— Выглядит неплохо, — сказала она.

Я повернулся и посмотрел в том же направлении. По залу шла официантка в сияющей белой блузке и облегающей черной юбке. Посетители больше напоминали персонажей американского сериала, чем клиентов Парка приключений, готовых занять у меня денег до зарплаты.

— Не знаю, — сказал я, — ни разу здесь не был.

— Почему тогда ты выбрал именно этот ресторан?

— Я учел рейтинг, расстояние от твоей и моей автобусных остановок, погоду, день недели, время года, твою любовь к острой пище и свою цель — произвести на тебя наилучшее впечатление. Этот ресторан оказался оптимальным вариантом.

— Оптимальным… — повторила Лаура и улыбнулась, как будто я сказал что-то смешное. Ее улыбка осветила темноту вечера, словно яркий фонарь. — Звучит романтично.

— Я тоже так думаю.

Нас провели к столику на двоих, зарезервированному на мое имя. Столик находился в дальнем конце зала, у окна, довольно низкого, потому что сам ресторан располагался чуть ниже уровня улицы. Спешащие мимо прохожие были видны нам только до пояса. Угадать, какое лицо принадлежит какой паре ног, невозможно. Если бы все мы были только парой ног, замаскироваться ничего не стоило бы. Вслух я эту мысль не озвучил. У меня до сих пор чуть кружилась голова; рот и язык как будто онемели. В то же самое время я чувствовал, что готов произносить все что взбредет в голову. Мне приходилось концентрироваться на том, чтобы, глядя Лауре в глаза, не утонуть в них. Чтобы я мог не только слушать, но и слышать ее. Ее волосы напоминали цветущий розовый куст. Ее лицо сияло. Она явно была довольна. На ней была белая блузка в черный горошек, застегнутая под горло.

Подошедший официант поинтересовался, не желаем ли мы что-нибудь выпить, пока изучаем меню. Лаура заказала джин с тоником. Я тоже. Я не люблю ни джин, ни тоник, но сейчас это не имело никакого значения. Более того, любой напиток, способный увлажнить мой пересохший рот, представлялся мне шажком из пустыни к оазису. Потому что мной владело именно это ощущение — как будто я брел сквозь пески. Меню оказалось милосердно коротким и, к моей радости, пронумерованным. Оно состояло из четырех разных наборов: на пять, восемь, одиннадцать и шестнадцать блюд. Мы остановили свой выбор на меню из восьми блюд. Мы, конечно, собирались устроить пирушку, но не намеревались провести здесь всю ночь. Официант удалился, а я поднял свой бокал.

— Поздравляю! — сказал я. Я долго размышлял, что именно сказать, но лучше ничего не придумал.

— Спасибо.

Мы чокнулись. Не успел я сделать первый глоток, как Лаура меня остановила:

— Если бы не ты… Не знаю… Выпьем за математику? — Она улыбнулась.

Мы выпили.

Нашим первым блюдом оказалась розовая скорлупка размером с половину шишки, наполненная соленой пенистой субстанцией с рыбным вкусом. Похоже, Лауре оно понравилось. Меня это обрадовало. Чего нельзя сказать о результатах моих вычислений по поводу соотношения стоимости исходных материалов и изготовления, с одной стороны, и цены, с другой. Я решил отложить подобные мысли. Но только на секунду.

— Я тоже взяла кредит, — ни с того ни с сего сказала Лаура.

Кажется, мой удивленный вид вполне соответствовал удивлению, которое я испытал.

— Как и все остальные, — продолжила она. — Остальные сотрудники. Но я взяла кредит не потому, что все брали.

Я начинал понимать, о чем она. Парк приключений. Банк, который я основал.

— Все? — я честно изумился.

— Да, — кивнула она.

— Всем внезапно понадобились дополнительные деньги?

— Ты сам сказал, что занимать деньги в нашем банке разумно.

— Это действительно разумно… — заикаясь, пробормотал я.

Это разумно, если ты не можешь получить ту же сумму на более выгодных условиях где-нибудь еще. В свою очередь, это означает, что они не понимают…

— Именно, — перебила меня Лаура. — Мне правда нужны эти деньги. Школьная поездка Туули во Францию. Я хочу, чтобы у нее было то, чего никогда не было у меня. К тому же мне все это обходится дороже, потому что надо учитывать ее проблемы со здоровьем. Она давно рассказывала мне об этой поездке и упрашивала ее отпустить. Я знаю, как она о ней мечтала. Все ее друзья едут, и мне было бы неприятно думать, что она не сможет поехать вместе со всеми. Но теперь она точно поедет. Я так за нее рада! Это гораздо важнее моей стены.

Официант принес нам следующее блюдо. На большой белой тарелке — две длинные темные полоски в полсантиметра высотой. Наверху — букетики микроскопических лесных цветов. Вокруг всего этого — кольцо густой ярко-красной жидкости толщиной с нитку.

— Где-нибудь еще мне кредит не дали бы, — сказала Лаура. — У меня были… Ну, я трачу зарплату на оплату жилья и на еду… Короче говоря, к концу месяца приходится… балансировать. И у меня нет ни цента сбережений. Я никогда не умела особенно ловко обращаться с деньгами. Эта наука дорого мне стоила. — Последние ее слова прорвались наружу, словно вода из трещины в плотине.

Лаура явно смутилась. Она сказала слишком много. На ее месте я чувствовал бы себя так же неуютно. Наверняка пытался бы мысленно прокрутить свой монолог назад и перепроверить, не ляпнул ли лишнего.

Она снова улыбнулась. Ее улыбка изменилась: в ней появился новый оттенок.

— Не знаю, зачем я все это тебе рассказываю… Может быть, все дело в замечательной компании, приятной обстановке и превосходной еде?

Она все еще выглядела смущенной. Во всяком случае так мне казалось, пока до меня не дошло, что причина ее смущения совсем в другом. Это понимание озарило мой разум словно вспышкой света. Я попытался сформулировать это для себя в словесной форме: возможно, она думает о моем обществе примерно так же, как я думаю о ее. Мое присутствие влияет на нее, на ее мысли и действия — и это влияние в каком-то смысле непредсказуемо. Неужели я действительно ей нравлюсь? Это соображение повлияло уже на меня — в еще более непредсказуемом направлении. Я старался не думать о любовных песнях, которые считал тошнотворно приторными, но смысл которых вдруг показался мне предельно конкретным и точным. Лаура похвалила блюдо. На мой вкус, это был обыкновенный финский гриб, и я старатель гнал от себя мысли о его цене за килограмм. Сейчас это было мне безразлично.

Замечательная компания.

Мы ели разные гастрономические конструкции, каждая из которых состояла примерно из одной ложки еды. Внешний вид блюд был выдержан в строгих геометрических формах, а их вес приблизительно равнялся весу тарелки. Самое легкое блюдо — едва заметный копченый заяц между островками щавеля — весило, по моим прикидкам, не больше одного усика этого лесного зверька. Но Лауре это все нравилось, а мне нравилось, что ей это нравится. Винные бокалы множились у нас на столе, поскольку каждое блюдо сопровождалось особым вином определенного года. Но довольно трудно пить вино за едой, если еда исчезает, едва ты к ней прикоснешься. В результате перед нами выстроилась целая шеренга бокалов. Вина не отличались одно от другого — во всяком случае, не настолько, как на то претендовал официант, излагавший нам историю происхождения каждого. Нас засыпали потоком прилагательных: терпкий, дубовый, сложный, дымчатый, землистый, плотный, пылкий — и десятками других, сдобренных щедрой дозой бессовестного вранья про маленькую органическую винодельню на северо-востоке Италии. Тем не менее, я понимал, что цель этого слишком дорогого вечера состояла не в том, чтобы находить изъяны в логике официанта и ловить его на лжи, а в том, чтобы просто сидеть друг напротив друга, забыв о времени.

— Я чувствую, как ко мне возвращается уверенность, — сказала Лаура после того, как мы проглотили по одинокой ложке мусса из раков, тем самым опустошив свои тарелки. — Я даже не представляла себе, насколько я была зажата. Не знала, что меня спасет живопись. Та же живопись, из-за которой я и потеряла веру в себя. Мне самой странно, но твоя математика и правда помогла мне взглянуть на дело под другим углом. Она открыла мне новую оптику.

В голосе Лауры звучало воодушевление. Она глотнула вина, глядя поверх кромки бокала прямо мне в глаза. Мягкий рассеянный свет не мог скрыть от меня ее лицо, в котором уже знакомая мне твердость сочеталась с ее всегдашними жизнерадостностью и оптимизмом. Все это выглядело так, как будто с ней и в самом деле произошла разительная перемена. Математика способна творить чудеса — это я знаю. Но по какой-то причине мне не верилось, что все сводилось только к цифрам. Не знаю почему. Возможно, мой жизненный опыт и десятки тысяч проведенных вычислений говорили мне, что подобное математическое пробуждение — привилегия единиц. Я улыбался, потому что Лаура давала мне для этого повод. Она тоже улыбалась.

— Похоже, все встает на свои места, — сказала она, чуть наклоняясь вперед. — Самые разные вещи.

Когда подали десерт номер два — три клубничины с каплей сиропа и крохотной пирамидкой ванильного мусса — мы обсуждали следующую стену под роспись. Лаура сказала, что на сей раз источником вдохновения ей послужит Туве Янссон.

— Но стена будет выполнена не в ее стиле. Она будет в моем стиле. Но под влиянием Туве и ее тем. Я помещу ее в центре, а вокруг расположу все то, о чем ее работы заставляют меня думать снова и снова. Свобода, красота, море… Любовь.

Последнее слово повисло в воздухе между нами, между рядами винных бокалов, там, где встретились наши глаза. Не ослабить ли мне узел галстука, задумался я. Вероятность того, что температура в ресторане с течением вечера повысилась, была ничтожно мала, но мне вдруг стало жарко.

— Это будет потрясающе, — сказал я. — Все, что ты делаешь, трогает мне душу. Я заметил это еще в «Атенеуме». Мне понравились кувшинки во французском пруду. Мне нравились финские мастера. Я не представлял себе, что есть столько способов изобразить смерть, горе и страдание с помощью таких печальных цветов. Но я их не любил. Но ты… Когда я увидел твои работы, то есть твои картины… Я полюбил… Я люблю… Тебя.

Вряд ли я выпил слишком много, но у меня кружилась голова. Я обливался потом и говорил то, чего не собирался говорить. Я уже поверил, что серьезные финансовые затраты на этот вечер и симптомы легкого отравления этанолом несравнимо меньше, чем радость, которую я испытал. Я чувствовал себя потерянным, хотя сидел на месте.

Возможно, Лаура это заметила. Она поставила локти на стол, и ее новое лицо — расшифровать которое мне было намного труднее, чем предыдущее, — приблизилось к моему. Когда она, в свою очередь, удивила меня вопросом, в ее голосе тоже звучало что-то новое и трудно определимое.

— Что ты планировал делать после ужина?

19

До этого я никогда никого не целовал в электричке. Поэтому мне показалось, что дорога заняла гораздо меньше времени, чем обычно.

Разумеется, это поверхностное наблюдение, которое я сделал постфактум. Когда мы брели сквозь ночь в Каннельмяки.

Странным образом мои губы горели. В то же время мое тело, легкое, как перышко, было напряжено, как тетива лука. Лаура шла рядом со мной — точнее, она шла со мной. Своим плечом она касалась меня. Мы направлялись к моему дому. Несмотря на самые невероятные ощущения, владевшие моим разумом и телом, я не забывал поглядывать по сторонам.

Я высматривал внедорожник. Внимательно обегал глазами парковки, обочины дороги и повороты и тратил секунду или две, изучая фигуру каждого попадавшегося нам навстречу человека. А. К. выделялся бы своими габаритами, Игуана — силуэтом без плеч. Но я не видел ни внедорожника, ни эту парочку, ни кого-либо еще, способного угрожать моей жизни. Я решил, что это хороший знак — особенно в условиях нашего свидания.

Я открыл дверь подъезда. Мы молча поднялись по лестнице. Подошли к дверям моей квартиры. Я пропустил Лауру вперед и зашел следом за ней. Помог ей снять пальто, показал, где ванная, зашел на кухню и предложил Шопенгауэру скромный ужин. До меня донесся шум спускаемой воды в унитазе, затем журчание воды в кране — Лаура мыла руки. Что делать дальше, я не знал, но у меня сложилось впечатление, что мое тело знает это лучше меня. В гостиной мы поцеловались, купаясь в лунном свете, прямо под уравнениями Гаусса. Конечно, я их видел, но не чувствовал такого почтительного восхищения, как раньше. Они превратились просто в символы, а секундой позже я вообще про них забыл.

В спальне мы разделись. Как минимум, для меня этот процесс выглядел совершенно неорганизованным, как будто я не помнил, в каком порядке следует снимать с себя предметы одежды. Самым последним я снял галстук. Все осложнялось тем, что я снова чувствовал себя натянутой тетивой лука, готовой выстрелить. Раздеваться и ложиться в постель оказалось особенно трудно потому, что наши губы были так плотно прижаты друг к другу, как будто их склеили и не существовало силы, способной их разделить. Наши поцелуи напоминали влажный борцовский поединок двух языков. Это совсем не так отвратительно, как звучит. На самом деле ощущения были очень приятные, но и они меркли по сравнению с ощущением прикосновения обнаженной кожи Лауры к моей.

Оно пьянило и в то же время освобождало от всех оков. Мои руки сами знали, где им следует быть, что находить и как действовать в данных обстоятельствах. Когда наши рты на секунду разъединялись, мы издавали звуки, которые я предпочел бы не воспроизводить при свете дня. Потом Лаура сдвинулась в сторону и нежно толкнула меня на спину. Ее дикая шевелюра щекотала мне грудь и живот. По позвоночнику пробежала дрожь. После этого рот Лауры нашел кое-что новое, и в этот миг я вообще забыл, что в мире существуют уравнения Гаусса. Все, что я видел, это потолок, озаренный узкой полоской света, пробивающегося из гостиной, но даже его я по сути не видел.

Чем быстрее мы приближались к черной дыре, тем медленнее текло время, а материя все больше уплотнялась. Прежде чем я рухнул в пропасть за горизонтом событий, готовый принять судьбу, ожидающую меня внутри черной дыры, где меня сожмет в точку меньше булавочной головки и я сольюсь с окружающей тьмой, я понял, что должен вырваться из этого неуправляемого состояния и вернуться под действие гравитации.

Я сказал Лауре, что единственно правильный путь — это полная взаимность. Не уверен, но не исключено, что она хихикнула. Или что-то сказала, но я не понял что, потому что часть меня все еще была соединена с ее языком. В любом случае мы поменялись ролями. В каком-то смысле мне захотелось, чтобы наш официант увидел это. Лаура на вкус была лучше, чем все блюда и вина, которые мы дегустировали в этот вечер. Судя по звукам, которые она издавала, и обрывкам произносимых ею фраз, я заключил, что она тоже чувствует некоторое удовлетворение от того, что мы не выбрали меню из шестнадцати блюд, потому что в этом случае мы до сих пор сидели бы в ресторане. Соотношение затрат и выгод приблизилось к уровню, который гарантировал нам счастье.

Потом мы снова прижались друг к другу, и напряжение моей тетивы стало нестерпимым. Я обрел способность действовать с удовлетворительной интенсивностью. Я не обладал особенно богатым опытом в том, чем мы занимались, но, возможно, это и не требовалось. Громкие стоны Лауры и сила, с какой она притянула меня к себе и обхватила пальцами, вонзая в мое тело ногти, указывали на достаточно высокую вероятность того, что я достаточно успешно справлялся со своим заданием.

Мы испробовали несколько способов познания друг друга. Изменения не были слишком радикальными и скорее напоминали коррекционные движения; примерно так вы добавляете количество знаков после запятой в зависимости от требуемой точности измерения. Лаура издала долгий и протяжный крик, в котором слились поражение и победа. Из моего горла вырвалось что-то вроде хриплого рыка, какого я прежде никогда от себя не слышал. По какой-то необъяснимой физиологической причине он длился гораздо дольше, чем позволял объем воздуха в моих легких.

Лаура громко дышала рядом со мной. Между нами произошло что-то настолько настоящее, настолько важное, что ничто не могло с ним сравниться. Я не знал, откуда взялись все эти новые чувства, эти специфические мысли и наблюдения. Моя кожа начала остывать. Одеяло сбилось в кучу у основания кровати. Я чуть присел, нащупал угол одеяла и потянул его к нам.

— Думаешь, пора начать храпеть? — спросила Лаура.

Ее вопрос звучал абсолютно разумно. Час стоял поздний, а между позой спящего и качеством сна существует прямая корреляция. Но прямо сейчас этот вопрос представлялся вторым по важности. Я сказал, что не хочу подхватить простуду, особенно с учетом нашей деловой активности.

— Этого я раньше не слышала, — сказала она, перекатилась на бок, приподнялась на локте и уставилась на меня. Ее лицо нависало надо мной так близко, что я ощущал его сияние. Она улыбалась. — Но как-то не похоже, что ты просишь меня остаться на ночь.

— Электрички уже не ходят, так что ты сэкономишь немало денег, если останешься здесь до утра, — сказал я, чувствуя, что говорю что-то не то. Разумеется, я сказал чистую правду, и поступить так было бы разумно, но мои слова ни в малейшей степени не отражали моих истинных чувств. Я посмотрел на Лауру. — Я больше всего на свете хочу, чтобы ты осталась со мной. Чтобы я мог тебя чувствовать.

Слова явились неизвестно откуда, не в результате процесса критического мышления или точных вычислений, но это было именно то, что я хотел сказать. Возможно, произносить такие слова лучше всего, лежа на спине, потому что они вызывали то же самое головокружение, которое в последнее время часто меня посещало. Лаура улыбнулась и придвинулась ко мне ближе.

— Просто я как раз попросила Йоханну посидеть с Туули, — прошептала она. — Я надеялась услышать от тебя что-то вроде этого.

20

Под безоблачным небом в безветренном сентябрьском воздухе веяло легкой прохладой. Утреннее солнце светило непривычно ярко для этого времени года. Пока я шел от автобусной остановки к Парку приключений, его нежные лучи согревали мою левую щеку. День, на первый взгляд, выдался безупречным во всех отношениях, как будто с ним тоже произошла радикальная — по сравнению со всеми остальными днями — перемена. Естественно, сегодня все виделось мне сквозь новую призму. Я словно наблюдал за собой со стороны, и это ощущение вызывало и восторг, и некоторое беспокойство. Моя грудь полнилась силой и чем-то еще, что я вполне мог бы назвать счастьем. В то же время я чувствовал, что во мне появилась новая уязвимость, хотя еще не совсем понимал, в чем она заключается; я словно протянул руку в темноту, понятия не имея, что меня там ждет.

Но в общем и целом мной владела радость, как после победы в тайном соревновании, о котором знали только те, кто получил на него особое приглашение. Что-то в этом роде. Мне было трудно управлять своими мыслями. Они отличались от моих обычных мыслей; вернее сказать, это были не совсем мысли, а скорее нечто вроде энергетических импульсов, похожих на нестрашные разряды молнии. Я шел быстрым легким шагом и думал о том, как фундаментально изменилась моя концепция свидания, хотя, надо добавить, только в некоторых аспектах. Да, мне хотелось пойти еще на одно свидание, но только с Лаурой Хеланто. Во всех других вариантах мое мнение о свиданиях осталось прежним. Я не собирался повторять опыт прошлой ночи с кем попало. Это было бы игрой с минимальным шансом на победу.

Я добрался до Парка приключений позже, чем обычно, но это не имело значения. Я обрел новый источник силы и теперь мог…

Порыв холодного ветра налетел на меня, проникая под куртку и рубашку.

Узел галстука затянулся туже, хотя я к нему не прикасался. Внезапно даже небесная синева утратила часть своей лазурной чистоты; единственное облако с удивительной точностью наползло на солнце и полностью его закрыло.

Ничто на свете не способно омрачить ваше утро так, как вид полицейского.

Осмала стоял почти посередине парковки, там, где в нормальное время развевался флаг с надписью «Заходи, здесь весело». Разумеется, сейчас он не развевался, потому что после инцидента с падением флагштока находился в стирке, а новый флагшток еще не доставили. Осмала меня заметил и помахал мне рукой. Я помахал ему в ответ и направился к нему.

Он был в сером блейзере и мешковатых светлых джинсах, сливаясь с окружающим пейзажем, примерно как статуя с острова Пасхи. При этом я не имею в виду, что никому не известно, откуда он взялся и кто вырубил его из камня, — просто в нем была характерная для статуй сдержанность и загадка. Утренняя прохлада успела пощипать его за нос и уши, которые приобрели окраску пожарной машины, что вносило освежающую ноту в его серые угловатые черты.

— Флагшток упал, — сказал он, когда я приблизился к нему на расстояние слышимости.

Совершенно излишняя информация: Осмала прекрасно знал, что именно я являюсь владельцем Парка приключений.

— Знаю, — ответил я. — Мы уже заказали новый.

Осмала уставился на остатки флагштока долгим изучающим взглядом. Затем медленно повернулся вокруг своей оси, обшаривая взглядом парковку.

— Он ведь не сам упал, — наконец произнес он. — Посмотрите на угол слома. Здесь вмятина. Явный след удара. Вряд ли кто-то сломал его случайно. Или случайно в него врезался, даже если не умеет нормально парковаться задом.

— Мы заказали новый и… — оборвал себя на полуслове.

— Кто мог это сделать? — спросил Осмала.

— Не знаю, — честно ответил я.

— А запись на видеокамере?..

Я объяснил, что эта часть парковки, как и весь участок пути отсюда до шоссе, находится в слепой зоне: камера, которую здесь установили, не работала. Осмала погрузился в печальную задумчивость — или притворился, что в нее погрузился. Судя по оттенку красного на его носу и ушах, он ждал моего прибытия довольно долго.

— У вас нет предположений, кому могло бы захотеться сбить ваш флагшток? — спросил он.

— Ни единого.

— А вы не думаете, что это своего рода послание?

— Послание?

— Может, кто-то хотел о чем-то вам напомнить? — подсказал он.

Я покачал головой, глядя на металлический пенек.

— Мне это ни о чем не говорит, — сказал я чистую правду. Как и Осмала, я размышлял над тем, могло ли в инциденте с флагштоком содержаться некое сообщение, но, если оно там и содержалось, расшифровать его я был не в состоянии. В конечном счете сбить флагшток — не слишком разумное действие.

— Помните фотографию, которую я вам показывал? — спросил Осмала.

Я подтвердил, что помню.

— Вы не думаете, что человек с фотографии мог иметь отношение к этому акту вандализма?

Только если ему удалось выбраться из морозильника, пройти на парковку, сесть в чужую машину, вжать газ в пол, сбить флагшток, а затем вернуться в морозильник.

— Не знаю, — сказал я. — Думаю, это крайне маловероятно.

— Почему вы так думаете?

— Просто… Вы сами говорили, что этот тип — профессиональный преступник. А это больше похоже на работу любителя.

Я слышал свои собственные слова, как будто их произносил кто-то другой. И понимал, что именно это и произошло. С одной стороны, флагшток был поврежден намеренно; с другой — проделано это было чрезвычайно кустарно. И тут вдруг мне все стало абсолютно ясно.

— Но я здесь не из-за флагштока, — сказал Осмала.

Я узнал его фирменный стиль. Резкая смена темы в попытке подловить собеседника на растерянности. Я быстро нашелся:

— У вас появилась новая информация относительно смерти моего брата?

— Насколько мне известно, нет, — сказал он, похоже, ничуть не смутившись уже моей попыткой сменить тему разговора. — Там все было довольно просто — если вы извините меня за подобное выражение. Насколько хорошо вы знаете свой персонал?

— Я появился в Парке приключений только…

— Конечно, — кивнул Осмала и продолжил: — За такое короткое время трудно хорошо узнать людей. Достигнуть с ними близости, если угодно.

Я промолчал. Осмала смотрел на меня тем же изучающим взглядом, каким минуту назад разглядывал пенек от флагштока.

— Ваш брат когда-нибудь говорил вам о своих сотрудниках? Рассказывал о тех, кого он берет на работу? Какими мотивами он руководствовался при их приеме?

— Нет, никогда, — снова честно ответил я. — Об этом мы… тоже не говорили.

— А что насчет вас?

— Что насчет меня?

— Вы сами это с ними не обсуждали? Я имею в виду их профессиональные достоинства. Оценку их эффективности. Насколько мне известно, подобный подход очень популярен.

— У меня на это не было времени. Возможно, после того как я ознакомлюсь с…

— Именно, — кивнул Осмала. — Широкая вовлеченность, как они это называют. Босс и сотрудники садятся вместе, ведут диалог, слушают друг друга, рассказывают о своей жизни, о своих потребностях. Я слышал что-то такое.

В его тоне появились какие-то странные ноты. Мы стояли посреди огромной парковки под ясным осенним небом, но у меня почему-то возникло чувство, что я заперт внутри тесной и плохо проветриваемой комнаты. Возможно, со стеклянными стенами.

— Я не хочу опаздывать, — сказал я и сделал осторожный шаг к входу в Парк приключений. — Если не возражаете…

— Долг зовет. — Осмала кивнул и махнул рукой. — Не смею вас больше задерживать.

Он как будто указывал, куда мне следует идти.

21

Сарай, в котором повесили человека, был большим, выкрашенным красной краской и стоял в стороне от других сооружений. Плюсом, с моей точки зрения, был и тот факт, что с южной стороны он практически вплотную примыкал к роще. Более того, в этот час роща находилась в тени, а я — под ее защитой. После долгой быстрой ходьбы я чуть задыхался и еще не совсем четко представлял себе, что делать дальше. От открытого пространства меня отделяла лесистая полоса в несколько метров шириной. Я остановился в полутора десятках метров от сарая. За углом виднелась дверь, расположенная посередине стены, приоткрытая, но чуть-чуть — хватило бы протиснуться кошке или собаке. Или молодому поросенку. Или стройному мужчине, чье подвешенное тело вытянулось под силой собственной тяжести. Я перевел дух, оперся плечом о старую ель и попытался привести в порядок мысли, роившиеся в голове в более чем достаточном количестве.

В роще пахло осенью.

Как бы странно это ни звучало, но последние несколько дней были самыми счастливыми в моей жизни. Та бессонная ночь, которую я провел с Лаурой, зажгла в моей душе огонь. Я даже не догадывался, что так бывает. Этот огонь многое во мне изменил. Я не имею в виду, что я превратился в самоуверенного болтуна вроде Перттиля или начал демонстративно играть мышцами спины, как Кристиан. Я просто заметил, что говорю чуть иначе и двигаюсь чуть иначе. Во мне стало больше уверенности в себе. И каждый раз, когда я видел Лауру, огонь вспыхивал вновь, согревая меня и поддерживая эту уверенность.

Лаура не отрываясь работала над фресками. Проходя мимо стен, которые она расписывала, я чувствовал изумление и колдовское очарование. Мне приходилось делать усилие, чтобы оторвать от них взгляд и двинуться дальше. Лаура меня не удерживала; она настолько глубоко ушла в свою живопись, что порой забывала со мной поздороваться.

Я вдохнул аромат леса и заставил себя вернуться в реальность, к тому, почему я здесь и что я делаю. Я стоял за сараем в прохладе осеннего вечера.

Финансовое положение Парка приключений пока не выправилось.

Мы выдали ссуды на все имевшиеся в нашем распоряжении средства. Доходы Парка увеличились, но их все еще было недостаточно. Деньги становились все более насущной проблемой.

Естественно, не единственной.

Мне требовалось что-то сделать с записями с видеокамер. К счастью, записи недельной давности удалялись автоматически, а Эса не имел привычки просматривать их без достаточного повода. Мое бегство от незнакомца с ножами и последующая битва с использованием кроличьего уха давно канули в вечность. По моим предположениям, Эса не видел записей, запечатлевших, как я прячу труп в морозильнике кафе. Будь это иначе, я заметил бы это по его реакции, когда мы сидели в удушливой атмосфере аппаратной и он показывал мне, какие камеры просматривают разные части Парка. Он спросил, почему я интересуюсь записями. Я дал ему честный ответ. Меня беспокоила безопасность Парка.

Кристиан снова начал наседать на меня насчет его назначения на должность исполнительного директора, но теперь он изменил подход. Он больше не проявлял нетерпеливой агрессии, как раньше; он улыбался мне широкой улыбкой, демонстрируя ослепительно белые зубы. Он нашел «фантастические, сногсшибательные», по его словам, курсы. И отныне щеголял в прекрасно на нем сидящей синей рубашке. Мы не успели обсудить с ним детали, но он сказал мне, что вернется к нашему разговору после того, как посоветуется со своим наставником — что бы это ни означало. У него как раз зазвонил телефон, и я заторопился, потому что мне надо было срочно поговорить с Минтту К.

Запах джина, ментоловых леденцов и сигарет Pall Mall, окружавший Минтту К, с каждым днем набирал интенсивность. Интерьер ее кабинета — плотно закрытые жалюзи, оглушительная музыка диско и освещение, как в баре, — напоминал ночной клуб. По утрам ее голос звучал так хрипло, что им можно было бы спилить высокую елку. Разумеется, она снова требовала увеличить бюджет на маркетинг. Я вслух поинтересовался, куда ушли наши последние вложенные в маркетинг деньги, поскольку единственным результатом их материализации стала жалкая коробка постеров с рекламой кредитов, выдаваемых нашим банком. Минтту К ответила, что я ничего не понимаю в долгосрочных стратегиях брендинга, ключевых целевых аудиториях и взаимодействии с лидерами мнений. Так что этот вопрос пока тоже оставался без ответа.

Как и вопрос с морозильником. Йоханна следила за происходящим в кафе так, будто оно принадлежало лично ей. В каком-то смысле оно и правда принадлежало ей. В других обстоятельствах я бы этому только порадовался. Наши посетители были более чем довольны качеством и ассортиментом наших блюд и выпечки. Я и сам с удовольствием ел там сэндвичи с ветчиной и сыром. Но когда я в последний раз забирал свой сэндвич, увидел нечто такое, что совсем мне не понравилось. На морозильниках появились замки. Йоханна объяснила, что не хочет, чтобы пропадало мороженое. Вдобавок к некоторым случаям воровства она заметила, что из-за слишком частого открывания дверей в морозильниках повышается температура, что плохо сказывается на хранящихся там продуктах. Замороженное должно оставаться замороженным.

Помимо всего прочего Игуана ждал от меня свои пятьдесят тысяч евро.

Мне позарез нужен был тайм-аут. Поэтому я и пришел сюда. Основой моего решения послужили чисто математические методы.

Когда я сталкиваюсь с особенно трудной задачей и понимаю, что зашел в ее решении не туда, то возвращаюсь к самому началу. Бесполезно пытаться решить задачу, если не определишь, в чем состоит ее ядро, потому что именно в нем и лежит ключ к решению.

По этой причине я и стоял сейчас, прячась за деревьями. В мои намерениями не входило проделывать долгий путь сюда, чтобы лицом к лицу столкнуться с Игуаной. Внедорожника близко не просматривалось. Значит, Игуаны здесь нет. Но кто здесь? Во дворе я не видел никаких признаков жизни. Дом — двухэтажное блочное строение желтого цвета — напоминал традиционное фермерское жилье. Белела запертая дверь гаража.

Я сделал несколько осторожных шагов.

Вышел из рощи во двор и приблизился к крыльцу дома. На меня пахнуло чем-то странным. Северо-восточный ветер доносил запахи влажного леса и расположенных дальше полей, но к ним примешивался еще какой-то сладковатый душок. Я поднялся на крыльцо и поднял руку к белой круглой кнопке звонка, но не решался на нее надавить. Инстинктивно отдернул руку и шагнул назад, чуть не упав с крыльца.

Дверь начала сама медленно открываться. Такие вещи сами по себе не происходят. Я услышал доносящийся из дома голос:

— Хенри, заходи.

От свежих булочек с корицей исходил аромат, знакомый мне по множеству булочных и пекарен. Мы сидели за крепким деревянным обеденным столом. Его центр занимала целая гора булочек с корицей. Одна из них лежала у меня на тарелке, рядом с моей фарфоровой кофейной чашкой. По ту сторону стола сидел мужчина ростом выше меня. Его широкое, похожее на лопату лицо чуть раскраснелось.

— Вот, испробовал новый рецепт, — сказал он. — Но главное отличие в том, что я использовал только органическую муку. Действительно, вкус совсем другой. Некоторые говорят, что никакой разницы нет, но я с ними не согласен. Или органическая мука, или ничего. Как думаешь?

Здоровяк рассуждал о выпечке с теми же интонациями, с какими выносил смертный приговор. Я не видел смысла спрашивать, как он догадался, что это я иду к дому и поднимаюсь к нему на крыльцо. Он просто это знал.

Я взял булочку и откусил кусок. В окне открывался идиллический сельский пейзаж — поле, лес… Булочка была мягкая, теплая и таяла во рту. Я жевал под пристальным взглядом Здоровяка. Проглотив кусок, я сказал, что булочки ему, бесспорно, удались.

— А что насчет органической муки?

Над этим я долго не раздумывал.

— Или органическая мука, или ничего, — сказал я.

— И еще несколько маленьких секретов, — сказал он. — Чуть меньше время выпечки и чуть больше масла. Нужна смелость, чтобы оставить в середке немножко сырого теста. И корица должна быть свежей. Да ты ешь!

Я ел.

Меня дополнительно мотивировал черный пистолет в его правой руке. Булочка была большая. Это много сдобы. Я уже наелся, но Здоровяк чуть повел рукой с пистолетом, показывая, что я должен продолжать жевать. Я сидел в фальшивом фермерском доме посреди сельской местности где-то на юге Финляндии и под дулом пистолета поедал булочку с корицей весом в полкило и размером с два кулака.

Мы не разговаривали. Естественно, я не мог говорить с набитым ртом. Но и Здоровяк молчал. Маленькая черная дырка пистолетного дула метила прямо мне в грудь. Все, что я слышал, это звуки, производимые моими собственными челюстями. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем я проглотил последний кусок булки и вытер рот. Мы смотрели друг на друга.

— Ну? — спросил он.

— Очень вкусно, — ответил я, надеясь, что использую верную терминологию. — Температура выпекания, количество масла и органическая мука в совокупности дают превосходную текстуру.

Здоровяк посмотрел на меня так, словно я был протухшей рыбиной.

— Я имею в виду, ты, наверное, хочешь мне что-то сказать. Ты же не просто так сюда приехал.

— Да, — кивнул я.

Действительно, я приехал сюда не просто так. Или меня отведут в красный сарай, или отвезут к любимому пруду Игуаны, или я пройду назад три километра до автобусной остановки своими ногами.

— У меня проблема с персоналом среднего звена, — сказал я, глядя Здоровяку в лицо, чтобы не упустить его реакцию. — Эта проблема оказывает негативное воздействие на нашу с вами договоренность.

— Под средним звеном ты имеешь в виду?..

— Я не знаю, как его зовут. В последний раз я приезжал сюда в его внедорожнике. Его друга-тираннозавра зовут А. К.

Здоровяк засмеялся. Это был совсем короткий смешок, и он очень быстро стих. Цвет его глаз я определил бы как средний между голубым и серым. На его лице глаза смотрелись, как две царапины, как будто он годами щурился, и в результате этот прищур остался с ним навсегда. Я глубоко вдохнул. И рассказал, как меня силой усадили во внедорожник, как превратили мое лицо в сиденье для голой женщины, а потом потребовали от меня пятьдесят тысяч евро, которые, на мой взгляд, должны принадлежать самому великому пекарю. Слово «пекарь» я не упоминал, но все остальное рассказал в точности так, как это произошло на самом деле.

Мы какое-то время сидели в тишине. Я надеялся, что эта тишина не закончится новым предложением угоститься булочкой с корицей. Этого я не вынес бы. Мой желудок переполнился сахаром, маслом и органической мукой до такой степени, что я испытывал боль.

— Она села тебе на лицо?

— Технически я не назвал бы это сидением, — ответил я. — Она просто… опустилась. Ненадолго. Как будто запрыгнула на велосипед, но через несколько секунд устала и спрыгнула назад.

Здоровяк ненадолго задумался.

— Это тебя взбодрит, — сказал он. Прозвучало это так, словно он обращался скорее к себе, чем ко мне. — Эта выпечка. Булочки, булочки, булочки. Доставит приятное разнообразие.

— Я не нахожу это особенно стимулирующим, — сказал я, стараясь вернуть разговор в прежнее русло. — И пятьдесят тысяч евро…

— Это я понял, — прервал меня Здоровяк, снова становясь собой. Он выпрямился на стуле, но пистолет по-прежнему держал нацеленным на меня. — У тебя есть лишние пятьдесят тысяч?

— Что? — не понял я. — Конечно, нет.

— Как дела в банке?

— Еще слишком рано для окончательных выводов. Количество выданных кредитов превысило все ожидания.

— То есть деньги уходят, но не возвращаются.

В его голосе появились пугающие ноты. В том смысле, что он звучал абсолютно нейтрально. Пугало содержание его слов.

— На этой стадии так и должно быть, — честно сказал я. — Организация операций…

— Кто-нибудь уже расплатился по кредиту?

На этот вопрос у меня был только один ответ:

— Нет. Но я этого и не ждал. Первые выплаты начнутся на следующей неделе.

— Что там насчет Парка аттракционов?

— Парка приключений. Он на грани.

— На грани чего? Он приносит прибыль?

— Да. Но минимальную.

— Короче говоря, материнская компания вполне успешна, а у банка многообещающий старт?

— Это честная оценка нынешней ситуации, — сказал я. Это была и моя оценка тоже.

Но я не совсем понимал тона, в котором мы вели этот разговор. В нем присутствовало что-то не совсем правильное. Передо мной сидел инвестор, чей капитал таял и чье будущее представлялось все более рискованным, но он выглядел так, словно это волновало его меньше всего. В любом случае я не располагал временем, чтобы размышлять над этим. Мне все еще нужно было позаботиться о…

— Что касается среднего звена, — прервал он ход моих мыслей, — просто скажем, что я обращу на это внимание.

— Что вы имеете в виду?

— Если у тебя нет пятидесяти тысяч евро, как ты заплатишь ему пятьдесят тысяч евро?

— Никак.

— И что будет дальше?

— Он покажет эти фотографии вам и…

Я хотел упомянуть Лауру, но она не имела никакого отношения ни к фотографиям, ни к этому человеку.

— …Считайте, что вы их уже видели, — продолжил я. — Так что шантажировать меня нечем.

— Я ему об этом скажу.

Неужели все действительно так просто? Но затем до меня дошло.

— И что тогда произойдет? — спросил я.

— Que sera sera. Что должно произойти, то и произойдет, — сказал он. — Выживет сильнейший. Как ты сегодня усвоил, тебе придется есть то, что тебе предлагают.

Здоровяк не предложил меня подвезти, а я его об этом не просил. Я прошел полтора километра по грунтовой дороге, потом еще полтора — по растрескавшейся велосипедной дорожке вдоль шоссе. Темнело. Деревья стояли стеной, казалось, все теснее смыкаясь друг с другом. Телефона у меня с собой не было — я специально оставил его в Парке приключений. Странное ощущение — полностью утратить контакт с внешним миром. Но в данный момент я нуждался именно в этом. Мне требовалось подумать. Уже сидя в автобусе и глядя в окно на мрачную стену леса и приближающиеся огни пригорода, я продолжал просчитывать варианты.

22

Лаура работала над четвертой, восточной стеной Парка приключений. Она перемещалась перед стеной, словно боксер, то отступая назад, то возвращаясь для следующего раунда ударов и тычков. Дети кричали; запах краски смешивался с ароматами рубленых котлет из кафе.

Время шло; я составлял все новые планы. Иногда я раздумывал, что мне делать с Игуаной; иногда пытался найти математическое решение своих проблем, но нужная ясность все не наступала. С одним исключением. Я знал, что Игуана следит за мной и выжидает подходящего момента, чтобы нанести удар. Я знал, что он где-то рядом, хотя не располагал никакими эмпирическими доказательствами этого.

Все происходило, как на быстрой перемотке.

Время шло.

Хотя время никогда не делает ничего другого. Это улица с односторонним движением. Одно из определений времени, которое мне где-то попалось, гласит: время — это постоянное и по сути необратимое движение существования событий из прошлого в будущее через настоящее. Мое внимание в этом определении привлекает слово «необратимое». Только по этой причине время должно доставляться с предупредительной наклейкой.

Я поймал себя на том, что все чаще возвращаюсь к подобным мыслям. И неважно, как много вычислений я произвожу, они не приводят к ощутимому результату. Еще я заметил, что с моими вычислениями есть проблема. Может, не совсем проблема, но все же. Во мне появилась какая-то медлительность, чтобы не сказать заторможенность. Подобное для меня в новинку и представлялось странным.

Я стоял за спиной Лауры и почему-то не мог заставить себя что-нибудь сказать. Она работала над стеной де Лемпицка.

— Привет! — наконец выдавил я.

Лаура быстро повернулась. Она выглядела немного удивленной. Я пытался вести себя естественно, как раньше. Чуть наклонился вперед, готовый обнять ее и поцеловать. Но она ко мне не подалась. Это был не поцелуй, а сухое чмоканье в щеку. Даже объятие не принесло мне радости, потому что объятия без взаимности редко доставляют удовольствие.

— Я попросила уборщиков на следующей неделе хорошенько отмыть холл, — сказала она. — В Замке приключений — еще один сюрприз. Горки пахнут прокисшим молоком. Их почистят.

Внезапно тон ее голоса стал очень деловым. Она посмотрела на Замок приключений, затем — на Большую горку, но меня не удостоила даже беглым взглядом.

— Хорошо, — машинально ответил я.

— Еще почистим Пончик, — продолжила она тем же тоном, каким говорила со мной в мой первый день в Парке. — Там такие липкие стены, что есть опасность, что дети к ним просто приклеятся.

— Спасибо, — поблагодарил я ее почти на автопилоте. — Спасибо, что приглядываешь за Парком.

— Это моя работа, — сказала она.

— Ясно, — сказал я.

Мы немного помолчали. Мне по животу как будто полоснули холодным ножом. Возникло ощущение, что я отделяюсь от собственного тела, в котором меня больше ничто не удерживает. Малоприятное ощущение.

— Я думал, может, позже мы…

— Я буду здесь допоздна, — сказала Лаура и отвернулась к стене. — Йоханна обещала сводить Туули в кино. Мне нужно закончить эту стену.

— Тогда, может, после?..

— А завтра я начну с раннего утра.

— Может, завтра?..

— У Туули занятия аэробикой.

С этими словами она вернулась к работе. Ее движения отличались точностью и быстротой; Лаура явно знала, что делает. Я по-прежнему стоял возле нее, но меня явно относило от нее все дальше, словно увлекало в открытое морское пространство.

— Следующие несколько дней у меня дел невпроворот, — сказала она, посмотрев через плечо, но не на меня. Я видел ее лицо, ее губы.

Когда мы целовались в последний раз? Спрашивать ее я не собирался.

Лаура вернулась к своей живописи. Я стоял все там же. На меня как будто дохнуло ледяным ветром. У меня зазвонил телефон. Пора. Мне почему-то было физически трудно заставить себя сдвинуться с места. Но я все-таки ушел.

— Тогда пока, — бросил я напоследок.

Лаура повернулась вполоборота и скользнула по мне взглядом.

— Пока, — коротко бросила она примерно таким тоном, каким прощаются с кассиршей в супермаркете.

Позднее в тот же день, когда Парк закрылся для посетителей, я вышел в холл и стал смотреть на фрески Лауры. Один. Я чувствовал запах свежей краски и странную боль внутри живота. Поначалу я решил, что это из-за запаха краски, но быстро понял, что краска здесь ни при чем. Стены выглядели красиво, но при взгляде на них у меня появлялось ощущение, что что-то грызет мои внутренности. Ноющая неопределенность, которая усиливалась с каждой минутой. Словно укус красивыми зубами.

В этот поздний час автобус, на котором я обычно добирался до железнодорожной станции, больше не ходил. До следующей остановки было больше километра. На дороге — пусто. Последние магазины в этой части города закрывались в десять вечера. То есть они закрылись час назад. Велосипедная дорожка тоже пустовала — в обоих направлениях. От дороги ее отделяла узкая полоска земли. Почему бы не пойти прямо посередине дороги, раз уж тут никого и ничего нет? Путь мне это не сократит и добавит рисков, связанных с дорожной безопасностью, поэтому очевидно, что ничего разумного в этом нет. Тем не менее, как часто случалось в последние дни, у меня мелькнула эта странная мысль — словно стремительно пролетела неизвестная птица. Эта птица пару раз махнула крыльями, а потом так же стремительно исчезла.

Велосипедная дорожка пошла чуть под горку, и моему взору открылся мост, а под ним — какая-то стройка. Громоздились вынутые из земли кучи грунта, между ними — залитые водой ямы. Я шел под фонарем и когда достиг самой ярко освещенной зоны, услышал его. Звук двигателя. Я заметил его потому, что он отличался от звуков машин на шоссе. Он ударил мне по ушам. Я обернулся и увидел машину, мчащуюся на большой скорости.

Машина — с одним человеком в салоне — ехала по велосипедной дорожке и направлялась прямо ко мне.

Многое может произойти за несколько секунд.

Разумеется, все я просчитать не способен, но я точно знаю, что автомобиль весом тысячу килограммов на скорости сто километров в час представляет для человека такую же угрозу, как молоток — для комара. Времени на маневры не было. Я прыгнул вправо и нырнул за поросшую травой земляную насыпь на обочине. На самом деле эта насыпь представляла собой часть стройки. Я прикинул ее высоту — сантиметров сорок; угол наклона — около сорока градусов. Этого должно хватить.

Машина вильнула за мной на обочину и передним колесом врезалась в насыпь. Взревел двигатель, и колеса поднялись над землей. Я плашмя упал на землю, стараясь в нее закопаться. Я почуял, как моей спины коснулась шина, и машина пролетела надо мной. Мне показалось, что у меня хрустнул позвоночник, а кожу со спины содрали. Меня оглушило ревом, как будто прямо у меня над ухом пролетел реактивный самолет. Сейчас это единственное, что имело значение. То, что над головой у меня — машина.

Только когда она пролетела дальше, я приподнял голову.

И сразу увидел: что-то случилось. Положение колес над насыпью находилось в прямой корреляции к скорости и массе машины. Никаких вычислений не требовалось: результат был прямо передо мной. Машина дернулась, тут же перевернулась вверх тормашками и все на той же скорости заскользила вперед. Мне даже показалось, что она ускорилась. Она была похожа на огромные фантастические сани, летящие прямо на стройку. Она влетела в цель с такой точностью, как будто долго тренировалась.

Яма подошла ей почти идеально.

Крыша ухнула на дно ямы, и машина замерла, словно притянутая гигантским магнитом. Я встал — сначала на четвереньки, затем — на колени, наконец — на ноги и попытался понять, что передо мной. Двигатель заглох, фары погасли. Настала тишина — такая же, как была секунду назад.

Вообще все было точно таким же, как секунду назад. За исключением одной детали: в пятидесяти метрах лежала перевернутая машина, самый гигантский из существующих в мире жуков, которого перевернули на спину и столкнули в лужу.

Спина у меня горела — и снаружи, и внутри. Сердце колотилось так быстро, что я заставил себя сглотнуть и задышать ровнее. Все, что я мог, — это стоять на месте. Ценой огромного напряжения воли мне удалось убедить себя, что я жив и что угроза миновала. Все это время я смотрел на машину, не способный переварить увиденное.

Повинуясь инстинкту, я побежал к машине. Ноги у меня болели и почти не гнулись после отхлынувшего адреналина. Чем ближе я подбегал к машине, тем яснее видел, насколько идеально она вписалась в яму. До краев ямы с каждой боковой стороны машины оставалось сантиметров по двадцать пять, с концов — и того меньше. Я подошел к краю ямы и заглянул вниз. Сначала я ничего не увидел.

Рука, плотно охваченная рукавом спортивного костюма с тремя полосками, грозила мне кулаком.

Значит, за рулем сидел А. К.

Разумеется, водительская дверь не откроется. Яма глубокая и узкая, а вода быстро поднималась, выплескиваясь за ее неровные края. А. К. застрял в машине. Ремень и подушка безопасности зафиксировали его на месте. Он негодовал. Я подумал, что еще в тот первый раз ему наверняка очень хотелось меня задавить.

Из-под воды в последний раз показался кулак.

И тут же исчез в глубине ямы, докуда не достигал свет фонаря.

Я обошел машину и других пассажиров не обнаружил.

А. К. в «БМВ» был один. Я огляделся по сторонам. Никаких машин, ни одного человека — только длинный широкий след шин, сначала на велосипедной дорожке, затем на гравии, затем, точкой над i — перевернутая вверх дном разбитая машина.

Спина у меня болела так, что я понял: мне надо или срочно лечь, или начать двигаться. Я думал об этом не больше секунды. Понятно, что ни А. К., ни мне, ни кому бы то ни было еще не принесет никакой пользы, если я разлягусь рядом с машиной.

Я сделал несколько глубоких вдохов и двинулся вперед.

23

— Ребенок сломал ногу.

На лице Эсы было выражение такого страдания, как будто ногу сломал он. Он подбежал ко мне, запыхавшийся. Ноги у него работали нормально. Я держал в руке сломанную ступеньку из Замка приключений. Положив ее на пол, я последовал за Эсой в холл. Я только что приехал на работу, снова с большим опозданием, после практически бессонной ночи. Когда я ненадолго отключился, на меня навалились кошмары — за мной гнались дорогие немецкие автомобили, а из заполненных водой строительных ям вздымались и злобно грозили мне огромные кулаки. С каждым шагом спина отзывалась болью, как будто по ней колотили дубиной. Тем не менее, сегодня я решил уделить внимание физической работе. По двум причинам. Во-первых, я надеялся, что это позволит мне собраться с мыслями. Во-вторых, Кристиан, обязанный следить за техническим состоянием Парка, снова подменял в билетной кассе Венлу и не мог починить сломанную ступеньку.

— Что произошло? — спросил я, с трудом поспевая за Эсой.

— Боюсь, нарушение протокола наблюдения, — ответил он. — Этот маленький спецназовец забрался на стену возле Ружей-тромбонов и упал оттуда. Наверное, хотел подавить противника превосходящей огневой мощью. Достойная уважения бойскаутская подготовка, но подкрепления вовремя не подошли.

— Скорую вызвали?

— Да, но я сказал им, чтобы не торопились.

Я не ослышался?

В холле кишели орущие и носящиеся туда-сюда клиенты, переполненные энергией нового утра.

— Что?

Эса повторил сказанное.

— Господи, но почему?

— Я сделал ему перевязку в полевых условиях. Мать и отец раненого оказали ему первую помощь.

За Зеркалом «Банан» мы резко свернули налево, в зал, где родители могли посидеть и расслабиться, пока детишки играют. В правой нише на одном из диванчиков лежал мальчик. В свете случившегося он выглядел абсолютно нормально, за исключением испуга и следов слез на лице. Что касается родителей…

— Кто за это ответит? — взревел отец, вскакивая на ноги. Примерно моего возраста, с короткими темными волосами, аккуратно зачесанными на правую сторону. На нем был темно-синий свитер с логотипом на груди, изображающим игрока в поло. У матери были длинные светлые волосы. На ее белой водолазке красовался тот же силуэт, замахивающийся клюшкой. Глаза и все лицо у нее покраснели. Она была взволнована.

— Ответит за что? — искренне поинтересовался я.

— За ногу Джулиуса, — ответил отец, указывая на мальчика.

Я убедился, что Эса все сделал хорошо. Ногу ребенка плотно обхватывали бинты; под ними виднелась импровизированная металлическая шина — одно из Ружей-тромбонов.

— Если Джулиус несовершеннолетний — а, судя по всему, так и есть, — заговорил я, — то полагаю, что за него и за его ногу отвечают родители.

Отец затряс головой, как будто только услышал нечто невообразимое.

— Я хочу поговорить с директором, — сказал он.

— Я директор, — ответил я.

— Вызовите полицию! — потребовал он.