опаздывает, что для него нехарактерно. Самппа расположился дальше всех от меня и без конца перекидывает со стороны на сторону свои длинные волосы, как будто никак не может решить, что идет ему больше. Время от времени Самппа наклоняется вперед, кладет подбородок на руки, как на перекладину, смотрит куда-то вдаль взглядом писателя, размышляющего о судьбах мира, и снова принимается терзать свою прическу. Кристиан ест ванильный творожок с высоким содержанием белка – так сосредоточенно, что всем становится ясно: на свете нет занятия важнее. Минтту К сидит рядом со мной и пьет из литровой кружки кофе, явно сдобренный алкоголем, по запаху напоминающим керосин, и курит французские сигареты без фильтра – в помещении, где курение категорически запрещено. Йоханна не делает ничего, лишь неотрывно смотрит на меня. Смотрит и ничего не говорит. Я так и не научился читать по выражению лица ее мысли и, боюсь, причина в том, что никаких мыслей у нее нет.

Поначалу мне кажется, что настроение у собравшихся как-то не соответствует нашему печальному положению. Но потом я понимаю, что мои сотрудники просто не знают того, что знаю я. Что ж, сейчас я сообщу им о том, что у меня ничего не вышло. Все кончено.

– Малиновый шалунишка, – внезапно говорит Йоханна.

– Простите? – переспрашиваю я.

– Хотите? У меня немножко осталось.

– Нет, спасибо.

– «Розовый расслабон»?

– Нет, спасибо.

– «Побег карамельной зебры»?

– Нет-нет.

– «Рыба-еж»?

Йоханна еще перечисляет оставшиеся непроданными и хранящиеся в морозильнике лакомства, когда приходит Эса.

– Прошу прощения за опоздание, – говорит он, тяжело плюхаясь на стул. – На установку растяжек ушло больше времени, чем я думал.

Понятия не имею, о чем толкует Эса, и не испытываю ни малейшего желания это обсуждать. Я готов перейти к главному, ради чего мы собрались.

– Спасибо всем, что пришли, – начинаю я и по очереди смотрю на каждого. – Спасибо, что продолжали работать в обычном режиме, несмотря на исключительные обстоятельства. Поддерживали парк в идеальном состоянии, хотя ситуация была и остается сложной.

Все молчат. Слышно только чмоканье, с каким Кристиан слизывает с ложки творожок, хлюпанье Минтту К, потягивающей свой керосин, и звуки каких-то вулканических процессов в недрах Эсы.

– Как вы уже, наверное, поняли, мне не удалось найти решение в обещанные сроки. А теперь я убедился, что поиск решения вообще…

Эса напрягается, прочищает горло, но не произносит ни слова и даже не смотрит на меня, так что я продолжаю:

– Короче говоря, я сделал все что мог и больше не буду просить вас потерпеть или что-нибудь еще в этом роде, потому что…

Эса снова прочищает горло. Он смотрит прямо перед собой. В атмосфере кафе что-то меняется; у меня предчувствие, что в дополнение к вулканическому урчанию в чреве Эсы разразится гроза с громом. Я подбираю слова, чтобы завершить свое выступление, но меня опережает Минтту К:

– Мой сладкий, тебе не нужно ни о чем просить.

– Шнур уже горит, – отзывается Эса, наконец-то соблаговолив взглянуть на меня.

– Что это значит? – спрашиваю я.

– Мы не могли оставить вас одного отдуваться за все, – подает голос Кристиан.

Не знаю, сколько мыслей одновременно проносится у меня в голове, одно могу сказать наверняка: немало.

– О чем это вы?

С минуту все четверо молчат.

– Мой сладкий, – нарушает молчание Минтту К, – ведь после неразберихи между тобой и твоим братом мы подписали новый контракт с новыми условиями, чтобы все начать, так сказать, с чистого листа. Ты сам это предложил. Я уверена, ты помнишь.

– Отлично помню, – признаю я. – И на то была веская причина.

– Значит, теперь мы четверо, – продолжает Минтту К, набрав полные легкие дыма и поочередно указывая французской сигаретой на каждого из коллег, – вправе принимать решения в интересах парка и собственных интересах – при условии, что придем к единому мнению.

– Конечно, – говорю я, пытаясь прийти в себя от столь резкого поворота в разговоре, – этот пункт прописан в контракте именно на такой случай. Если, например, руководство парка сменится и новая администрация будет действовать не в интересах парка или даже ему во вред. Тогда у вас будет возможность принять совместные меры по защите парка и своих рабочих мест.

Разумеется, я предусмотрел все это, опасаясь Юхани и его глупостей. Я хотел дать своим сотрудникам – Йоханне, Эсе, Кристиану и Минтту К – возможность противостоять неразумным тратам моего брата и подобных ему авантюристов. Но какое это имеет отношение к тому, о чем я говорю сейчас? Мне следует выражаться яснее, чтобы избежать недоразумений. Надо прямо, без обиняков, сказать, что все кончено. Честно, без хождений вокруг да около. С математической точностью. Как деление без остатка. Как круглое число.

– Тяжело это признавать, но приходится. Я сделал все что мог…

– Мы знаем, – говорит Эса. – И хотим внести свой вклад, а не отсиживаться в обозе. Мы расширяем фронт. И одновременно переходим в контратаку.

Я совершенно сбит с толку. Слова Эсы внесли сумятицу в мои мысли.

– Может, все-таки «Шоколадную Лису-красу»? – предлагает Йоханна.

– Что-что? – переспрашиваю я, пытаясь сосредоточиться. – Нет, спасибо. Что еще за атака?

– Мы взяли кредит и оформили его на себя, – говорит Эса. – Подлатали баланс, укрепили оборонительный ресурс.

– Чтобы выкарабкаться, – говорит Йоханна. – И мы выкарабкаемся.

– Ну и напоследок, – говорит Минтту К, краем рта выпуская струю дыма. – Деньги уже поступили на счет парка. На них можно что-то приобрести или использовать для других нужд. Там приличная сумма, хватит на покупку нового оборудования. Сразись с «Сальто-мортале». Нанеси им сокрушительный удар.

– Вы… Вы… – Я чувствую, что мне не хватает воздуха.

– Да, – говорит Эса, – мы, что называется, все поставили на кон. Как союзники во время высадки в Нормандии.

Я обвожу всех взглядом. Потом понимаю, что Самппа не принимает в разговоре никакого участия. Он и сам это замечает. Должно быть, сейчас скажет что-то отрезвляющее…

– Забота, решительность, любовь, – произносит он. – На глубинном уровне. Думаю, нужно организовать мастер-классы, чтобы почувствовать приближение…

Я хочу убедиться, что правильно понимаю происходящее.

– То есть вы взяли кредит для парка под свои личные гарантии?

Одни бросают «да», другие просто кивают. Я думаю об их квартирах, имуществе… Они ведь все потеряют. Других вариантов нет.

– Да вы соображаете…

– Мы знаем, что вы со своей стороны сделали все, – говорит Йоханна. – Как и в прошлые разы. Мы прорвемся, никаких сомнений. Под вашим руководством.

13

Я оставляю принадлежащий парку приключений «Рено» на служебной парковке, на автобусе добираюсь до железнодорожной станции, затем на поезде до вокзала в центре Хельсинки, там спускаюсь по эскалатору в метро и отправляюсь в Отаниеми. Мне есть о чем подумать во время поездки.

Мысль о том, что мои сотрудники настолько верят в меня, что оставили банку в залог все свое имущество, давит на меня тяжким бременем. У меня ощущение, что их квартиры навалились мне на плечи, и теперь я вынужден тащить на себе их собственность вместе с ее владельцами. Я – тот, по чьей вине они потеряют все. Думая об этом, я шагаю сквозь январскую стужу и ранние зимние сумерки. Каждый шаг дается мне с трудом; снег скрипит под ногами так громко, зло и страшно, как никогда раньше.



Высокое офисное здание со стеклянными стенами, построенное всего несколько лет назад, я нахожу легко, как и вход в него. Тем не менее, перед дверями я останавливаюсь. Потому что через стекло вижу вестибюль и Лауру Хеланто. Она работает. От одного взгляда на нее мне становится одновременно и лучше, и хуже. Лучше – просто потому, что это Лаура, и тут не надо ничего объяснять. Хуже – потому, что я ее теряю. Разумеется, и все остальное тоже, но прежде всего ее. Это чувство зарождается во мне и ледяной волной распространяется по всему телу, и изнутри обжигая меня морозом.

Лаура рисует не кистью, а узким валиком на длинной ручке, которым наносит на поверхность стены решительные и точные мазки. От каждого из них в стороны разлетаются брызги, постепенно складывающиеся в правильный узор. Это кажется импровизацией, как будто Лаура разбрызгивает валиком на почти трехметровой палке охристо-желтую краску по наитию, как получится, но я знаю, что это не так. Она подготовила десятки эскизов. Я их видел, но живое воплощение ее замысла впечатляет меня в тысячу раз больше.

Стена, которую сейчас расписывает Лаура, – лишь часть мурала, который займет весь вестибюль и наполнит его радостью и силой. Конечно, работа еще не завершена, но я по прошлому опыту знаю, что способен часами наблюдать за тем, что делает Лаура. Сейчас мне уже не надо объяснять себе, почему меня гипнотизируют работы Лауры: сколько бы я на них ни смотрел, они каждый раз открываются мне по-новому. Глядя на них, я забываю обо всем. В данный момент я смело могу сказать, что, как ни удивительно, нынешнее ее произведение нравится мне даже больше, чем муралы в моем парке приключений, которые, если подумать, изменили мою жизнь.

Какое-то время я не замечаю ни мороза, ни ветра.

Но вот валик в руках Лауры замирает, и, словно почувствовав, что за ней наблюдают, она чуть поворачивается, опускает длинную палку валика и яростно машет мне рукой. Я сразу возвращаюсь в реальность, в сумерки этого холодного угасающего дня, к его событиям и, конечно же, к своим проблемам. Я открываю дверь и вхожу в вестибюль.

Лаура Хеланто улыбается. На ней рабочие брюки и толстовка, настолько заляпанные краской, что трудно понять, какого они изначально цвета. Лаура прижимает валик к себе, словно копье. Очевидно, что на протяжении долгих часов она была полностью погружена в свое искусство и сейчас как будто выныривает из каких-то глубин.

Мы обмениваемся легким поцелуем, что – сегодня я понимаю это яснее и мучительнее – все еще выходит у меня не очень естественно, несмотря на солидную практику. Улыбка с лица Лауры быстро исчезает.

– Я рада, что ты пришел, – говорит она. – И так быстро. Я хотела… вернее, хочу услышать это от тебя.

Ну вот. Что-то долетело до ушей Лауры, уж не знаю что и откуда; теперь нам предстоит разговор, который не может кончиться для меня ничем хорошим. Я с трудом выдавливаю, что готов. Лаура берет меня за руку.

– Давай пройдемся. Посмотришь не спеша, – произносит она и отпускает мою руку.

Я не сразу понимаю, чего, собственно, хочет Лаура и что она мне предлагает. Потом меня осеняет. Она хочет, чтобы мы просто прогулялись по вестибюлю и спокойно все осмотрели. Где взять спокойствие, я понятия не имею, но, надеюсь, что моя нервозность не проявляется хотя бы внешне.

– Ты тоже заметил? – спрашивает Лаура, когда мы подходим к концу первой стены.

Мне нравится эта работа, и, пока я смотрю на нее, она как будто на глазах напитывается энергетикой. А вот Лаура Хеланто выглядит вымотанной. Хотя в отличие от меня она не танцевала с живыми трупами, не убегала по снежной пороше от убийц и не испытала удар от краха версии, за которую держалась как за спасительную соломинку. Кроме того, на ней не висит ответственность за будущее четырех доверившихся ей людей. Тем не менее, из нас двоих она кажется даже более озабоченной, и мои собственные невзгоды на ее фоне, как ни странно, вроде бы бледнеют. Мы пропускаем группу молодых компьютерщиков, спешащих через вестибюль к лифту. Тем временем я останавливаюсь перед фрагментом мурала, который сразу заметил и который произвел на меня такое сильное впечатление.

– Ты превзошла себя, – искренне говорю я. – Это настоящее чудо.

И это правда.

– То, что я вижу и что еще надеюсь увидеть, когда все будет закончено, даже круче твоих муралов в нашем парке приключений.

– Может быть, все-таки посмотришь все? – Она будто и не слышит моих слов.

В голосе Лауры Хеланто звучит непривычная робость. Меня это изумляет, но я ничего не говорю. Мы обходим зал, и я, разглядывая ее работу, забываю обо всем остальном. Неожиданные формы, игра цвета… Безудержный полет фантазии.

Мы возвращаемся к началу, но я был бы не прочь обойти вестибюль еще раз, о чем и сообщаю Лауре. Красота ее работ превзошла самые смелые мои ожидания. Лаура Хеланто смотрит на меня, а потом обводит взглядом стены.

– А тебе не кажется… что это… плохо?

Я вижу по ее лицу, как она устала. Не просто устала – она совершенно измучена. Лаура прячет от меня глаза.

– Это великолепно, – говорю я. – Дух захватывает. Умопомрачительно.

Мгновение Лаура молчит.

– Правда?

– Правда.

– Тогда почему у меня чувство, что это какая-то жалкая мазня? Полное фиаско? – тихо произносит она, пока я продолжаю всматриваться в ее работу.

Мотивы росписи повторяются, исчезают и возникают снова, вступают в неожиданные взаимодействия. Произведение Лауры живет своей жизнью. Почему Лаура считает его провальным? Уму непостижимо.

Я все еще нахожусь под впечатлением от увиденного, когда меня охватывает ощущение, что происходит что-то непонятное. Как будто от мурала Лауры Хеланто струится, пронизывая меня, какой-то поток. Это нечто нематериальное, но вполне осязаемое. Мне вдруг становится ясно, почему волнуется Лаура. Но не только.

Передо мной обнажается скрытая суть моей собственной проблемы.

Такое однажды уже случилось, и тогда мне помогло…

Искусство Лауры!

Я почти физически ощущаю, как вихрятся в голове мысли. Как будто камень, перегораживавший им путь, откатилась откатился в сторону. Как будто грань пирамиды, остававшаяся в тени, неожиданно повернулась к свету.

Фрагменты головоломки встают на свои места.

Краски вокруг меня сияют, озаряя собой весь вестибюль.

– На самом деле… – Я пытаюсь подобрать слова, способные облечь в точную форму мысли, которые сейчас несутся во весь опор.

Поразительно, как я был слеп. Наверное, Лаура Хеланто испытывает похожие чувства. Но искусство, ее искусство, в очередной раз помогает мне прозреть. Я понимаю, в чем именно мы ошиблись – мы оба.

– Линейная регрессия, – говорю я, продолжая всматриваться в мурал.

– Что? – спрашивает Лаура.

– Ни одна кривая не является прямой, – говорю я, – хотя может казаться прямой, если смотреть на нее с очень близкого расстояния. Впрочем, я не об этом. Я о том, что мы часто используем модель линейной регрессии там, где она неприменима. Это с нами и случилось.

– В каком смысле?

– Вот в каком. Линейная регрессия – это очень удобный способ оценки вероятностей, когда мы располагаем большой базой данных и хотим понять зависимость одной переменной от другой или от других. Например, узнать, как взаимосвязаны использование желтой краски и желаемый тобой результат.

Лаура молчит. Это хороший знак. Возможно, она сумеет взглянуть на предмет моими глазами.

– Но что, если моделируемое явление не является линейным? – продолжаю я. – Скажем, мы могли бы предположить, что ракета будет вечно двигаться по своей орбите. Мы ведь тщательно рассчитали все параметры: скорость, время и прочее. Но ракета, как известно, рано или поздно упадет на Землю.

– Я не совсем поняла, но…

Я киваю Лауре Хеланто.

– Именно, – говорю я. – Мало что способно ввести нас в заблуждение так, как линейная экстраполяция.

Мы молча стоим рядом. Я понимаю, что несколько увлекся, но не намерен отступать.

– Я думаю, ты неосознанно тянешься взглядом к тем фрагментам, которыми недовольна. Ты логически объединяешь их и сравниваешь со своими эскизами или с работами, которые послужили тебе источником вдохновения. Возможно, располагаешь свое творение на шкале похожих произведений. Но, даже если ты выбираешь для сравнения верные параметры, конечный результат, то есть место на шкале, ошибочен, поскольку явление, стоящее за этими параметрами, не вписывается в линейную модель.

Я делаю паузу, чтобы следующие мои слова прозвучали убедительнее:

– И дело тут не в отсутствующей переменной, в этом я уверен.

Я смотрю Лауре в глаза.

– Твое произведение – это не просто фантазия на тему. Это лучшее, что ты создала. И сейчас имеет значение только одно: ты должна продолжить работу и довести ее до завершения. Этот твой шедевр.

Мимо нас проносятся молодые айтишники – не те, которых мы пропускали к лифту, а другие, хотя отличить первых от вторых почти невозможно.

– Чтобы в итоге это была не просто неудачная работа, а настоящая катастрофа, так что ли? – говорит Лаура.

– Еще раз: корреляция прямо противоположная. А на случайные отклонения не следует обращать внимания, потому что…

– Хенри, – перебивает меня Лаура, и на лице у нее впервые с начала нашего разговора мелькает улыбка. – Мне немножко полегчало. Спасибо тебе.

Лаура подходит ближе и прижимается ко мне всем телом.

– Мне нравится, как ты все умеешь объяснить, – говорит она.

Я хочу сказать, что это просто фундаментальные математические принципы, на которых всегда строилось и будет строиться любое рациональное знание. И тот факт, что я на мгновение в них усомнился, не меняет основы. Математика никогда не подведет. Я бы с радостью объяснил это Лауре, но у меня нет времени. Она легонько целует меня в губы.

– Знаешь, – говорит она, – я как чувствовала, что ты с этим разберешься.

Конечно, слова Лауры звучат для меня лестно, хотя я не чувствую за собой никакой заслуги, о чем совершенно искренне ей и говорю:

– Это все твое творчество. Его воздействие.

Лаура улыбается. В ее глазах появляется влажный блеск, и они становятся похожи на зеленовато-серые драгоценные камешки.

– Никто никогда не говорил мне такого.

– Просто до меня ты не общалась со страховыми математиками, – отвечаю я.

Лаура качает головой и улыбается:

– Нет, я уверена, дело не в этом.

У нее необычный голос. Я не совсем понимаю, что она имеет в виду, но сейчас это неважно. Ее губы касаются моих. Что-то происходит и со мной.

– Мне кажется, – продолжает Лаура, – что мы хорошая пара.

– Мне тоже так кажется, – отвечаю я, и в моих словах больше уверенности, чем когда бы то ни было.



Ночью мы занимаемся тем, чем могут заниматься взрослые люди, а потом я засыпаю как убитый.

Мне снятся сны, осмысленные и логичные.

Я снова страховой математик.

14

«Допустим, – размышляю я утром, когда в половине восьмого готовлю завтрак Туули, – мои проблемы серьезнее, чем я думал раньше, и для их решения требуется больше ресурсов, но, по крайней мере, я могу начать все с чистого листа, полностью отбросив предыдущую версию».

Протягиваю Туули пакет молока, чтобы она сама налила его себе в хлопья, самостоятельно отрегулировав в тарелке нужное количество: грань между допустимым и неприемлемым так тонка, что ее не определить даже при помощи гидроуровня. А ведь в других обстоятельствах я, возможно, этого так и не осознал бы.

Работа Лауры помогла мне перезагрузить мозг, очистить его от застрявших в нем установок. И позволила не только отказаться от ошибочной версии расследования, но и пересмотреть свои расчеты, по-новому взглянув на мелкие, вплоть до десятичных долей, детали.

Делаю себе бутерброд с сыром и ломтиками помидора, беру чашку дымящегося чая и сажусь за стол напротив Туули.

Я ничего не понимаю в искусстве, но искусство, похоже, понимает меня. Искусство дает мне защиту и уносит в такие дали, откуда передо мной открывается новая перспектива и я получаю возможность двигаться вперед. И хотя спасение отчаявшихся страховых математиков и одновременно владельцев парков приключений, запутавшихся в несостоятельных версиях преступления, и не является целью искусства, оно удивительным образом справляется и с этим.

Было бы преувеличением сказать, что у меня появились новые версии или родились новые планы. Или даже так: новая версия или новый план. Нет. Но это не имеет значения. У меня теперь есть кое-что получше, то, чего не было раньше, – и возможно, в этом заключается самый важный итог вчерашнего дня. Я получил своего рода секретное оружие.

Я обрел способность менять устоявшееся мнение.



Мы с Туули выходим из дома. Утро холодное и темное. Я обещал проводить ее в школу. Дело не в том, что Туули подстерегают опасности, и, разумеется, она прекрасно знает дорогу. Дело в лыжах и лыжных палках, которые я несу в руках. Сегодня у Туули урок физкультуры, и они с классом отправляются на лыжную прогулку в лес рядом со школой. Туули ждет этого с нетерпением.

По пути мы обсуждаем общие вопросы лыжного спорта: какими мазями смазывать лыжи, как распределять силы во время гонки – и вспоминаем имена олимпийских чемпионов. Туули явно знает о лыжах гораздо больше меня. Еще меня поражает ее способность перескакивать в разговоре с темы на тему: она ухитряется рассуждать одновременно о двух-трех сюжетах и при этом еще задавать вопросы. Не то чтобы это меня раздражало. Просто я представлял себе семейную жизнь несколько иначе.

Мы бодро шагаем по морозцу и добираемся до школы за десять минут до звонка. Туули выхватывает у меня из рук лыжи и палки и говорит спасибо. Я отвечаю, что был рад пройтись с ней, а наша беседа о лыжах показалась мне очень информативной, но Туули меня не слышит – она уже успела убежать на несколько метров вперед. Полагаю, не последнюю роль в способности вот так молниеносно исчезать сыграла наследственность.

Я направляюсь к станции метро «Сийлитие».

Через несколько минут кто-то окликает меня по имени. Я оборачиваюсь, но никого не вижу. Тогда я начинаю оглядываться по сторонам, и замечаю на тротуаре за заснеженными елями пуховик цвета яичного желтка, владелец которого вскоре меня догоняет. Это Сами, и дальше мы идем вместе.

– Что-то давно тебя не видел, – говорит он. – Все в порядке?

Я смотрю на Сами. У него большая голова и пухлые красные щеки; на лице – улыбка. От мороза изо рта у Сами идет пар.

– Все в порядке, – говорю я.

– Отлично. Ты ответил Танели?

Разумеется, я понимаю, что Сами имеет в виду. Как можно деликатнее я старался уклониться от участия в работе группы по организации поездки в Париж и с особым тщанием избегал обсуждения предстоящей школьной ярмарки. Все решилось очень быстро – аренда помещения, распределение обязанностей между родителями, реклама в соцсетях. Я по-прежнему с трудом представляю себе, кому еще, кроме самих себя, мы будем продавать собственноручно изготовленные торты и булочки. Но отвертеться от этого мероприятия уже невозможно.

– Еще нет, но как раз собирался…

– Отлично, – не дает мне закончить Сами, но не потому, что восхищен или особенно впечатлен моим ответом; просто он использует слово «отлично» как междометие. – И кстати вот еще. Мы устраиваем мальчишник у Туукки. Ну, то есть плюс к тому, что каждый сам готовит к ярмарке. Встретимся у Туукки, пообщаемся, испечем что-нибудь, и вообще… Я сообщу тебе время, точный адрес и код подъезда.

– Это…

– Отлично, отлично. Ладно, мне действительно пора, – говорит Сами, как будто я его держу. – У меня экзамен на носу. Культурная антропология – это тебе не какое-нибудь бла-бла-бла, вроде твоей страховой математики. Тут мозги нужны.



На общественном транспорте добираюсь до Итякескуса, делаю пересадку и продолжаю свой путь в парк «Заходи, здесь весело!». По дороге пытаюсь, подражая Сами, проявить креативность. Неважно, что Сами ничего не смыслит в страховой математике, не говоря уж о том, что ему наверняка не доводилось бывать в ситуации, из которой сейчас приходится выпутываться мне, но почему бы мне не отбросить опробованные ранее методы и не применить к решению своих проблем культурно-антропологический подход? Наконец, когда моему взору предстают гигантские разноцветные буквы на крыше парка приключений – «ЗАХОДИ, ЗДЕСЬ ВЕСЕЛО!», – у меня возникают кое-какие идеи. Я достаю из глубин толстой зимней куртки телефон, отправляю текстовое сообщение, возвращаю телефон в его теплое гнездышко и направляюсь в свой кабинет. Теперь остается только ждать.

Через сорок одну минуту у меня появляется компания.

Пентти Осмала, старший следователь подразделения полиции Хельсинки по борьбе с организованной преступностью и экономическими преступлениями, одет, как всегда, независимо от времени года, в асфальтово-серый пиджак, голубую рубашку, растянутые на коленях брюки и карикатурно маленькие светло-коричневые кожаные туфли на шнуровке. У него одно и то же серьезное выражение лица и пристальный взгляд голубых глаз. Осмала устраивается в офисном кресле и, прежде чем заговорить, несколько секунд смотрит на меня.

– Я так понимаю, что у художницы работа продвигается, – начинает Осмала, и я, разумеется, понимаю, что речь идет о Лауре. – И нас ждет что-то интересное.

– Так и есть, – отвечаю я, не задумываясь, откуда у Осмалы эта информация.

Осмала смотрит на меня, а я – на него. Похоже, мы оба не большие любители вести светские беседы, поэтому я сразу перехожу к делу:

– В прошлый раз мы говорили о Ластумяки и Салми, и вы, если я вас правильно понял, затронули вопрос обмена информацией.

– Все зависит от качества информации и ее полноты, – говорит Осмала. – Но в целом я могу подтвердить, что ваша мысль движется в верном направлении.

Не то чтобы я надеялся, что после моих слов Осмала свалится со стула, но все же рассчитывал встретить чуть большую заинтересованность.

– Они сюда приходили, – говорю я.

– В данных обстоятельствах в этом нет ничего неожиданного, – кивает Осмала.

– Их интересовали две вещи. Во-первых, они хотели, чтобы я признался в убийстве директора «Сальто-мортале» Вилле-Пекки Хяюринена.

– Дело хорошее.

И снова я слышу не совсем тот ответ, которого ждал.

– Я не признался.

– Разумеется. – Осмала пожимает плечами. – Потому что вы его не убивали.

Какое-то время мы молчим.

– У них сроки поджимают, – говорю я. – Счет пошел на дни.

Осмала немного оживляется. Выражение его лица не меняется, но он укладывает локти на подлокотники офисного кресла и устраивается поудобнее, словно готовится внимать долгому рассказу.

– А что-нибудь более конкретное они говорили? Может быть, называли крайний срок?

– Нет, об этом речи не было. Но что-то их тревожит, иначе зачем говорить о днях?

Осмала на мгновение задумывается:

– Они спешат получить от вас признание. Торопятся закончить расследование и заняться чем-то другим.

– Собственно, это я имею в виду, – киваю я, с трудом скрывая разочарование. – Мне казалось, что обмен информацией, о котором я упоминал, подразумевает…

– Лошади, – произносит Осмала.

Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что не ослышался. Моя первая мысль: возможно, Осмала не так уж умен, как я себе представлял, и просто хорошо это скрывает. Но эту мысль мгновенно вытесняет другая, от которой я прихожу почти в состояние шока, хотя стараюсь этого не показать. Хорошо обмениваться информацией в рамках договоренностей, но услышать намек на то, что тебя с ледорубом в руке видели на лошадиной ферме, по территории которой, возможно, все еще мчится обезглавленный человек на снегоходе…

– Лошади? – переспрашиваю я как можно более бесцветным голосом.

– Лошади, – кивает Осмала. – Я не могу вдаваться в подробности, но прослеживается определенная связь…

Я прокручиваю в голове слова Осмалы и понимаю, что его ответы больше похожи на вопросы. И это неслучайно.

– Под формулировкой «определенная связь» вы подразумеваете…

– Ну, например, тот факт, что это ведь не вы убили Нико Орла.

На протяжении всего нашего разговора Осмала не сводит с меня глаз.

– Нет, – говорю я, хотя в этом, вероятно, нет необходимости, ведь я не тянул Осмалу за язык – он сам это сказал. Тут я вспоминаю, каким равнодушным казался Осмала в начале нашего разговора. – Вероятно, вы хотели в этом убедиться. Поэтому…

– Да, хотелось услышать подтверждение.

Мы молчим. Но пауза длится недолго, как и во время нашей прошлой встречи. Похоже, мы все еще на одной стороне.

– Насчет лошадей… – начинаю я, но Осмала меня обрывает.

– Мне не нужно знать больше необходимого, – говорит он. – То же касается всего остального, о чем мы говорили раньше. Основной фокус моих интересов не изменился.

Я понимаю, что он имеет в виду. По всему телу у меня пробегает ледяная дрожь. Ясно, что интерес Осмалы связан в первую очередь с Ластумяки и Салми. Но роль, которую он отвел мне, меня откровенно пугает. И не только. У меня возникают вопросы. Пожалуй, у меня есть право их задать.

– У вас сложности с Ластумяки и Салми? Не проще было бы…

И опять Осмала обрывает меня на полуслове: